Публикации канала «Книжная полка|Рассказы и истории»

В жapкий летний полдень, когда разморенное ceло попряталось в тень, Иван Макарыч отпpaвился в путь. Время было выбрано не случайно, жена его, Любовь Николаевна в быту и всю жизнь Любушка, мирно похрапывала в дальней прохладной комнате, улыбаясь во сне и смешно положив ладошку под щеку, совсем как в далёкой юности. Так что плaнам Иван Макарыча никто помешать не мог, даже вечно лающий Полкаша вышел из будки, вяло повилял хвостом и спрятался обратно. Иван Макарыч задyмал сделать супруге сюрприз, в прошлый свой визит в сельский магазин он заприметил флакончик духов, самый простой, без изысков, с нежным запахом ландыша в зелёной коробке с картинкой цветка. Пока Любушка выбирала конфеты для внуков, он в соседнем отделе рассматривал рыболовные крючки, тут его взгляд и зацепился за духи. Они с Любушкой жили скромно, помогали по мере возможности детям, откладывали деньги на похороны. Не бедствовали, нет, но и излишеств не могли себе позволить, давно махнув на себя рукой, есть-пить, надеть на себя есть что и ладно. А тут духи, любимые Любушкины, брешь в семейном бюджете, но как устоять перед соблазном побаловать жену? Вот и изъял Иван Макарыч средства на покупку духов из похоронных денег, справедливо полагая, что в случае чего на земле не оставят, все равно зароют. Любушка спала, и снились ей цветные сны: вот Ванечка её домой с работы вернулся, в руках ромашки вперемешку с васильками, протягивает букет, обнимает, а цветы пахнут ландышами, как те духи, что Иван привез из командировки много-много лет назад. «Надо же, столько прожито, а помнится именно это», – удивилась во сне Любушка. Хотя какое диво? Иван всегда был внимательным к ней. Замечает, когда устала, чувствует её настроение, нежен, как в первые месяцы знакомства. «Давно, давно мечтал он о наборе каких-то особо закаленных крючков, надо купить, обязательно купить ему», – думала в полудреме почти проснувшаяся Люба. «Денег из похоронных возьму, точно, успеем ещё накопить!». С этой мыслью Люба проснулась. Прошла на кухню, Ивана дома не было, из окошка увидела – носит воду в баню. На кухонном столе стояла знакомая коробка, источая нежный аромат ландышей, её любимые духи. Автор: Зa окoлицей 👇👇

Баба Вера присела у окошка. На улице ярко светило солнце. Казалось, что на улице тепло, а если выйти — минус двадцать. Только идти старушке некуда. Подруги все померли. Дети давно по городам своими семьями живут, внуков дождались. Вот и коротает баба Вера остаток жизни в деревне. Рада, что при памяти еще, да на своих ногах. Сама воды из колодца носит, печь топит, в магазин за хлебом ходит. Пока она никому ни в тягость. Тихо за окном. Ни одной живой души не видать. Спит еще село. — Да уж! Ленивый нынче народ стал. На всем готовом живут. Коров перестали держать, сено не готовят на зиму. А зачем? Молоко из города везут в пакетах. Все на машинах. То ли раньше — вспоминала баба Вера — Сядем затемно с Иваном на телегу и едем за реку за сеном. Морозы первые ударили. Я зароюсь в сено, чтоб не так зябко было и гляжу на Ваню. А у него даже усы инеем покрылись. Бегут лошадки резво по наезженной дороге. Сено надо до снега вывезти. — Вера, не замерзла ты? - спросит Иван ласково, а я в ответ только головой покачаю — Ресницы у тебя словно у снегурочки. За рекою стога стоят. Иван с телеги спрыгнет и впереди коней идет по тропе. До чего же ловкий у нее муж был! Работник хороший, лучший печник и плотник во всей округе. А любил ее как крепко! Перекидаем с ним быстро сено в подводу, упаримся. Тулупы свои на лошадей накинем, присядем на минутку передохнуть. Я еды, с вечера приготовленной, достану. Вокруг такой простор широкий! Глядеть ни наглядеться! До того на душе хорошо, что слезы наворачиваются. Иван думал, что это от мороза, а я от счастья плакала. Отдохнем и назад собираемся, чтобы лошади не замерзли, да и самим зябко. — Трогаемся! — скомандует муж. В деревню возвращаемся медленно. Телега нагруженная, не ровен час сено повалится. Домой к обеду приезжали. Воз на дворе оставляли. Иван лошадей на конный двор отводил, а я в дом к печке спешила. Там уж в чугунке и щи подоспели. В русской печке все вкусно получается, а дух в избе стоит — аж слюна течет! А хлеб какой! Теперь такого нет. Дождусь хозяина, дети из школы прибегут. Сядем всей семьей обедать. Кажется ничего вкуснее не ела больше! Иван глянет на меня, засмеется: — Ишь, раскраснелась как в тепле! Ненаглядная моя! Ребятишки у нас хорошие росли. От работы никогда не отлынивали — все в папку. Воды мне наносят, дров наколют. Хвалила я их, а они еще больше старались. Дочка тоже умница. По дому мне хорошо помогала. Жалко только, что судьба у нее нелегкая. Муж пьяница оказался. Живет с ним, не бросает. Говорит: — Не могу, мама, его выгнать. Совсем пропадет. Не хочу грех на душу брать. Такая вот совестливая моя дочка. Сама на себя крест повесила и несет, а другие разводов не боятся. А я бы пьяницу не терпела в доме. Я в молодости бунтарский характер имела. Это сейчас степенная стала к старости. А дочка видно в мужа пошла — мягкая и покладистая. Иван детей по доброму воспитывал, ни разу пальцем не тронул. Сыновья хорошо живут. К себе меня зовут. Не хочу пока никуда. Как дом брошу? Тут вся жизнь прошла моя. Пока силы есть — справляюсь, огород содержу. Все у меня есть. Не хочу родные места покидать. Куда от могилы мужа поеду на старости лет? Зимой, конечно, тоскливо, а летом не до скуки. Да и соседи не бросают. Опять же, дети в гости приезжают с внуками. Баба Вера вздохнула. — Мы с Иваном хорошо жизнь прожили. Богатства особого не имели. А к чему оно нам? Дети всегда сыты были и одеты. А что еще надо? На тот свет с собой ничего не возьмешь. Верно? Как Ваня мой помер — вся деревня пришла его проводить в последний путь. Плакали люди. До сих пор его добрым словом поминают. Печки в домах и до ныне стоят. Его умелых рук дело. Над деревенскими домами вился голубоватый дым и уходил в голубое, зимнее небо. — Доброе наследство после себя оставил мой Ваня людям. Пойду дров принесу. Прохладно в доме. Автор: Алëна Седова

