До остановки было двенадцать минут по грунтовке, и Вера прошла их в босоножках, глотая пыль от каждой машины. Настя шла рядом и молчала, за что Вера была ей благодарна больше, чем за любые слова.
Слава позвонил, когда они уже стояли под козырьком. Вера сбросила. Он позвонил ещё раз. Она выключила звук.
В маршрутке дуло из щели в потолке, и это было счастье. Вера сидела у окна, смотрела на серые от жары поля и вдруг поняла, что дышит. Просто дышит, полной грудью, без этого мелкого придерживания воздуха, которое она за двенадцать лет перестала замечать, как перестают замечать тесную обувь.
— Ты как? — спросила Настя.
— Хорошо, — удивлённо сказала Вера. — Мне, кажется, хорошо.
Дома она сняла босоножки в прихожей и постояла босиком на плитке — холодной, потому что весь день квартира стояла с закрытыми шторами. Потом выпила три стакана воды подряд. Настя поставила чайник, но чай они так и не заварили. Сидели на кухне в темноте, свет включать не хотелось.
— Мам, а ты чего вообще молчала столько лет?
— Я не молчала. Я его берегла. Мне казалось, это одно и то же.
— И что тебе с этого?
— Знаешь, что самое обидное? — Вера повернула стакан в руке. — Я двенадцать лет думала, что я его прикрываю. Что ему тяжело, а я сильная, я вытяну. А он под этим прикрытием людям рассказывал, какой он молодец. И я стояла рядом и кивала.
Ночью она долго не спала. Не от переживаний, а от странного ощущения, что завтра никому ничего не надо объяснять. В час встала, пошла на кухню и съела кусок того самого «Птичьего молока» — Настя отрезала на даче и увезла в контейнере. Торт был хороший.
Слава ночевал у матери. Звонил каждый день, и каждый раз разговор шёл по одному кругу.
— Ты хоть понимаешь, что натворила?
— Понимаю.
— Отец с воскресенья со мной не разговаривает.
— Это между вами.
— Это из-за тебя!
— Слав, — сказала она на второй день. — Отец с тобой не разговаривает не потому, что я показала бумажку. А потому что ты ему двенадцать лет рассказывал, какой ты добытчик, и он тебе верил. Я тут просто рядом стояла.
— Ты стояла и молчала. Значит, соглашалась.
— Значит, соглашалась, — не стала спорить Вера. — Это я с себя не снимаю.
Позвонила Люся. Неожиданно, вечером, без предисловий.
— Вер. Ты извини, что я про печенюшки. Я не знала.
— Да ладно.
— Нет, ты слушай. Я двадцать три года с Геной живу. Гена у меня «мастер на все руки», у него калитка вон с одиннадцати утра лежит. А работаю я. И мать моя всю жизнь считала, что отец нас кормил, хотя она сама в две смены на ткацкой отстояла. — Люся замолчала. — Короче. Извини.
И положила трубку, не дожидаясь ответа.
В четверг Слава приехал домой. С цветами — семь роз из палатки у остановки. Постоял в дверях.
— Можно?
— Заходи. Квартира в браке куплена, она и твоя тоже.
Он сел на кухне на своё место. Помолчал. И надо отдать должное — начал правильно.
— Вер, я был неправ. Кричать не надо было, перегнул. Ты столько для семьи сделала, я не слепой. И родителям я сказал, что ванную делала ты. Всё сказал.
— Спасибо.
— И знаешь... я подумал. — Он потёр лицо ладонями. — Мне ведь правда стыдно было. Мне с восемнадцати лет вбивали, что мужик — это тот, кто приносит. А я не приношу. Не потому что не хочу, ты же знаешь, какой год. Ну вот я себя и... придумывал немножко.
Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тянется навстречу. Двенадцать лет — это двенадцать лет. Это его ботинки в прихожей, его храп, его руки, которые в позапрошлом году два месяца выносили её маму на прогулку, когда та сломала шейку бедра. Это тоже было.
— Слав, я тебя не осуждаю.
— Вот и хорошо. Вот и давай тогда, — он оживился, — давай закроем тему. Живём как жили. Только... Вер, давай договоримся. При родне про деньги — никогда. Вообще никогда. Дома хоть каждый день считай, я всё подпишу. Но при людях — не надо. Просто не усложняй.
Вот оно.
Вера налила ему чай и села напротив.
