Публикации канала «ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ»

Мы купили старый дом в деревне. Продавала его молодая семья — объяснили, что дача родителям больше не нужна, а бабушка умерла около года назад. С тех пор, по их словам, в доме никто не появлялся — только вот на продажу приехали.Мы спросили: — Вещи будете забирать?Они лишь отмахнулись: — Да зачем нам этот хлам? Иконы забрали, остальное хоть выкиньте.Муж оглядел стены — на них остались светлые прямоугольники от снятых икон.— А фотографии? — спросил он.Со стен старого дома смотрели лица: женщины, мужчины, дети… Целая история семьи. Раньше ведь было принято украшать стены фотографиями.Я сразу вспомнила свою бабушку. Приезжаешь к ней — а на стене новая рамочка: я, сестра… Она говорила: — Проснусь утром — родителям поклонюсь, мужу улыбнусь, детям кивну, вам подмигну — и день начался.Когда её не стало, мы добавили её фото к остальным. И теперь, приезжая в деревню, обязательно шлём ей воздушный поцелуй. И кажется, будто в доме пахнет пирогами и топлёным молоком… будто она рядом.Дедушку мы не знали — он погиб на войне. Но его фотография всегда висела в центре. Бабушка часто рассказывала о нём, а мы смотрели на снимок и чувствовали, что он будто рядом. Только удивляло — он на фото молодой, а бабушка уже старенькая… Теперь их фотографии висят рядом.Для меня такие выцветшие снимки бесценны. Если бы пришлось выбирать, что спасать - я бы забрала именно их. А здесь их просто оставили… назвав хламом.После покупки мы начали уборку. И знаете… рука не поднялась выбросить вещи этой женщины. Той, которая всю жизнь жила ради семьи — а её просто забыли.Откуда я это поняла? Она писала письма.Сначала отправляла — без ответа. Потом перестала… и аккуратно сложенные стопки писем остались в комоде. Признаюсь, мы их прочитали.И стало ясно — почему она их не отправляла. Боялась, что потеряются. Думала, что после её смерти их всё-таки найдут и прочтут…В этих письмах была целая жизнь: воспоминания о войне, рассказы о предках, о родителях, бабушках, дедах… Она словно пыталась сохранить память рода.Как такое можно выбросить?— Давай отвезём это её детям, — сказала я мужу сквозь слёзы. — Это нельзя просто уничтожить…Он вздохнул: — Думаешь, им это нужно больше, чем внукам? Они ведь ни разу не приехали…- Может, они больны или старые…- Ладно, я позвоню.Мы нашли номер через родственников. Ответила бодрая женщина: — Да выкиньте всё! Она нам эти письма пачками слала — мы уже и не читали. Скучно ей было, вот и писала…Муж даже не дослушал — бросил трубку.— Если бы она сейчас рядом стояла… — только и сказал он.Потом вдруг добавил: — Ты ведь пишешь. Может, сделаешь из этих писем рассказы?— А вдруг родственники предъявят?— Да они такие книги вряд ли вообще открывают, — усмехнулся он. — Но ладно, я съезжу и возьму разрешение.И действительно — съездил, оформил всё официально.А я тем временем полезла в подполье. В старых домах туда прямо из избы спускаешься — прохладно, как в погребе.Там стояли банки. Соленья, варенье… И на каждой — бумажка с выцветшей надписью:«Мишеньке его любимые грузди» — Миши не стало десять лет назад. «Леночке лисички» «Огурчики для Николая» «Малина лесная для Сашеньки»…И каждая банка — как ожидание.P.S. У Марии Петровны было шестеро детей. Все они ушли из жизни раньше неё — в основном трагически. Осталась только младшая дочь… та самая, которая назвала всё это хламом.А мать до последнего ждала… Готовила, закатывала банки, подписывала с любовью.Последние заготовки датированы прошлым годом. Ей тогда было 86 года.И она ходила в лес — собирала грибы, ягоды… для внуков.А они… даже не приехали.