Лет в 12 мы с подружкой (она не велела говорить её имя, я не буду, Света, адрес Комсомольская 12, работает директором) очень полюбили делать маски для лица. Ну всякие такие полезные. Особый акцент мы делали на омоложение и подтяжку, потому что в 12 лет это важно. После десяти лет женское лицо претерпевает страшные изменения, у меня лично усы стали расти цвета пшеницы, но не будем щаз о гусарском. А что лучше всего омолаживает старое детское лицо? Светка у нас была прогрессивная и сразу стала шептать мне на ухо про что-то там из мужчин и китов, моё ухо сразу побагровело и отвалилось от стыда и восторга. - Но яичный белок тоже подойдёт. - снисходительно сказала Светка, прилепляя обратно моё ухо на жвачку. Яйца в доме были. Правда, немного, потому что куры были в шоке от девяностых. Сидели в огромных клипсах и малиновых лосинах и отказывались плодоносить и колоситься. Но нам хватало и одного яйца. Главное, было отделить желток от белка, а то никакого омоложения не получится. Это ж как живая и мертвая вода, понимание иметь надо. Желток даёт обратный фефект. Сразу все начинает волочиться по асфальту, особенно когда вам 12. Такая девочка-шарпей получается. Мы благоговейно помещали волшебный белок в блюдечко, тыкали в него по очереди пальцами и размазывали по лицу. С лица начинали свисать противные холодные сопли и надо было срочно бежать к вентилятору на просушку. Через пару минут лицо белок высыхал и натягивал лицо как барабан. Тут главное было не ржать, поэтому мы не смотрели друг на друга. Но в конце концов, конечно, начинали ржать и держать лицо руками, чтоб не треснуло. Но оно всегда трескалось. Но кожа все равно была очень гладкой и упругой. Да вообще весь организм такой был вместе с задницей, хотя её никто ничем не мазал. Вот какие хорошие продукты были в те времена! А сейчас что? Мажь не мажь, белком, желтком, никакого толку. Выветрились все витамины молодости из нынешних яиц, клонированное все. Куда жалобу писать не знаю. Кто у нас по яйцам главный? Автор: Зоя Арефьева

— То есть ты извиняешься не за то, что двенадцать лет выдавал мои деньги за свои, — медленно сказала она. — А за то, что я это показала. — Да не цепляйся ты к словам! — Я не цепляюсь. Я уточняю. — Вер, ну мы взрослые люди. — Он развёл руками. — Какая разница, кто платит, если живём вместе? Зачем это выносить? В субботу, кстати, у Люськи день рождения. Поедем, помиримся со всеми, всё забудется. — И совершенно машинально, привычно, как двенадцать лет подряд, протянул через стол ладонь. — Ты карту дай, я цветы возьму и коньяк. Ладонь лежала на клеёнке. Открытая. Как в воскресенье лежала ладонь свёкра с ключами. Вера посмотрела на эту руку и поняла, что сейчас решается не про машину, не про квартиру и даже не про Славу. — Нет, — сказала она. — Что «нет»? — Карту не дам. И к Люсе не поеду. — Из-за трёх тысяч?! — Не из-за трёх тысяч. Я тебе переведу, сколько скажешь, и на подарок, и на такси. Но карту я тебе больше не дам никогда. Ни у калитки, ни в магазине, ни при куме. Потому что двенадцать лет мы это делали не для того, чтобы тебе было удобно платить. А для того, чтобы всем казалось, что платишь ты. Вот в этом я больше не участвую. Слава долго молчал. Потом сказал единственное, что ещё мог сказать: — Значит, гордость тебе дороже семьи. — Значит, — согласилась Вера. Сумку он собрал в тот же вечер. Не скандалил, даже дверью не хлопнул — аккуратно сложил ботинки в пакет, чтобы не пачкать. У порога обернулся. — Одумаешься — звони. — Ты тоже. Через месяц позвонила Нина Егоровна. Начала издалека, про давление и про то, что огурцы в этом году не задались. — Вер, ты бы его забрала, а? Ну сколько можно. — Он взрослый человек, Нина Егоровна. Захочет — придёт. — Да ты пойми, он же дома сидит! — не выдержала свекровь. — Я ему говорю: Слава, объект-то твой когда закончится? А он: мам, заказчик тянет. Я говорю: Слава, я на пенсию хлеб покупаю и лекарства, а ты мне четвёртый месяц... — Она осеклась. — Четвёртый месяц, — повторила Вера. — Я не в том смысле. — Я поняла, в каком. — Он же мужик, Вера. Ему тяжело. — Ему тяжело, — согласилась Вера. — И мне двенадцать лет было тяжело. Только про меня тостов никто не говорил. Свёкор позвонил отдельно, недели через две. Подышал в трубку и сказал: — Верочка. Ты, это... папку забери. Она у меня в серванте лежит. Я её больше не читаю. — Заберу. — И вот ещё что. — Пауза. — Ванная-то хорошая получилась. Плитка светлая. Нина каждый день радуется. — На здоровье, Пётр Афанасьевич. Больше он ничего не сказал, но и «мы тебе всё дали» тоже больше не говорил. Кредит на цех банку одобрили в конце августа. Печь привезли в сентябре, тестомес — через неделю, и Вера впервые за три года смогла взять два больших заказа на одну субботу. Машина осталась стоять во дворе, ключи Слава оставил на тумбочке в прихожей; переоформлять ничего не стали — куплена в браке, значит общая, и оба это знали. В сентябре к ней в цех пришла Люся. Просто пришла, в халате поверх футболки, и сказала, что если нужны руки — она умеет и месить, и упаковывать, и вообще ей надоело мыть зелень за всех. — А Гена что? — А Гена калитку доделал, — сказала Люся. — В августе. Представляешь, доделал. Слава иногда звонит. Спрашивает, как дела, рассказывает, что заказчик наконец рассчитался, что присматривает съёмное поближе к объекту. Иногда в голосе слышно, что он ждёт, когда она скажет «приезжай». Вера не говорит. — Мам, — спросила как-то Настя, — а если он вернётся? Пустишь? — Не знаю, — честно сказала Вера. — Может, и пущу. — Мам! — Пущу или нет — это ещё посмотрим. А вот карту я ему у калитки больше не отдам. Никогда. В духовке пикнуло. Вера надела прихватку и пошла доставать коржи. Автор: Tetok. Net

До остановки было двенадцать минут по грунтовке, и Вера прошла их в босоножках, глотая пыль от каждой машины. Настя шла рядом и молчала, за что Вера была ей благодарна больше, чем за любые слова. Слава позвонил, когда они уже стояли под козырьком. Вера сбросила. Он позвонил ещё раз. Она выключила звук. В маршрутке дуло из щели в потолке, и это было счастье. Вера сидела у окна, смотрела на серые от жары поля и вдруг поняла, что дышит. Просто дышит, полной грудью, без этого мелкого придерживания воздуха, которое она за двенадцать лет перестала замечать, как перестают замечать тесную обувь. — Ты как? — спросила Настя. — Хорошо, — удивлённо сказала Вера. — Мне, кажется, хорошо. Дома она сняла босоножки в прихожей и постояла босиком на плитке — холодной, потому что весь день квартира стояла с закрытыми шторами. Потом выпила три стакана воды подряд. Настя поставила чайник, но чай они так и не заварили. Сидели на кухне в темноте, свет включать не хотелось. — Мам, а ты чего вообще молчала столько лет? — Я не молчала. Я его берегла. Мне казалось, это одно и то же. — И что тебе с этого? — Знаешь, что самое обидное? — Вера повернула стакан в руке. — Я двенадцать лет думала, что я его прикрываю. Что ему тяжело, а я сильная, я вытяну. А он под этим прикрытием людям рассказывал, какой он молодец. И я стояла рядом и кивала. Ночью она долго не спала. Не от переживаний, а от странного ощущения, что завтра никому ничего не надо объяснять. В час встала, пошла на кухню и съела кусок того самого «Птичьего молока» — Настя отрезала на даче и увезла в контейнере. Торт был хороший. Слава ночевал у матери. Звонил каждый день, и каждый раз разговор шёл по одному кругу. — Ты хоть понимаешь, что натворила? — Понимаю. — Отец с воскресенья со мной не разговаривает. — Это между вами. — Это из-за тебя! — Слав, — сказала она на второй день. — Отец с тобой не разговаривает не потому, что я показала бумажку. А потому что ты ему двенадцать лет рассказывал, какой ты добытчик, и он тебе верил. Я тут просто рядом стояла. — Ты стояла и молчала. Значит, соглашалась. — Значит, соглашалась, — не стала спорить Вера. — Это я с себя не снимаю. Позвонила Люся. Неожиданно, вечером, без предисловий. — Вер. Ты извини, что я про печенюшки. Я не знала. — Да ладно. — Нет, ты слушай. Я двадцать три года с Геной живу. Гена у меня «мастер на все руки», у него калитка вон с одиннадцати утра лежит. А работаю я. И мать моя всю жизнь считала, что отец нас кормил, хотя она сама в две смены на ткацкой отстояла. — Люся замолчала. — Короче. Извини. И положила трубку, не дожидаясь ответа. В четверг Слава приехал домой. С цветами — семь роз из палатки у остановки. Постоял в дверях. — Можно? — Заходи. Квартира в браке куплена, она и твоя тоже. Он сел на кухне на своё место. Помолчал. И надо отдать должное — начал правильно. — Вер, я был неправ. Кричать не надо было, перегнул. Ты столько для семьи сделала, я не слепой. И родителям я сказал, что ванную делала ты. Всё сказал. — Спасибо. — И знаешь... я подумал. — Он потёр лицо ладонями. — Мне ведь правда стыдно было. Мне с восемнадцати лет вбивали, что мужик — это тот, кто приносит. А я не приношу. Не потому что не хочу, ты же знаешь, какой год. Ну вот я себя и... придумывал немножко. Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тянется навстречу. Двенадцать лет — это двенадцать лет. Это его ботинки в прихожей, его храп, его руки, которые в позапрошлом году два месяца выносили её маму на прогулку, когда та сломала шейку бедра. Это тоже было. — Слав, я тебя не осуждаю. — Вот и хорошо. Вот и давай тогда, — он оживился, — давай закроем тему. Живём как жили. Только... Вер, давай договоримся. При родне про деньги — никогда. Вообще никогда. Дома хоть каждый день считай, я всё подпишу. Но при людях — не надо. Просто не усложняй. Вот оно. Вера налила ему чай и села напротив.

