Жизненно.Истории.
MAX ·
Сынки советских партийных начальников решили унизить девушку — она ответила так, что они пожалели о дне своего рождения. «Не с той связались» — мягко сказано
Поздняя осень 1976 года выдалась на редкость промозглой. В элитном посёлке «Сосновка» под Загорском, где за высоким забором прятались правительственные особняки, ветер выл в каминных трубах с такой тоской, будто предчувствовал беду.
В субботу вечером дежурный наряда вневедомственной охраны получил анонимный звонок из автомата на станции. Хриплый женский голос, срывающийся на шепот, сообщил: «В доме номер семь по Верхней аллее трупы. Приезжайте, пока следы не замели». Трубку бросили.
Дом номер семь принадлежал Управлению делами Совета Министров. В нём с разрешения начальства отдыхал в тот уик-енд Георгий Рязанцев — сын заместителя министра авиационной промышленности. Компанию ему составлял Андрей Бельский, чей отец занимал кресло заведующего сектором в ЦК Компартии Украины. Оба — двадцатидвухлетние красавцы, спортсмены, любимцы женщин, будущее советской номенклатуры.
Прибывшая на место оперативная группа во главе со следователем по особо важным делам Виктором Степановичем Громовым увидела картину, которая даже у видавших виды сыщиков вызвала холодную дрожь.
Тела находились в гостиной. Паркет был залит чем-то тёмным, что уже успело загустеть. Георгий Рязанцев лежал у камина, раскинув руки, будто в полёте. Причина смерти — колотая рана в области шеи. Но странность: судмедэксперт, прибывший чуть позже, на предварительном осмотре обнаружил в ране осколки тонкого стекла. Орудием послужила так называемая «розочка» — горлышко разбитой бутылки с острыми краями. Второй погибший, Андрей Бельский, застыл в неестественной позе у книжного шкафа. Его глаза были открыты, в них застыло выражение дикого неверия. На этот раз оружие оказалось иным: в теле нашли обломанный кончик очень тонкого, почти хирургического лезвия, вставленного в самодельную рукоять. Такие ножи используют художники-макетчики или раскройщики кожи.
— Двое против одного, — задумчиво проговорил Громов, поправляя очки в толстой оправе. — Или против одной, если верить «розочке». Но кто способен справиться с двумя здоровыми парнями? И зачем такая жестокость?
На персидском ковре криминалист лейтенант Иван Павлович Морозов обнаружил длинный, чуть рыжеватый волос. Женский, без сомнения. А на осколке горлышка — два четких отпечатка пальцев, слишком изящных для мужской руки.
— Девушка, — выдохнул Морозов. — Но какая?
Однако едва расследование набрало обороты, как из Москвы поступило шифрованное сообщение, подписанное лично одним из кураторов Комитета госбезопасности. Дело велено было «прекратить за отсутствием состава преступления», все материалы изъять и сдать в спецархив. Громову и его людям приказали забыть о «Сосновке» как о страшном сне.
— Виктор Степанович, но это же убийство! — возмутился молодой Морозов. — Дети таких людей! Вы понимаете, что будет, если правда всплывет?
— Будет так, как скажут, Ваня, — устало ответил Громов, складывая в портфель папку с делом. — Есть команда — значит, кому-то это выгодно. Молчи и работай дальше. И запомни: этого разговора не было.
Следователи разъехались. А в шифровке, которую им не показали, значилось: «Родители пострадавших не заинтересованы в огласке. Причина — характер предсмертных травм, несовместимый с репутацией погибших. Дело закрыть, свидетелей изолировать».
Но никто не подумал о том, что один женский волос уже лежал в закрытом конверте в сейфе Громова — на всякий случай, как напоминание о незакрытом гештальте.
Часть вторая. Тень на Красной Пресне
Прошло пять лет. На дворе стоял декабрь 1981 года. Москва готовилась к Новому году, витрины сияли гирляндами, а по Кузнецкому мосту сновали покупатели в поисках дефицита.
Восемнадцатого декабря в дежурную часть ОВД «Краснопресненский» поступил звонок от соседей из дома на Малой Грузинской. «В квартире двадцать пять третий день не открывают дверь, — жаловалась взволнованная пенсионерка. — А из-под двери течёт».
Сотрудники милиции вскрыли