"Мне 52. Мы каждые две недели везли сыну продукты, а потом я увидела свои банки в мусорке под его окнами Иногда человека ломает не большая подлость, а какая-то мелкая, почти бытовая сцена. Пакет у мусорки. Банка с твоей наклейкой. Контейнер, в который ты вчера складывала котлеты. И вдруг понимаешь: дело вообще не в еде. Дело в том, что твою заботу молча выбросили, даже не посчитав нужным сказать правду. Мне 52 года. Сыну 24. Он уже почти год живёт отдельно. Снимает квартиру с девушкой, работает и параллельно учится. Я, если честно, и горжусь им, и жалею. Потому что знаю, каково это: днём работа, вечером учёба, дома съём, счета, еда, стирка, и всё это в том возрасте, когда ты вроде уже взрослый, а по факту ещё только учишься не рассыпаться. Поэтому мы с мужем решили помогать без лишних разговоров. Не деньгами в конверте и не постоянными переводами, чтобы не приучать. А по-человечески. Раз в две недели собирали им продукты. Я даже сама про себя называла это гуманитаркой. Шутя. Хотя в каждой такой шутке было много правды. Крупы. Мясо. Курица. Заморозка. Домашние котлеты. Суп в контейнерах. Сыр. Творог. Банки с заготовками. Иногда что-то бытовое: порошок, бумага, масло. Не потому, что они голодали. А потому, что нам казалось: ну хоть так сыну будет чуть полегче. Один раз не купит мясо, и уже деньги останутся на что-то нужное. Один раз не будет вечером стоять у плиты, и поспит лишний час. Сын всегда брал спокойно. -Спасибо, мам. Конечно. Его девушка поначалу тоже улыбалась: -Ой, как вы нас выручаете. Я даже радовалась. Думала: ну слава Богу, не из тех, кто нос воротит. Молодые, съём, всё недёшево, помощь принимают с уважением. Потом я стала замечать странное. В прошлый раз почти не забрали банки. Сказали, потом. Потом вижу: и те, что забрали, стоят неоткрытые. Мясо лежит подозрительно долго. Сын при мне как-то открыл холодильник, а там стоит то, что я им привозила ещё несколько дней назад, почти нетронутое. Я тогда подумала: может, просто стали больше зарабатывать. Может, покупают своё. Может, едят по-другому. Даже хорошо, если так. Но всё равно задело. Не из-за денег. Из-за этой материнской вещи: стараешься, готовишь, выбираешь получше, везёшь, а выходит, и не нужно особенно. Последний раз между одной нашей поездкой и другой прошла всего неделя. Обычно больше. Но у мужа как раз были дела в том районе, и я говорю: -Давай заедем. Я суп сварила, котлет нажарила, курицу свежую купила. Подъехали к их дому ближе к вечеру. Я ещё пакет на заднем сиденье поправляла, чтобы контейнеры не перевернулись. Муж пошёл вперёд, а я чуть задержалась. И вот тут это и случилось. У мусорных баков стояли большие чёрные пакеты. И я совершенно случайно увидела знакомую упаковку. Сначала даже не поверила. Подошла ближе. Наш пакет из мясного. Тот самый, в который я дома перекладывала курицу. Банка с моей наклейкой. Я всегда маркером пишу дату на крышке. Контейнер из-под котлет. Пустой, жирный внутри, как будто котлеты просто вывалили и выбросили. И сверху пакет творога, который я купила им буквально несколько дней назад. Я стояла и смотрела на это всё как дура. Наверное, взрослое унижение часто выглядит именно так. Не когда тебе в лицо говорят гадость. А когда ты молча видишь следы чужого отношения. Муж подошёл, посмотрел тоже, сжал челюсть и сказал: -Пошли. Я спросила: -Ты понял, что это наше?… Он ответил: -Понял. И всё. Таким голосом, что я сразу поняла: если мы сейчас поднимемся наверх и начнём говорить, ничего хорошего не выйдет. Мы всё-таки поднялись. Сын открыл, обнял, пакет взял. Девушка его вышла из комнаты, улыбнулась как обычно: -Ой, опять столько всего, спасибо вам. И вот это спасибо после мусорки ударило сильнее всего. Потому что если бы она хоть раз сказала честно: -Марина Ивановна, спасибо, но мы половину не едим, это было бы по-человечески.