На заднем сиденье лежала синяя папка на резинке. Вера собирала её всю неделю: в понедельник она собиралась прямо из цеха, не заезжая домой, ехать в банк. Банк на кредит для ИП требует раскрыть всё, что уже висит: справки, кредитные договоры, графики, выписки. Всё лежало по порядку, потому что Вера всё в своей жизни делала по порядку — кроме одного. Она взяла папку и вернулась на веранду. Стол уже перешёл в ту стадию, когда общий разговор распадается на маленькие. Гена ел торт. Слава рассказывал куму, как он «клал плитку в санузле у стариков, всё сам, в одиночку, за три выходных». Вера подошла к своему месту, положила ключи от машины на клеёнку перед свёкром и открыла папку. — Пётр Афанасьевич, — сказала она спокойно, — подарок хороший. Только я его не возьму. — Это ещё почему? Она достала один лист и положила рядом с ключами. Обычный банковский лист с таблицей. — Это график по автокредиту. Заёмщик — Кузнецова Вера Николаевна. Восемнадцать тысяч четыреста в месяц. Осталось двадцать семь платежей. Я за эту машину до двадцать восьмого года платить буду. На веранде стало очень тихо. Только за забором кто-то заводил триммер. — Вера, — тихо сказал Слава. — Убери. Она не убрала. — И квартиру не Слава брал, — сказала она так же ровно, ни на кого не повышая голос. — Ипотеку дали мне, потому что у меня подтверждённый доход, а у Славы бригада без справок. Платёж сорок одна двести, платить ещё три года. Взнос — два миллиона, с моей однушки, которая была у меня до брака. По закону квартира общая, я это прекрасно понимаю и никому её не выпихиваю. Я вам это говорю только затем, чтобы вы больше не дарили мне моё. — Ты чего несёшь? — Пётр Афанасьевич придвинул папку к себе, резко, как отбирают у ребёнка. — Это что за бумажки? Слав, что она... И вытянул следующий лист. Просто верхний, какой попался. Это был договор с плиточником Русланом. Ванная, четыре квадрата, февраль прошлого года, сто семьдесят шесть тысяч. Ниже — приложенные чеки. И в каждом чеке последние четыре цифры карты, которая сейчас лежала в заднем кармане Славиных джинсов. Свёкор читал долго. Он был из тех, кто читает бумаги медленно и всерьёз, потому что тридцать лет расписывался в путевых листах. — Нина, — сказал он наконец, не поднимая головы. — А кто нам ванную делал? — Славик, — сказала Нина Егоровна. — Славик делал. — Тут написано Кузнецова. — Пап, — сказал Слава. — Тут написано Кузнецова, — повторил Пётр Афанасьевич. Дальше было то, чего Вера не ожидала. Она думала, будет стыд. Она даже приготовилась ему помочь — сказать, что все живут как могут, что деньги общие, что ничего страшного. Слава встал так, что скамейка проехала по доскам. — Ты чего добилась? — сказал он громко. — Ты чего сейчас добилась, а? При отце. При куме. При Зинаиде Павловне. — Слав... — Тебе дома места мало было? — он уже кричал. — Двенадцать лет молчала — и на юбилее прорвало? Поговорить не с кем? Ты понимаешь, что ты сделала? Меня же завтра весь посёлок обсуждать будет. Меня мужики спросят — я что скажу? — Скажешь правду, — сказала Вера. — Правду! — он засмеялся, некрасиво. — Ей правда нужна. Мне перед людьми стыдно, ты это понимаешь? Стыдно! — За что стыдно? — спросила она. — За то, что я плачу? Или за то, что теперь про это знают? Он открыл рот и не нашёл ответа. Ей на секунду стало его жалко. Ровно на секунду, потому что тут вступила Нина Егоровна. — Ты сына при кумовьях опустила, — сказала свекровь, и голос у неё был не плаксивый, а железный. — Ты понимаешь, что ты мужику сделала? Мужику так нельзя. Он тебе этого не простит, и правильно сделает. Деньги — это тьфу, деньги приходят и уходят. А ты ему лицо порвала. — Мама, — вдруг сказала Люся. Тихо. — Мам, подожди. — Что «подожди»? — Ничего, — Люся смотрела в стол. — Ничего. Настя уже стояла рядом с матерью, держа её сумку. — Мам, поехали.

