— Верунь, ты чего не ешь? — толкнул её в бок Слава.
— Ем, — сказала Вера и положила себе холодца, который есть не собиралась.
Встала она в четыре. Не потому что героиня, а потому что мастика в жару капризная: с утра ещё лепится, к обеду плывёт. К половине седьмого торт стоял в холодильнике, к семи была нарезана ветчина, к восьми Вера успела списаться с Танюшкой из цеха, у которой в понедельник выходило двадцать капкейков на выпускной.
— Ты бы поспала, — сказал Слава, выходя на кухню в майке и трениках. — Тебе никто медаль не даст.
— Мне медаль не нужна, мне нужно, чтобы торт доехал. И ещё в понедельник в банк, у меня документы недособраны.
— Какой банк?
— Слав, я тебе неделю говорю. Кредит на печь и тестомес. Девятьсот тысяч.
— А, ну да, ну да, — сказал он в телефон. — Ты только сама всё это тащи, я в ваших духовках не понимаю.
Ехали час двадцать. На въезде в садоводство Слава сбавил, свернул к забору, заглушил мотор и повернулся к ней. Вера уже знала, что будет дальше, и заранее полезла в сумку.
— Дай карту, — сказал он.
— Слав.
— Ну Вер. Отцу семьдесят пять, один раз в жизни. Что я, при куме буду у жены деньги просить?
— Ты не просишь, ты берёшь.
— Тем более, — обрадовался он. — Значит, всё нормально.
Она достала карту и отдала. Он сунул её в задний карман джинсов, потянулся и поцеловал Веру в висок — быстро, тепло, как целуют, когда правда любят.
— Ты у меня золото, — сказал он. — И это... ты там про ипотеку не начинай, ладно? Отец старый, ему приятно думать, что сын человек.
— А сын не человек?
— Не усложняй, — попросил Слава и вышел из машины.
Пока мужики жарили шашлык, женщины на летней кухне резали и раскладывали. Люся, Славина сестра, мыла зелень и всё время поправляла ножом сползающие листья.
— Вер, а торт ты сама пекла или заказывала?
— Сама.
— Слушай, а зачем тебе это всё вообще? — Люся стряхнула воду. — Тебе пятьдесят один. Ну ладно бы нужда. А так — Слава зарабатывает, чего ты по подвалам сидишь с четырёх утра?
— Мне нравится.
— Ой, «нравится», — фыркнула Нина Егоровна, пересыпая в салатник сухарики. — Нравится ей. Ты Славику лучше рубашки погладь, он в мятом ходит.
— Он в мятом ходит, потому что гладить не любит, — сказала Вера. — Я глажу, он мнёт. Это отдельный вид спорта.
Люся хихикнула и тут же посмотрела на мать.
— Ты не остри, — сказала Нина Егоровна. — Мы тебе плохого не желаем, мы наоборот. Вот скажи, Вера: сколько ты со своих печенюшек имеешь? Тысяч тридцать?
Вера открыла рот и закрыла обратно. Со своих печенюшек она имела в хороший месяц под двести чистыми, в плохой — восемьдесят. Про плохие месяцы дома знали, про хорошие — нет, потому что про хорошие Слава просил не говорить.
— По-разному, — сказала она.
— Вот именно, — удовлетворённо кивнула свекровь. — По-разному. А у Славика бригада. Бригада — это стабильность.
Бригада стояла в простое с ноября по апрель, в мае взяла один объект и до сих пор с него не съехала, потому что заказчик тянул с деньгами. Но Вера промолчала: торт в холодильнике, до тоста два часа.
Потом она вышла в сени, и Слава как раз шёл мимо с тазиком мяса.
— Твоя мать спрашивает, сколько я зарабатываю.
— И что ты сказала?
— «По-разному».
— Умница, — искренне сказал он. — Не бери в голову, она просто такая.
Настя приехала к двум, на электричке, с букетом и коробкой конфет.
— Мам, у тебя лицо, — сказала она сразу.
— У меня жара.
— У тебя лицо, я его знаю. Что опять?
Они отошли к калитке, которую Люсин Гена разобрал в одиннадцать утра и пока только разложил детали на траве.
— Ничего. Дед Пётр тост сказал.
— Какой?
— Что мне повезло в хорошую семью попасть. И что Славик меня в люди вывел.
Настя посмотрела на неё, потом на дом, потом опять на неё.
— Мам. Ты серьёзно? Ты квартиру платишь. Ты машину платишь. Ты им ванную сделала, они в ней каждый день моются. Ты мне на свадьбу давала, между прочим, не он.
— Настя, тише.
— Почему тише? Мам, почему всегда тише?