Ох, милые мои, сколько же я за свою жизнь людей перевидала. И у каждого за хворью своей история прячется, да такая, что иной раз не знаешь, что лечить - тело или душу. Душа-то, она ведь как заброшенный сад: если не ухаживать, бурьяном обид да тоски зарастет, и никакой подорожник не поможет.Вот и Василий Иваныч, когда первый раз в мой медпункт зашел, таким садом и показался. Человек вроде еще не старый, на ногах стоит, а будто пустой внутри. Лицо серое, как осеннее небо перед дождем, под глазами тени, и смотрит в одну точку, словно не меня видит, а что-то свое, горькое. Он из города к нам в Заречье перебрался, дом старой Катерины купил, что на самом отшибе стоит.- Язва у меня, Семёновна, - говорит тихо, а сам на руки свои смотрит, что на коленях лежат и мелко-мелко дрожат. - Сын отговаривал, мол, куда ты, отец, в глушь, там и лекарей-то нет. А я подумал, от чего болею, от того и лечиться надо. От города я болею.Смотрю я на него и понимаю: не от города он. От одиночества. Года три как жену свою, Любоньку, схоронил. Она у него была светлая, как одуванчик. Приезжали они раньше к другу его, Семену-фермеру, на праздники. Всё по огороду ходили, за руки держались, шептались о чем-то. А потом ее не стало, и Василий Иваныч будто свет потерял. Сын его, Михаил, привозил его пару раз - так он из машины и не выходил, сидел, на речку смотрел.- Молоко козье, говорят, помогает, - продолжает он, а голос глухой, как из колодца. - Семен обещал.- Помогает, Иваныч, помогает, - киваю я. - Только молоко-то оно в живот льется, а лечить-то надо то, что выше. В груди.Он тогда на меня глаза поднял, и столько в них тоски было, что у меня у самой сердце зашлось. Промолчал, взял бумажки мои с рекомендациями и ушел, ссутулившись.Первое время ему тяжко пришлось, ох как тяжко. Дом Катерины - это ведь не городская коробка, там душа хозяйская нужна. Печь дымит, крыша в одном месте слезу пускает, огород бурьяном по пояс. Он ходил как тень, что-то ковырял во дворе, а вечерами свет в его окне долго не зажигался. Нина Алексеевна, соседка его, баба добрая, но с острым языком, мне жаловалась:

Семидесятилетний дед Степан привёз на мотоцикле молодую жену. Деревня онемела... В тот день все в селе были ошеломлены. На запылённой дороге со стороны трассы раздался знакомый, но давно забытый звук — дребезжащий мотор старого мотоцикла. Люди начали выглядывать из ворот. Кто-то остановился у колодца. Баба Нина даже поставила ведро, потому что узнала этот звук сразу. Это был дед Степан. Семьдесят лет. После смерти жены он почти ни с кем не разговаривал, ходил в одном и том же старом пиджаке и годами откладывал даже самые простые дела. Крыша его дома протекала каждую весну, забор перекосился, огород зарос сорняком. Мотоцикл стоял в сарае под брезентом — Степан не прикасался к нему лет пять, с самых похорон Нюры. И вот мотоцикл ехал по деревне. А на заднем сиденье сидела молодая женщина. Лет тридцати, не больше. Волосы убраны назад, в руках небольшая сумка, держится спокойно — не испуганно, не растерянно, а именно спокойно, как человек, который знает, куда едет. Степан остановился у своих ворот. Слез с мотоцикла — медленно, как всегда, колено давно побаливало. Подал женщине руку. Она взяла её просто, без лишних движений. К тому моменту у ворот уже стояло человек десять. — Соседи, — сказал Степан, — это Вера. Моя жена. Пауза была такая, что было слышно, как ветер гонит пыль по дороге. Баба Нина первой нашла голос: — Стёпа… ты сказал — жена? — Жена, — повторил он спокойно и открыл калитку. — Проходи, Верочка. Они зашли во двор, и калитка закрылась. А деревня осталась стоять у дороги и молчать. Разговоры начались сразу. Конечно. — Авантюристка, — говорила Клавдия от почты. — Приехала дом прибрать, пока старик не помер.