— Потому что праздник. Потому что человеку семьдесят пять. Потому что я не хочу, чтобы из-за меня старику юбилей испортили. — А из-за него тебе двенадцать лет можно портить? Вера не ответила. Из-за угла вышел Слава с шампурами, довольный, красный, в мятой рубашке. — Настюх, приехала? Молодец. Иди мясо пробуй, я сегодня в ударе. — Дядь Слав, — сказала Настя ровно, — а вы деду скажете, что ипотеку мама платит? Слава на секунду завис. Потом засмеялся и хлопнул её по плечу шампуром плашмя. — Ой, начинается. Бухгалтерия приехала. Настюх, ну не сегодня, а? Не бери в голову, они старые люди, они по-другому не умеют. И ушёл к мангалу. — Слышала? — сказала Настя. — Второй раз за день одно и то же. Мам, он не на твоей стороне. Он на своей. К пяти жара сдалась, стало просто душно. Мужики говорили про рыбалку, потом про цены, потом про то, что раньше строили на совесть. Гена вспомнил, как в девяносто восьмом чуть не купил гараж. Зинаида Павловна рассказала про внука, который поступил. — А вы, Верочка, где трудитесь? — спросила она. — У меня кондитерский цех. Небольшой. — Она тортики печёт, — пояснила Люся. — Хобби такое. Красиво очень. — Хобби — это хорошо, — одобрительно сказал кум Валера. — Женщина должна быть при деле, чтобы дурь в голову не лезла. Слав, а вы в эту квартиру в каком въехали? — В двадцать первом, — Слава отложил вилку. Вера сразу поняла, что сейчас будет. Она эту историю знала наизусть, как знают припев. — Тяжело было? — Валер, я тебе так скажу. — Слава откинулся, вытер руки. — Я эту двушку с нуля поднял. С нуля. Ни родители не помогали, никто. Взнос собрал, бегал как савраска, потом стены голые — я сам всё, полы, электрика, кухню сам собирал. Мужики знают, что такое квартиру с бетона поднимать. — Ну молодец, — уважительно сказал кум. — Молодец, чего. Взнос был два миллиона от Вериной однушки, в которой они до этого и жили семь лет. Полы клал Руслан. Кухню собирали сборщики из мебельного за две с половиной тысячи, и Слава на них потом ругался, что верхний ящик повесили криво. У Веры пикнул телефон: банк напоминал про завтрашнее списание. Уведомление за сутки она поставила сама, чтобы не забыть переложить деньги с расчётного счёта. Слава, не глядя, взял её телефон со стола и перевернул экраном вниз. — Убери, а то трезвонит, отца отвлекает, — сказал он мягко и погладил её по руке. Со стороны это выглядело как забота. Торт вынесли в семь. Пётр Афанасьевич долго рассматривал мастичный руль, потом сказал, что у него на ЛиАЗе руль был больше, и все засмеялись. Задули свечи. Люся сказала речь про то, что родители — это святое. Нина Егоровна всплакнула. А потом свёкор постучал ножом по бокалу и встал. — Так, тихо все. У меня объявление. Мы тут посовещались... — он подмигнул сыну, — и решили. Славка Верочке машину отдаёт. Насовсем. Дарим, значит. Вер, иди сюда. Вера не поняла. Посмотрела на Славу — тот сиял и уже доставал из кармана ключи. — Иди, иди, — подтолкнула её Люся. Она встала. Ноги были чужие. Свёкор взял её за руку, вложил в ладонь ключи и накрыл сверху своей, торжественно. — Носи на здоровье. И запомни, дочка: мы тебе всё дали. Всё, что могли. И квартиру, и машину, и Настьку твою подняли, хоть она нам и не кровная. Ты только сына нашего береги и не пили его. Мужика беречь надо. Веранда захлопала. Кум Валера крикнул «горько», Люся на него зашикала. Зинаида Павловна опять сложила руки. Настя со своего края смотрела на мать не мигая. — Вер, ну скажи что-нибудь, — толкнула её Люся. — Спасибо хоть скажи. Ключи в руке были горячие от чужой ладони. — Спасибо, — сказала Вера. — Вот и умница, — сказал Пётр Афанасьевич и сел. Слава наклонился к ней и шепнул на ухо, довольный собой до затылка: — Ну ты видишь, как отец тебя любит? Не бери в голову, что он там про «дали». Он же от души. Не бери в голову. Сегодня он сказал это уже третий раз. Она вышла к машине как будто за сумкой. Постояла минуту, взявшись за раскалённую крышу. В салоне пахло горячим пластиком и вчерашним кремом.

— Верунь, ты чего не ешь? — толкнул её в бок Слава. — Ем, — сказала Вера и положила себе холодца, который есть не собиралась. Встала она в четыре. Не потому что героиня, а потому что мастика в жару капризная: с утра ещё лепится, к обеду плывёт. К половине седьмого торт стоял в холодильнике, к семи была нарезана ветчина, к восьми Вера успела списаться с Танюшкой из цеха, у которой в понедельник выходило двадцать капкейков на выпускной. — Ты бы поспала, — сказал Слава, выходя на кухню в майке и трениках. — Тебе никто медаль не даст. — Мне медаль не нужна, мне нужно, чтобы торт доехал. И ещё в понедельник в банк, у меня документы недособраны. — Какой банк? — Слав, я тебе неделю говорю. Кредит на печь и тестомес. Девятьсот тысяч. — А, ну да, ну да, — сказал он в телефон. — Ты только сама всё это тащи, я в ваших духовках не понимаю. Ехали час двадцать. На въезде в садоводство Слава сбавил, свернул к забору, заглушил мотор и повернулся к ней. Вера уже знала, что будет дальше, и заранее полезла в сумку. — Дай карту, — сказал он. — Слав. — Ну Вер. Отцу семьдесят пять, один раз в жизни. Что я, при куме буду у жены деньги просить? — Ты не просишь, ты берёшь. — Тем более, — обрадовался он. — Значит, всё нормально. Она достала карту и отдала. Он сунул её в задний карман джинсов, потянулся и поцеловал Веру в висок — быстро, тепло, как целуют, когда правда любят. — Ты у меня золото, — сказал он. — И это... ты там про ипотеку не начинай, ладно? Отец старый, ему приятно думать, что сын человек. — А сын не человек? — Не усложняй, — попросил Слава и вышел из машины. Пока мужики жарили шашлык, женщины на летней кухне резали и раскладывали. Люся, Славина сестра, мыла зелень и всё время поправляла ножом сползающие листья. — Вер, а торт ты сама пекла или заказывала? — Сама. — Слушай, а зачем тебе это всё вообще? — Люся стряхнула воду. — Тебе пятьдесят один. Ну ладно бы нужда. А так — Слава зарабатывает, чего ты по подвалам сидишь с четырёх утра? — Мне нравится. — Ой, «нравится», — фыркнула Нина Егоровна, пересыпая в салатник сухарики. — Нравится ей. Ты Славику лучше рубашки погладь, он в мятом ходит. — Он в мятом ходит, потому что гладить не любит, — сказала Вера. — Я глажу, он мнёт. Это отдельный вид спорта. Люся хихикнула и тут же посмотрела на мать. — Ты не остри, — сказала Нина Егоровна. — Мы тебе плохого не желаем, мы наоборот. Вот скажи, Вера: сколько ты со своих печенюшек имеешь? Тысяч тридцать? Вера открыла рот и закрыла обратно. Со своих печенюшек она имела в хороший месяц под двести чистыми, в плохой — восемьдесят. Про плохие месяцы дома знали, про хорошие — нет, потому что про хорошие Слава просил не говорить. — По-разному, — сказала она. — Вот именно, — удовлетворённо кивнула свекровь. — По-разному. А у Славика бригада. Бригада — это стабильность. Бригада стояла в простое с ноября по апрель, в мае взяла один объект и до сих пор с него не съехала, потому что заказчик тянул с деньгами. Но Вера промолчала: торт в холодильнике, до тоста два часа. Потом она вышла в сени, и Слава как раз шёл мимо с тазиком мяса. — Твоя мать спрашивает, сколько я зарабатываю. — И что ты сказала? — «По-разному». — Умница, — искренне сказал он. — Не бери в голову, она просто такая. Настя приехала к двум, на электричке, с букетом и коробкой конфет. — Мам, у тебя лицо, — сказала она сразу. — У меня жара. — У тебя лицо, я его знаю. Что опять? Они отошли к калитке, которую Люсин Гена разобрал в одиннадцать утра и пока только разложил детали на траве. — Ничего. Дед Пётр тост сказал. — Какой? — Что мне повезло в хорошую семью попасть. И что Славик меня в люди вывел. Настя посмотрела на неё, потом на дом, потом опять на неё. — Мам. Ты серьёзно? Ты квартиру платишь. Ты машину платишь. Ты им ванную сделала, они в ней каждый день моются. Ты мне на свадьбу давала, между прочим, не он. — Настя, тише. — Почему тише? Мам, почему всегда тише?

