На заднем сиденье лежала синяя папка на резинке. Вера собирала её всю неделю: в понедельник она собиралась прямо из цеха, не заезжая домой, ехать в банк. Банк на кредит для ИП требует раскрыть всё, что уже висит: справки, кредитные договоры, графики, выписки. Всё лежало по порядку, потому что Вера всё в своей жизни делала по порядку — кроме одного.
Она взяла папку и вернулась на веранду.
Стол уже перешёл в ту стадию, когда общий разговор распадается на маленькие. Гена ел торт. Слава рассказывал куму, как он «клал плитку в санузле у стариков, всё сам, в одиночку, за три выходных».
Вера подошла к своему месту, положила ключи от машины на клеёнку перед свёкром и открыла папку.
— Пётр Афанасьевич, — сказала она спокойно, — подарок хороший. Только я его не возьму.
— Это ещё почему?
Она достала один лист и положила рядом с ключами. Обычный банковский лист с таблицей.
— Это график по автокредиту. Заёмщик — Кузнецова Вера Николаевна. Восемнадцать тысяч четыреста в месяц. Осталось двадцать семь платежей. Я за эту машину до двадцать восьмого года платить буду.
На веранде стало очень тихо. Только за забором кто-то заводил триммер.
— Вера, — тихо сказал Слава. — Убери.
Она не убрала.
— И квартиру не Слава брал, — сказала она так же ровно, ни на кого не повышая голос. — Ипотеку дали мне, потому что у меня подтверждённый доход, а у Славы бригада без справок. Платёж сорок одна двести, платить ещё три года. Взнос — два миллиона, с моей однушки, которая была у меня до брака. По закону квартира общая, я это прекрасно понимаю и никому её не выпихиваю. Я вам это говорю только затем, чтобы вы больше не дарили мне моё.
— Ты чего несёшь? — Пётр Афанасьевич придвинул папку к себе, резко, как отбирают у ребёнка. — Это что за бумажки? Слав, что она...
И вытянул следующий лист. Просто верхний, какой попался.
Это был договор с плиточником Русланом. Ванная, четыре квадрата, февраль прошлого года, сто семьдесят шесть тысяч. Ниже — приложенные чеки. И в каждом чеке последние четыре цифры карты, которая сейчас лежала в заднем кармане Славиных джинсов.
Свёкор читал долго. Он был из тех, кто читает бумаги медленно и всерьёз, потому что тридцать лет расписывался в путевых листах.
— Нина, — сказал он наконец, не поднимая головы. — А кто нам ванную делал?
— Славик, — сказала Нина Егоровна. — Славик делал.
— Тут написано Кузнецова.
— Пап, — сказал Слава.
— Тут написано Кузнецова, — повторил Пётр Афанасьевич.
Дальше было то, чего Вера не ожидала. Она думала, будет стыд. Она даже приготовилась ему помочь — сказать, что все живут как могут, что деньги общие, что ничего страшного.
Слава встал так, что скамейка проехала по доскам.
— Ты чего добилась? — сказал он громко. — Ты чего сейчас добилась, а? При отце. При куме. При Зинаиде Павловне.
— Слав...
— Тебе дома места мало было? — он уже кричал. — Двенадцать лет молчала — и на юбилее прорвало? Поговорить не с кем? Ты понимаешь, что ты сделала? Меня же завтра весь посёлок обсуждать будет. Меня мужики спросят — я что скажу?
— Скажешь правду, — сказала Вера.
— Правду! — он засмеялся, некрасиво. — Ей правда нужна. Мне перед людьми стыдно, ты это понимаешь? Стыдно!
— За что стыдно? — спросила она. — За то, что я плачу? Или за то, что теперь про это знают?
Он открыл рот и не нашёл ответа. Ей на секунду стало его жалко.
Ровно на секунду, потому что тут вступила Нина Егоровна.
— Ты сына при кумовьях опустила, — сказала свекровь, и голос у неё был не плаксивый, а железный. — Ты понимаешь, что ты мужику сделала? Мужику так нельзя. Он тебе этого не простит, и правильно сделает. Деньги — это тьфу, деньги приходят и уходят. А ты ему лицо порвала.
— Мама, — вдруг сказала Люся. Тихо. — Мам, подожди.
— Что «подожди»?
— Ничего, — Люся смотрела в стол. — Ничего.
Настя уже стояла рядом с матерью, держа её сумку.
— Мам, поехали.