Милe совeтовали постaвить на себе крест и забыть о личной жизни. Как не крути, разменялa пятый десяток. Обзавелась бульдожьими щеками, дряблыми локтями и тaлией, чисто "спасательным кругом". Женщина только посмеивалась. Торопилась в магазин за новой туникой и в «Mister Cat» за пиццей размера XL. Худеть не хватало силы воли. От диет падала в обморок и становилась сентиментальной. Поэтому, привычно жарила картошку и посыпала селедку мелким лучком. С аппетитом ела, распевала «Листья желтые», ходила на аквааэробику и болталась в бассейне в малиновой шапке, как знатный поплавок. Не унывала ни при каких обстоятельствах и даже историю развода с мужем, рассказывала смеясь. Тот работал на заводе и точил шайбы с цепями. Вечерами забивал козла. По выходным ходил на щуку и карпа. Приносил лишь мелочь для кота. Зачем тогда пошла замуж? А черт его знает. Позвал, вот и пошла. Жили как все. На твердую тройку. Стояли в очереди на чешский мебельный гарнитур и ковры. Швейную машинку и цветной телевизор. Затем, когда обжились, муж зачастил по командировкам. Мотался то в Измаил, то в Голую Пристань. Этажом выше, жила Зинаида, круглый год щеголявшая в красном халате, с золотым чешуйчатым драконом, на спине. В нем и в булочную, и в бакалею, и на телеграф. К ней регулярно шастали мужчины. Разные: от интеллигентных бородачей, до слесарей ЖЭКа. Та контингентом не перебирала. Устраивала шумные застолья, с играми в «Твистер» и, по всей вероятности, в «Дурдом». Однажды, Милин муж уехал, в очередные Кобеляки, но в час ночи, неожиданно позвонил в дверь. Миля прилипла к глазку, а там ее ненаглядный, орет - «открывай». В Зинкином колоритном халате, тапках на босу ногу и с мусорным ведром. Раскачивается и медленно прозревает. Как оказалось, каждую поездку проводил этажом выше, а в этот раз так накатил, что, когда возвращался в свою "командировку", по привычке зарулил к себе домой. С тех пор Мила жила одна. Трижды в неделю, плавала с плотиком, посещала кулинарные мастер классы и запоем читала Рубину. Зинаида давно выехала, а в ее квартире обосновалась молодая семья. Те тоже вечно что-то праздновали, устраивая квесты и дискотеки. Миле это не мешало. Напротив, радовалась чужому умению весело жить. Однажды в ее дверь постучали: - Кто? - Женщина, не бойтесь, мы играем в фанты, и у меня задание. На пороге, топтался интересный мужчина, в алом женском халате. За ним - развеселая компания. Тот откашлялся и хорошо поставленным голосом произнес: - Добрый вечер. Вам не нужно вынести мусор? Грянул хохот. Дядечка покраснел, мол не обессудьте, такие условия игры. Мила ему подмигнула и выставила полное ведро. Он отвесил поклон, послушно сбежал по ступенькам и вернулся, к ней, на чай. С тех пор так и живут. Играют в фанты, поют в два голоса «листья» и щеголяют в красных кимоно. Автор: Иpинa Говopуxa

ПИСЬМО ИЗ ПИОНЕРСКОГО ЛАГЕРЯ Дорогие мама и папа, Наш вожатый сказал нам написать своим родителям, если вы видели наводнение по телевизору и волнуетесь. Мы в порядке. Смыло только одну из наших палаток и 2 спальных мешка. К счастью, никто из нас не утонул, потому что когда это случилось, мы все были на горе и искали Ваську. Ах да, пожалуйста - позвоните маме Васьки и скажите ей, что он в порядке. Он не может писать из-за гипса. Мне удалось поездить в спасательном джипе. Это было клёво. Мы бы никогда его не нашли в темноте, если бы не молния. Вожатый Сергей разозлился на Ваську за то, что он пошёл в горы один, не сказав никому. Васька сказал, что говорил ему, но это было во время пожара, так что он, возможно, и не слышал его. А вы знаете, что если поджечь газ,ито газовый баллон взорвётся? Мокрая древесина никак не загоралась, но одна из палаток сгорела. А также часть нашей одежды. Игорь будет прикольно выглядеть, пока у него снова не отрастут волосы. Мы вернёмся домой в субботу, если вожатый Сергей починит машину. Он не виноват в аварии. Тормоза работали нормально, когда мы уезжали. Вожатый Сергей