К пожилому отцу дочь пришла, чтобы сделать генеральную уборку. Нездоровилось отцу, лежал под пледом на диване. Работы много. Известное дело – пожилой в квартире. С ногами проблемы, ходит медленно, с трудом. Мыла дочь, с отцом разговаривала: «Знаешь, лет пятнадцать ничего не читала. Всегда некогда. Недавно подумала, что напрасно лишила себя радости. И окунулась в детективы. Это твоя заслуга. Помнишь, как читали? Книжку прочитаешь, мне отдашь. Потом обсуждали, спорили. Вот время было». Пожилой отец лежит и улыбается: «Я до сих пор читаю. В библиотеке прошу. Раньше часто брал, а сейчас ноги не те. Все больше дома». Дочь окна помыла: «Ты мне часы подарил, когда шестнадцать исполнилось. Они много лет хранились в шкафу – как память. И я точно знала, что не ходят. А вчера достала, повертела, покрутила – пошли! И так хорошо. Представляешь, папа, надела на руку, так всю субботу и не снимала. Помню, так радовалась, когда ты подарил». Старенькой отец сказал, что тогда премию дали – вот и купил: «Две недели от тебя подарок прятал. Положил в валенки. Знал, что не сунешься». Дочь пошла на кухню – обед готовить. Двери оставила открытыми, чтобы разговаривать. Чистила картошку, крикнула: «Завтра на рынок собираюсь. Куплю тебе черную смородину. Это витамины, папа. Заморозишь – и будешь зимой морс делать или просто так – с сахаром». Приготовила пюре, котлетка куриная на пару: «Сможешь, папа, подняться? Или принести»? Помогла сесть: «Ешь, папа, не торопись. Положи рядом телефон, в любое время звони. А я завтра после рынка сразу к тебя. С ягодой. Что еще принести? Впрочем, не напрягайся. В холодильнике еще раз посмотрю. Молоко обязательно, кефир тоже. Свежий хлеб нужен. Завтра, папа, еще приготовлю, не голодай, хорошо? Лучше будет – по комнате походи. Да, чуть не забыла, в восемь вечера по «Культуре» концерт. Обязательно посмотри. Где у тебя пульт? Смотри, папа, вот здесь будет лежать. Под рукой». Пора дочери домой. Пожилой отец остановил: «Доченька, до болезни внизу купил три персика. Два съел, а тебе третий. На полке в холодильнике». Дочь помыла: «Спасибо, папа». Ела очень взрослая дочь, с папой рядом сидела, словно в детстве. Папа погладил по руке: «Родная моя. Кушай-кушай, специально выбирал. Спелый персик, очень вкусный». И еще раз ласково погладил свою доченьку. Тепло от руки поднималось, дошло до сердца. Георгий Жаркой

Мы с моей младшей дочерью возвращались на машине домой: я - за рулём, она - на заднем сиденье. Настроение было хорошим, и наш синенький Пыжик уверенно и резво преодолевал километр за километром, приближаясь к дому. Оставалось примерно полпути, слушали радио. Я посмотрела на часы и вспомнила, что мне надо принять таблетку, которую запивают молоком. А до дома ещё ехать минут двадцать, так что решила пить на ходу. Достала одной рукой маленький пакетик молока из сумочки с пассажирского сиденья и поставила его в специальное углубление для бутылочек c водой рядом с ручным тормозом, а таблетка у меня в кармашке была. Тем временем подъехали к перекрёстку, а светофор почему-то не работает. Ну что же, случается и такое. Действую по правилу главной дороги, не страшно. Я за рулём более восемнадцати лет, поэтому никаких особых волнений не испытываю. Выезжаю на середину и пропускаю встречных, чтобы повернуть налево. Вот, думаю, сейчас поверну, потом и таблетку проглочу. Стою, пропускаю, машин много. Ну, вот и конец нескончаемой веренице... Жму на газ. И вдруг откуда ни возьмись - белый микроавтобус! Как из воздуха! И всего метрах в шести-семи от нашего Пыжика! Да на скорости! Ничего не успеть за такой короткий момент. Жму на тормоз до упора, кричу дочери, чтобы легла за сиденье, и закрываю глаза... Жду удара... Через секунду-две по телу проходит какая-то специфическая волна, а удара нет! Открываю потихоньку глаза... Микроавтобуса нет, дорога свободна, а сзади начинают дудеть на все лады... Быстрёхонько жму на газ и пролетаю злосчастный перекрёсток. Сердце колотится где-то в горле... Я прижимаюсь к обочине и останавливаюсь, включив аварийки. (Это я рассказываю долго, а случилось-то всё за считанные секунды.) Оборачиваюсь к дочери. Та сидит испуганная и спрашивает: -- Мама, что это было? -- Май, с тобой порядок? -- Да. -- Сильно испугалась? Белый микроавтобус видела? -- Видела! Он чуть в нас не въехал! -- А куда он делся-то, Май, не заметила? -- Исчез... Разговаривая с дочерью, я оглядывала перекрёсток и вдоль, и поперёк... Странно, но всё было как всегда - машины двигались во всех направлениях... Никто, кроме меня, не остановился... -- Ой, мама, смотри! Пакетик с молоком лопнул! Смотрю, и правда! На пакетике видна трещина, и молоко вытекло в углубление... Странно. Постояв ещё немного и успокоившись, мы тронулись в путь. И всю дорогу домой я размышляла над случившейся ситуацией. В сто первый раз пожалела, что до сих пор не установила себе в салон видеорегистратор. И ещё. Та волна, которая прошла через меня во время "аварии", она мне знакома! Это, если кто знаком, как в фазе через стекло пройти, больше и сравнить как-то не с чем... Вечером рассказала мужу о случившемся. Он очень внимательно выслушал, потом пошёл осматривать Пыжика. Повреждений не было даже самых незначительных. Да я бы по-любому почувствовала даже минимальное столкновение, если бы оно было... Вот и думаю-гадаю, что это было? Может, я с ума схожу? Но дочь-то тоже видела этот микроавтобус. Жаль, не было возможности других водителей расспросить... Вот такая случилась со мной история... Автор: ELEMAT.

– Мама, а как вы жили в древности? – спросили меня дети за несколько дней до моего 37-летия. Сейчас я и сама не могу точно сказать, как я жила в этой глубокой древности без сотовой связи, планшетов, компьютеров, посудомойки, автомобиля или олинклюзива. Я не вспомню какой телефон у меня был до нынешнего, но я хорошо помню деревянный бревенчатый дом моей прабабушки в Брянской области Суземского района, куда меня привозили на зиму. Я помню как пугалась часов с кукушкой, как громко они тикали и как каждый день бабушка перетягивала цепочку с гирьками. Я помню как хорошо было согреваться на русской печи, нагулявшись по сугробам во дворе. Я помню какие яркие снегири слетались на рябину. Я помню холщевый мешок с тыквенными семечками, который лежал на печи, чтоб они не отсырели. Из других лакомств я помню моченые яблоки. Антоновку. Бочка с яблоками стояла на входе в подвал. Бабушка приносила их в эмалированной миске с отбитым краем. Холодные, какие-то солено-кислые, и как будто немного газированные. Самое вкусное лакомство! Я не помню какой фирмы у меня ноутбук или телевизор или посудомойка, которыми я пользуюсь каждый день. Но и спустя 33 года я помню запах овечьей шерсти. Его невозможно с чем-либо перепутать. Грязная шерсть была связана в узел старого покрывала и хранилась в холодных сенях. Вечером этот тюк вносили в дом, брали понемногу и «скубали», перебирая от мусора и засохших овечьих экскрементов. Мне очень хотелось участвовать в этом увлекательном взрослом процессе. Пальцы моментально становились грязными и жирными. Но «выскубанная» шерсть выглядела совершенно иначе, как большое облако. Я помню как ловко пожилая бабушка нажимала на педаль прялки и ощущение чуда, когда деревянное колесо начинало вращаться. Я помню большие мотки выбеленной и выстиранной шерсти со стекающей в большое оцинкованное корыто водой. Я не помню название последнего отеля в котором я останавливалась, но я помню жарко натопленную печь и себя сидящую в корыте у печи, как мне мыли голову яйцом, как заворачивали в большие жесткие отрезы самотканной конопляной ткани. Я не помню ни одного номера телефона, кроме номеров своих дочерей, но я помню как весной из-под снега появлялась жирная чёрная земля, как прилетали ласточки, как из гнёзд жадно открывая клювы кричали птенцы, в которые несчастные родители не успевали приносить червячков. Я не знаю как жить без стиральной машины, но знаю как красиво и причудливо растекается по воде белье, которое бабушка возила на велосипеде полоскать с полноводном ледяном весеннем ручье. Я не помню что было вчера, но помню так много из «древности», что не могу понять живу я сейчас или по-настоящему я жила тогда... Автор: Мария Волкова.