сказал, что в такой старой машине обязательно будет что-то ломаться, может быть, поэтому её уже и не страхуют. Мы думаем - это клёвая машина. Ему всё равно, если мы её испачкаем, а если жарко - то иногда он разрешает нам ехать на переднм бампере. Когда 10 человек в машине, то становится жарковато. Он разрешал нам кататься в прицепе, пока полицейский на шоссе не остановил нас и не поговорил с ним. Вожатый Сергей - клёвый парень. Не беспокойтесь, он - хороший водитель. На самом деле он учит Светку водить на горных дорогах, когда там нет машин. Всё, что мы там когда-либо видели, были грузовики, перевозящие брёвна и стройматериалы. Сегодня утром все ребята прыгали со скал и плавали в озере. Вожатый Сергей не пустил меня, потому что я не умею плавать, а Васька боялся, что утонет из-за гипса, поэтому он разрешил нам взять резиновую лодку и покататься по озеру. Было здорово. Под водой всё ещё можно видеть деревья от наводнения. Вожатый Сергей не такая заноза, как другие вожатые. Он даже не нудел по поводу спасательных жилетов. Ему приходится много времени проводить с машиной, поэтому мы стараемся не беспокоить его. Мы все прошли курс по оказанию первой медицинской помощи. Когда Олег нырнул в озеро и порезал свою руку, мы видели, как действует жгут. Меня и Славика стошнило, но вожатый Сергей сказал, что, возможно, это только отравление от остатков курицы. Он сказал, что они также травились, когда ели в тюрьме. Я так рад, что он вышел и стал нашим вожатым. Он сказал, что узнал наверняка, как сделать жизнь лучше, пока отсиживался. Ну ладно, мне надо идти. Мы едем в город, чтобы отправить наши письма. Ни о чем не беспокойтесь. Мы в порядке. Целую, Андрейка. Автор: Надежда Н.

Я простила отца, который бросил нас, когда мне было 3. Узнав, что он умирает Он ушел, когда мне было 3. Мама плакала, потом перестала, подняла меня одна. Я выросла с мыслью, что он предатель, что он козел, что я его ненавижу. В 35 лет мне позвонила какая-то женщина, представилась его сестрой. Сказала: «Твой отец умирает. Рак, последняя стадия. Он хочет тебя увидеть». Я сказала: «Я не приду. Он мне не нужен». Положила трубку. Просидела час, потом набрала обратно: «Где он лежит?» Приехала в больницу. Он лежал на койке, желтый, худой, неузнаваемый. Увидел меня, заплакал. «Лена, — сказал, — прости. Я дурак. Я всю жизнь жалел. Я тебя искал, но мать не давала адрес. Я хотел, но... прости». Я смотрела на него и не чувствовала ненависти. Только пустоту и жалость. Села рядом, взяла за руку. «Папа, — сказала. — Я тебя прощаю». Он умер через три дня. Я была рядом. Он успел рассказать, как меня любил, как жалел, как искал. Успел попросить прощения. Я успела простить. Теперь я не ношу эту тяжесть. И знаю: лучше простить, даже если не заслужил. Ради себя. Ради того, чтобы жить дальше без камня на сердце.❤️

Приятель взрослый мужик под 50 лет долго просил познакомить его с какой-нибудь женщиной. Я организовал ему свидание со своей троюродной сеструхой. Пара, на мой взгляд, идеальная: обоим по 50, у обоих за плечами по одному браку и взрослые дети почти одногодки, оба с лишним весом, примерно одного уровня дохода. Немного странные, но, в общем-то, безобидные и добрые люди. А главное — оба крайне, крайне меня задолбали непрекращающимися жалобами на одиночество! Со взаимного разрешения дал им контакты друг друга и гордился, что сделал хорошее дело. Но эти додики сходили на свидание, и — внимание! — оба остались недовольны. Она почему-то ждала, что ухажёр на первой встрече вызовет ей такси бизнес-класса, подарит букет и вообще "покажет свою заинтересованность". Как покажет? Не знаю, наверное, сразу на эту королеву всё имущество перепишет, включая почку. Он же, в свою очередь, искренне удивился, что на свидание почему-то явилась не модель Виктории Сикрет, сияя на всю улицу винирами и лифчиком в стразах, а обычная баба-ровесница, бюджет которой не предусматривает ежедневного косметолога и солярий. А потом ещё в кафе сожрала в одно лицо почти всю пиццу и даже из вежливости не предложила разделить счёт — а там-то было аж на полтора косаря наедено! На мои деликатные замечания, не обалдели ли они часом и давно ли на себя смотрели в зеркало, оба как под копирку (говорю же, отличная бы вышла пара) выдали сакраментальное: "Если я не идеальный/не идеальная, мне что, надо соглашаться на любой вариант?!" Согласен, не надо. Но, как по мне, и ныть тогда не надо. Поэтому, когда спустя время после свидания приятель и сестра опять завели шарманку на тему "Ну почему я одинок/одинока", я с готовностью начал отвечать, как школьник на уроке, радостный оттого, что знает ответ: "Да потому что ты — толстый, капризный непонятно чего ждущий человек с непомерными запросами!" Милана Ми

Еду в поезде на гастроли. Утром весь вагон выстраивается в туалет. Ну и я тоже. Что я — не человек? Народу много. Подожду. Но уже ясно, что весь вагон в курсе, что я здесь. А мой противный глаз сразу замечает человека, который тут же напрягся, подобрал живот и широко улыбнулся. Он-то уж точно меня не отпустит без… — ещё не знаю чего — автографа или, не дай бог, фотографии дуэтом на фоне туалета. Ну, пора вылезать из купе на свет Божий. «Мой человек» стоит, ждет. Деваться некуда. Иду. — Товарищ Гурченко, я Вас жду. — Я вижу. — Значит, так. Докладываю. Я капитан дальнего плавания. У меня есть один грех. Могу запить. Когда по полгода в море… сами понимаете. Но команда меня уважает. Они ждут сколько надо, а потом ставят мне «Любовь и голуби» — помните, где Вы с Васей на юге? — И тихо зашептал: — Каюсь, у меня тоже такое было! Ужас! — И опять громко: — Товарищ Гурченко, Людочка, дорогая! Всё, что хотите, — шампанское, коньяк, цветы, шоколад! Умоляю, — как Вы там говорите? Людк, а Людк… Скажите! — Так Вы наизусть уже всё знаете. — Ну что Вы, Людочка, то кино, а тут — Вы! Живая! Бог ты мой, вот же удача! Всё! Всё, что хотите! Ну что Вам стоит? Ну, Людочка! Сделайте моряку-командиру, который годами не видит родных берегов, сделайте ему минуту счастья! Он этой минуты никогда не забудет! Вот она, моя любимая профессия. Восемь утра. Лицо утреннее, несчастное. И вот сейчас я должна забыть, что я просто слабый человек, что я тоже хочу в туалет. Будь любезна в одночасье, в одноминутье сумей себя встряхнуть, «перевоплотиться» и сыграть ярко и весело, громко и артистично. Та-ак… копятся слезы обиды на судьбу, на серость за окном. А желтый шарик желчи подпрыгнет к горлу и откатится, подпрыгнет и откатится. Слава богу, не взорвался. Не надо. Уйдут силы, энергия. Они нужны для вечернего концерта. Краем глаза замечаю, как из всех купе за нами следят пассажиры. И в восемь утра, около туалета я, в полный голос и в удовольствие, кричу: «Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза… Людк! А Людк! Де-ре-вня!!!» Аплодисменты. Повлажневшие и удовлетворенные глаза капитана. Вечером в концерте чувствую какую-то особую, небудничную атмосферу в зале. Ну, это как в советские времена, когда идет заседание, но все знают, что скоро вынесут знамена, заиграет горн, потом марш… И что? В первом ряду я вижу капитана в парадном, со множеством медалей и значков. Рядом с ним очень хорошенькая пухленькая женщина, видно жена. Рассказываю в концерте об утреннем эпизоде в поезде. Играю всё в лицах. Зал очень хорошо реагирует. Представляю залу капитана. И началось! Капитан торжественно встал, поклонился залу, хлопнул в ладоши, и из двух противоположных выходов стройным шагом пошли матросы с ящиками коньяка, шампанского, цветами и коробками конфет. Зал ахнул. Стою среди этого добра, кланяюсь, благодарю. А ещё только треть концерта… А как перевести на серьез? А как двигаться среди ящиков? Нет, никаких пауз. Пусть всё будет так. Перепрыгивала через ящики, под аплодисменты веселых зрителей. Успех был, чего уж… Но героем вечера стал капитан. У него тоже брали автографы. Вот тебе и «Людк!». Людмила Гурченко, «Люся, стоп!»