Втроём они вышли во двор, туда, где под старой вишней стояла жестяная банка с семенами. Игорь опустился на колени, вставил ключ, повернул. Марина присела рядом, зачерпнула горсть земли. Река за забором текла всё так же ровно — так, будто ждала их здесь все эти годы Автор: Вероника Петровна

Ночью в доме никто не спал. Марина сидела на кухне с последним конвертом в руках — тем самым, что нашёлся на дне банки, самым старым, судя по пожелтевшей бумаге. Костя топтался в дверях, не решаясь войти. — Читай уже, — сказал он. — Или спать иди. Марина развернула лист. Почерк здесь был другой — не торопливый, как в последних письмах, а ровный, будто мать писала это в спокойный день, зная, что времени у неё ещё достаточно. «Марина, ты злишься на меня за дачу и, наверное, будешь злиться дальше. Я вписала Тамару в дом не потому, что тебя не люблю. А потому что в ту зиму, когда у меня давление подскочило так, что скорая два часа ехала, она сидела рядом всю ночь и держала меня за руку, чтобы я не боялась. Ты бы приехала. Я знаю. Но тебя не было рядом, а она — была. Прости, что не сказала раньше. Боялась, что ты решишь — я вас разлюбила. Не разлюбила. Просто рядом со мной оказалась она». Марина отложила лист. Руки у неё не дрожали — просто она долго сидела неподвижно, глядя в темноту за окном, где угадывались очертания старой вишни, посаженной ещё отцом. — Костя, — сказала она наконец, — принеси мне ту папку. — Ту, с документами на продажу? — Ту самую. Он принёс. Марина взяла папку, но не открыла — просто держала на коленях, будто взвешивала. В этот момент на кухню вошёл Игорь — тоже не спавший, с последней связкой конвертов в руках. — Марин, — начал он, — я тут посчитал. Она четыре года писала. Сорок два письма. Сорок два лета я мог приехать и не приехал. — Я тоже не приезжала, — сказала Марина глухо. — Только я хоть звонила изредка. А ты... — А я и не звонил, — закончил он за неё. — Знаю. Тамара стояла в дверях кухни — не решалась войти, будто чувствовала, что этот разговор не для неё. — Тамара, — позвала её Марина, — зайди. Та вошла, остановилась у стола, сцепив руки на переднике. — Я хотела дом продать, — сказала Марина, и голос у неё сорвался на середине фразы, но она заставила себя договорить. — Хотела, потому что думала — ты просто нашла способ на старости лет пристроиться. А оказывается, это ты мою мать пристроила. К себе. К заботе. К тому, чего мы ей не додали. — Марина Валентиновна не просила меня об этом, — сказала Тамара тихо. — Я сама осталась. Первый год за зарплату, а потом уже просто... некуда было идти. И не хотелось. — Дом остаётся твой, — сказала Марина. Взяла папку с документами и, не открывая, подвинула через стол к Тамаре. — Наш. Общий. Как мама хотела. Игорь молча кивнул, сжимая в руке последний конверт — тот самый, с малиновым кустом, который так и не успел прочитать матери в ответ. За окном, там, где река касалась старых мостков, светало — тихо, буднично, будто и не было этой ночи, перевернувшей всё в доме. === Утром Тамара достала из комода ещё одну коробку — ту, что прятала все эти годы под старыми скатертями. Внутри лежали фотографии: Валентина Петровна с детьми на этом же крыльце, только тридцать лет назад, и рядом — молодая Тамара, тогда ещё просто соседская девчонка, забежавшая помочь с урожаем. — Вот, — сказала она, протягивая коробку Марине. — Тут всё, что у неё было. Думала, вам будет больно смотреть. Теперь думаю — вам нужнее, чем мне. Марина взяла фотографию, где мать смеётся, придерживая рукой шляпу от ветра. — Она хоть иногда была счастливой? — спросила Марина. — По-настоящему, не для вида? — Была, — кивнула Тамара. — Когда огород цвёл. Когда письма писала — тоже была. Верила, что вы приедете. Игорь взял в руки ту самую связку ключей, нашёл среди них маленький латунный — и наконец спросил: — А этот от чего? Тамара улыбнулась впервые за все эти дни. — От банки с семенами малины. Валентина Петровна на замок закрывала, чтобы вы, когда приедете, сами открыли и посадили. Говорила — пусть с этого и начнут. Марина взяла ключ у брата, повертела в руках. Потом посмотрела на Тамару — уже без прежней резкости в глазах. — Оставайся, — сказала она просто. — И... спасибо. За то, что была рядом, когда нас не было.

— Погоди, Марин. Может, там ошибка какая. Мама бы нам сказала. — Мама вообще много чего нам не говорила! — Марина развернулась к брату так резко, что задела локтем банку с вареньем, и та покатилась к краю стола. Игорь еле успел поймать. — Она нам не говорила, что болеет. Не говорила, что одна тут всю зиму просидела. А теперь выясняется, что дом на троих — с домработницей! — Я не домработница ей была последние годы, — тихо сказала Тамара, выключая газ под кастрюлей. — Я ей вместо дочери была. Раз уж вы спрашиваете. В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как за окном река бьётся о старые мостки — размеренно, будто дышит кто-то большой. Марина хмыкнула, но глаза у неё сузились. — Вместо дочери. Ну конечно. И жалование за это вместо дочери получала? — Марин, хватит, — Игорь наконец шагнул вперёд, встал между сестрой и Тамарой, будто боялся, что дойдёт до крика. Или до чего похуже. — А ты молчи, ты два года трубку не брал, когда она звонила! — Марина ткнула пальцем прямо в грудь брату, потом развернулась к Тамаре. — Дом продаём. Все трое подписываем, делим деньги, и разъезжаемся. У меня ипотека, у Игоря ипотека, у тебя, наверное, тоже какие-нибудь планы имеются. Тамара вытерла руки о фартук — старый, с застиранным рисунком ромашек, который Валентина Петровна носила ещё в девяностых. — Планов у меня нет, — сказала она. — Только этот дом. — Ну так вот радость, — Марина взяла папку обратно, прижала к себе, как что-то, что могут отнять. — Через две недели приезжают риелторы, оценивать участок будут. Не хочешь по-хорошему — решим через суд. Она вышла, хлопнув дверью так, что на веранде звякнули оконные стёкла в старой раме. Игорь остался стоять посреди кухни, глядя то на Тамару, то на дверь. — Она не со зла, — сказал он наконец. — Просто устала. У неё правда ипотека. — Знаю, — Тамара снова включила газ под компотом, будто ничего не случилось. — У всех вас что-то есть. Только вот у матери вашей, кроме этого дома да меня, под конец ничего не осталось. Игорь опустил взгляд на связку ключей в руке. Один из них, маленький, латунный, не подходил ни к одной двери в доме — он это знал ещё с детства, спрашивал у матери, куда он, а она только отмахивалась: потом, мол, узнаешь. За окном река всё так же билась о мостки. Ровно, спокойно — так, будто ничего в этом доме не менялось уже тридцать лет. === Марина вернулась на дачу через три дня — уже с папкой чуть потолще прежней и с мужем Костей, который топтался у калитки, разглядывая забор так, будто уже прикидывал, где ставить новый. — Оценщика на пятницу вызвала, — сказала она, не здороваясь. — А ты пока подумай, Тамара, что тебе выгоднее — по-хорошему выехать или через суд остаться ни с чем. Тамара развешивала бельё во дворе, прищепки держала во рту, поэтому ответила не сразу. — Валентина Петровна писала завещание при живом нотариусе и двух свидетелях. Тут суд не поможет. — Посмотрим, — Марина щёлкнула замком калитки. — У тебя ни родства, ни документов о работе последние годы. Кто докажет, что ты ей не чужой человек с улицы? Игорь в это время сидел на веранде, разбирал старый комод — искал те самые письма, о которых мать однажды упомянула по телефону, да так и не договорила, потому что связь прервалась, а перезвонить он забыл. В нижнем ящике, под стопкой пожелтевших квитанций за свет, лежала жестяная банка из-под печенья, перевязанная бечёвкой. Он развязал узел. Внутри — конверты, десятки, все подписаны одним и тем же круглым почерком: «Игорю, когда приедет». Руки у него замерли на середине движения. Ни один конверт не был вскрыт. — Тамара! — позвал он, и голос вышел глуше, чем хотел. Она подошла, вытирая руки о фартук, глянула на банку и отвернулась к реке. — Она их каждое лето писала. А отправить всё стеснялась — думала, ты решишь, что она себя жалеет. Игорь смотрел на конверты, и впервые за два года ему было по-настоящему страшно открыть хоть один. ===

Предупреждение погибшего друга Одно время я довольно-таки долго увлекался альпинизмом. Регулярно занимался в клубе. Затем была служба в армии. Отслужив, снова пришёл в клуб. Первая наша серьёзная поездка группой была в Карпаты. Во время наших восхождений я познакомился с парнем, звали его Андреем. Мы быстро стали друзьями. Позже, мы ездили «штурмовать» Кавказ. А ещё через полгода поехали «покорять» Эверест. Разбили лагерь, наутро решили сделать пробный подъём. Во время подъёма произошёл роковой несчастный случай - мой друг Андрей разбился. Он умер у нас на руках, мы не успели даже донести его до лагеря. В лагере его тело положили в мешок и оставили недалеко от палатки, где я жил. На следующий день был запланирован подъём на вершину. Вечером, оставшись в палатке один, я вдруг увидел входящего человека, в котором узнал Андрея! Хотя он был высокого роста, в низкий проём палатки вошёл, не пригибаясь. На его лице не было ссадин и ушибов от падения. От удивления я онемел. А он, глядя прямо на меня, сказал: «Не совершай ошибки, которую совершил я! Не восходи на вершину! Я погиб, но тебя ещё не поздно спасти. Не ходи!». Сказав это, он развернулся и вышел из палатки. Через мгновение, когда с меня сошло напряжение, я схватил фонарь и выскочил наружу. Подошёл к мешку, тело находилось на прежнем месте. Я немедленно обо всём произошедшем рассказал друзьям-альпинистам. Их реакция была разной: одни откровенно посмеялись надо мной, другие даже обвинили в трусости, а третьи, хотя и промолчали, но своего решения о завтрашнем восхождении не изменили. Я решил, что мне всё это померещилось. Но всё же утром я отказался от восхождения. Я чудом остался жив. Я должен был идти в третьем звене. Во время восхождения вторая половина нашего третьего звена (Боже, если бы я там был!) попала под лавину. Результат оказался ужасным. Из четверых - трое погибли, оставшийся в живых получил увечье - перелом позвоночника. В дальнейшем, после этого случая, я окончательно перестал заниматься альпинизмом. Но чувство вины так и не сгладилось: погибли люди, а я, хоть и чудом, получив с того света от погибшего друга предупреждение о возможной моей смерти, остался жив. Выходит, что мой погибший друг Андрей спас мне жизнь.

Парикмахер стрижёт учителя и спрашивает: — Отчего у нас образование всё хуже и хуже? Учитель отвечает: — Представьте, что вы должны письменно доказывать и обосновывать применение каждого инструмента для стрижки, составлять перспективный и почасовой планы пострижения каждой головы, обосновать письменно ее помывку, применение шампуня и других средств по уходу за волосами. Оплата вашего труда будет в прямой зависимости от статей и отзывов клиентов о стрижках, которые вы им сделали, от чтения публичных лекций о мытье головы и участия в семинарах и конференциях на тему "Бритье как исторический концепт в медиа-коммуникативном аспекте", от показательных развлечений, которые вы будете устраивать для своих клиентов и их родственников. Несколько раз в месяц к вам будут приезжать с проверками. Решением свыше будет запрещено использование ножниц с острыми концами. В конце сделать селфи с каждым клиентом "до" и "после" прикрепив фото к отчету и сдать в комиссию. Периодически собирать справки об уплате коммунальных услуг с каждого клиента и его соседей. Иногда нужно идти к клиентам домой и проверять как растут у них волосы и не нужна ли им какая-нибудь психологическая помощь... В месяц несколько раз выходить "добровольно" на подметания улиц, побелки трасс, деревьев... — Стойте! — опешил парикмахер, — а стричь-то когда?!! — Думаю, я ответил на ваш вопрос. Неизвестный автор

Парикмахер стрижёт учителя и спрашивает: — Отчего у нас образование всё хуже и хуже? Учитель отвечает: — Представьте, что вы должны письменно доказывать и обосновывать применение каждого инструмента для стрижки, составлять перспективный и почасовой планы пострижения каждой головы, обосновать письменно ее помывку, применение шампуня и других средств по уходу за волосами. Оплата вашего труда будет в прямой зависимости от статей и отзывов клиентов о стрижках, которые вы им сделали, от чтения публичных лекций о мытье головы и участия в семинарах и конференциях на тему "Бритье как исторический концепт в медиа-коммуникативном аспекте", от показательных развлечений, которые вы будете устраивать для своих клиентов и их родственников. Несколько раз в месяц к вам будут приезжать с проверками. Решением свыше будет запрещено использование ножниц с острыми концами. В конце сделать селфи с каждым клиентом "до" и "после" прикрепив фото к отчету и сдать в комиссию. Периодически собирать справки об уплате коммунальных услуг с каждого клиента и его соседей. Иногда нужно идти к клиентам домой и проверять как растут у них волосы и не нужна ли им какая-нибудь психологическая помощь... В месяц несколько раз выходить "добровольно" на подметания улиц, побелки трасс, деревьев... — Стойте! — опешил парикмахер, — а стричь-то когда?!! — Думаю, я ответил на ваш вопрос. Неизвестный автор

Но было одно важное отличие. Следующий год её жизни теперь принадлежал ей. Никто не мог отнять его потому, что мама сорокалетнего мужа посмотрела гороскоп, решила, что время неудачное, и передала сыну очередное готовое мнение. А Женя продолжал жить рядом с Галиной Павловной. Она всё чаще говорила ему, что пора срочно устраивать личную жизнь и дарить ей внуков. Он сердился, спорил, уходил в свою комнату, а через день снова спрашивал у неё, как лучше поступить. Сценарий не изменился. Только Ларисы в нём больше не было… Автор: Психология ужаса/Рассказы

Женя рассказывал этот разговор знакомому почти с раздражением, но даже тогда не говорил матери, чтобы она не вмешивалась. Он просто спорил по отдельным пунктам, как привык. Через три года после развода у него появилась Марина. Ей было тридцать семь, она работала бухгалтером, жила одна и хотела семью. Поначалу всё шло хорошо. Женя даже съехал от матери в арендованную квартиру, хотя Галина Павловна предлагала пока жить у неё и копить. До свадьбы дело почти дошло. А потом мать стала чаще приезжать. Сначала приносила еду. Потом начала советовать, где молодым лучше покупать квартиру. Потом объяснила Марине, что беременность «лучше планировать на весну», потому что так удобнее с дачным сезоном. Марина рассмеялась, решив, что это шутка. Галина Павловна обиделась. Через несколько месяцев Марина сказала Жене: — Я не хочу жить так, будто прохожу собеседование у твоей мамы. — Она просто переживает. — Конечно. И поэтому уже решила, когда мне беременеть. — Не преувеличивай. Эту фразу он когда-то много раз говорил Ларисе. Марина ушла. После этого Женя впервые всерьёз поссорился с матерью. Обвинил её в том, что она вмешивается. Галина Павловна расплакалась и напомнила, сколько для него сделала. Женя через два дня приехал извиняться. Лариса обо всём этом узнала случайно от общей знакомой. Никакого злорадства она не почувствовала. Скорее усталое подтверждение того, что когда-то увидела правильно. Её собственная жизнь к тому времени всё ещё не стала сказкой. Она так и снимала квартиру, хотя уже копила на первоначальный взнос. Серьёзных отношений не было. Тема материнства оставалась болезненной. Лариса сходила к врачу, проверилась и понимала, что время действительно имеет значение. Она рассматривала разные варианты и больше не ждала, что кто-то обязательно придёт и всё устроит за неё. Через некоторое время Лариса поймала себя на ещё одной странной вещи. Раньше, принимая любое заметное решение, она заранее представляла, что скажет Галина Павловна и как потом поведёт себя Женя. Даже выбирая отпуск или новую работу, мысленно готовила аргументы для человека, который формально к решению вообще не имел отношения. После развода эта привычка уходила медленно. Однажды она согласилась на служебную поездку в другой город и уже вечером вдруг подумала: «А кто будет поливать цветы?» Потом усмехнулась. Никто не спросит, почему она едет, удобно ли это Жене и что по этому поводу думает его мать. Она просто попросила соседку присмотреть за растениями и уехала. Поездка была обычной, рабочей, без чудес и новых знакомств. Но возвращалась Лариса с неожиданным ощущением, что её жизнь снова состоит из её собственных решений, даже если эти решения не ведут немедленно к счастью. Однажды Галина Павловна сама позвонила ей. Не общались они больше четырёх лет. — Лариса, здравствуй. Я понимаю, что звонок неожиданный. — Очень. — Я просто хотела спросить… Ты с Женей совсем не общаешься? — Совсем. — Он сейчас один. Марина эта ушла. Может, вы хотя бы поговорили бы? Лариса закрыла глаза. — Галина Павловна, вы серьёзно? — Ну люди же меняются. — Может быть. Женя изменился? На том конце несколько секунд было тихо. — Он хороший человек. — Я не спорю. — Тогда почему бы не попробовать? Лариса усмехнулась. — Потому что вы опять звоните мне вместо него. Галина Павловна не сразу поняла смысл. Потом начала объяснять, что просто хочет помочь сыну. Лариса попрощалась и отключилась. Вечером она долго сидела на своей старой кухне с кружкой чая. Никакой особой радости от победы не было. Победы вообще не было. У неё не появилось ребёнка через год после развода, не появился идеальный мужчина, не возникла новая квартира с красивым ремонтом. Ей всё ещё было тридцать с лишним, она всё ещё хотела стать матерью и всё ещё не знала, как именно сложится дальше.

Ещё раньше было много маленьких эпизодов, которые по отдельности казались ерундой. Лариса купила новое пальто — Галина Павловна сказала, что цвет непрактичный, и Женя два дня спрашивал, нельзя ли его обменять. Лариса предложила провести Новый год вдвоём в другом городе — мать напомнила, что «семья собирается за одним столом», и поездку перенесли. Даже когда Лариса хотела завести кота, Женя сначала уточнил у матери, не будет ли у будущего ребёнка аллергии на шерсть. Ребёнка ещё не было, кота тоже не стало. Когда она вспоминала всё это теперь, удивлялась не свекрови. Галина Павловна вела себя последовательно. Она привыкла участвовать в жизни сына и не видела причин отказываться от этой роли. Удивлялась Лариса себе: сколько раз она называла это заботой только потому, что боялась признать очевидное — в их браке всегда был третий голос, и право вето чаще всего принадлежало именно ему. Квартиру выставили на продажу через месяц. Женя до последнего надеялся, что Лариса передумает. Пару раз говорил, что готов меньше слушать мать. Но каждый раз добавлял: «Только ты тоже должна перестать видеть в ней врага». Лариса понимала: он всё ещё считает главной проблемой её реакцию. Покупатель нашёлся не сразу. За это время супруги продолжали жить в одной квартире, но уже отдельно. Женя ночевал в гостиной, Лариса — в спальне. Они делили продукты, коммунальные платежи и даже полки в холодильнике. Иногда получалось разговаривать спокойно. В такие вечера Ларисе было особенно тяжело. Она ведь не перестала относиться к нему как к человеку. Просто перестала верить, что рядом с ним сможет построить ту семью, которую хотела. Однажды Женя сказал: — Если бы ты не давила так с ребёнком, мы бы нормально жили. — Мы и жили нормально. Только не той жизнью, которая нужна мне. — Ты уверена, что найдёшь лучше? — Нет. Он удивился. — Тогда зачем? — Потому что «не знаю, что будет дальше» — не причина оставаться там, где меня уже всё не устраивает. Это был, пожалуй, первый раз, когда он не нашёл, что ответить. После продажи квартиры деньги разделили. Лариса могла внести хороший первый взнос за небольшую квартиру, но решила не торопиться и сняла однушку недалеко от работы. Жильё было обычное: старая кухня, неидеальные стены, шумный лифт. Но впервые за много лет она никому не объясняла, почему купила именно этот стол или почему в субботу не поедет на дачу. Женя, как и предполагала Лариса, переехал к матери. «На пару месяцев, пока решу, что покупать», — сказал он. Пара месяцев растянулась почти на два года. Первые месяцы после развода Лариса чувствовала себя не победительницей, а человеком, который разобрал собственную жизнь и теперь сидит среди коробок. Подруги старались её поддержать, кто-то говорил, что она ещё обязательно встретит нормального мужчину и родит ребёнка. Эти обещания раздражали. Никто не мог этого гарантировать. У неё действительно были отношения. Один мужчина оказался женат и признался не сразу. С другим они встречались почти восемь месяцев, но он честно сказал, что детей больше не хочет: двое уже есть от первого брака. Лариса не стала уговаривать. Разошлись спокойно. Иногда по вечерам ей становилось страшно. Она считала годы и думала, что могла потерять слишком много времени. Но мысли вернуться к Жене не было. Даже когда он однажды написал: «Может, зря мы всё так?» — она ответила только: «Нет». Сам Женя сначала жил вполне привычно. Мать готовила, они вместе ездили на дачу, обсуждали покупки. Только теперь Галина Павловна внезапно начала беспокоиться, что сын один. — Тебе уже сорок два, — говорила она. — Пора думать о семье. Я внуков хочу. — Мам, когда Лара хотела ребёнка, ты говорила подождать. — Тогда ситуация была другая. — Какая? — Ну другая. Она нервная была, работа у неё такая. И вообще я не знала, какая она будет мать. — А сейчас что? — Сейчас тебе надо искать нормальную женщину и не тянуть.