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. ——————————— Кто знал это стихотворение наизусть, ставим ♥️

Часто мужчины возмущаются, увидев, что из тонкой и звонкой девочки, которой когда-то была их возлюбленная, вдруг вылупилась тётка. Они считают, что их обманули. Подсунули, вроде как, некачественный продукт. Была студентка в белой шапочке, танцевала на дискотеке, читала Мураками, мечтала поехать в Париж, и вдруг – она. Классическая тётка с лишним весом, сниженным кругозором, ограниченным покупкой тушенки «по акции» и наймом репетиторов для ребёнка. С короткой стрижкой, в трусах в горошек, с пирожным в перерыве на работе, в странной одежде немарких цветов, больше напоминающей парашют. Откуда они вообще берутся – эти тётки? А я вам скажу, откуда. Тётками становятся женщины, которые живут не для себя. Женщины, которые вынуждены ежедневно и ежечасно поступать вопреки своим желаниям. Что заставляет их делать это? Вероятно, долг. Разве акциями в «Пятёрочке» интересуются от хорошей жизни? Нет. Ими интересуются женщины, которые пытаются на месяц растянуть получку мужа, по недоразумению именуемую зарплатой. Чтобы хватило и на еду, и мужу на штаны, и ребёнку на репетиторов. Опять же, разве репетиторов и скучную проверку уроков придумала женщина? Она лишь взвалила на себя ответственность, и старается соответствовать высоким современным стандартам содержания детей. О которых (и о стандартах, и о детях) муж часто имеет лишь умозрительное представление. Почему тётка ест пирожное? Вероятно, восполняет потери энергии, которые нельзя восполнить иначе – прогулками, сном. Потому что спать ей некогда, у ребёнка резались зубы/болел живот/поднялась температура. Заметила, что свободные и необременённые родственниками и детьми женщины, которые делают, что хотят, тётками не бывают. Они бывают маргиналками, пьяницами, пpоституткaми, содержанками, странными барышнями… но не тётками. Тётка – это всегда ужатие себя ради других, жизнь чужими интересами. Победи в себе тётку – кричат гламурные журналы. Наладь сонь, питайся по пять раз в день мраморной говядиной, ходи три раза в неделю на силовую, и три раза в бассейн. Сходи в парикмахерскую, купи новую одежду. Им невдомёк, что, возможно, эта женщина очень хочет и на силовую, и в парикмахерскую, и в бассейн. Но у неё на шее – двое детей-школьников, парализованная свекровь, требующие помощи родители. В обществе тёток почему-то принято шугать, позорить нелепым внешним видом, обвинять в лености. Хотя, если уж откровенно, некоторым тёткам мужья, дети и общество должны были бы поклониться в ноги за их подвиг. На них, отчасти, и держится этот мир. Автор: Морена Морана

Когда мне было лет пять, мы с папой поехали на деревню к дедушке. К папиному папе. Реально в деревню. Были там натуральные лошадки, которых запрягали в телегу и по делам каким ехали. Никакого, знаете, каршеринга, все экологичнее некуда. Ну и меня, понятное дело, посадили ради интереса прикатиться в такой вот упряжке. А мне очень, очень понравилось как лошадке кричат «но» и «тпру». Очаровательным мне это показалось до самой невозможности, и я, пользуясь своим малолетством, всю дорогу на всю деревню фантастически дурным голосом орала эти самые команды на лошадь. Лошадь, ясное дело, охренела от этих городских идиотов и одними ногами вроде шла вперед, а другими пыталась дать мне пинка. Ну чтобы я как-то определилась, чего надо мне? «Но» или «тпру». Дед тоже быстро охренел от этого великолепия и вежливо попросил меня заткнуться. Чтобы лошадку не пугать. На что я ему сообщила, что а вот не надо было такую пугливую лошадку заводить. Тоже мне, моду взяли, пугаться. А потом мы приехали. И обратно мы с папой шли пешком, но это не мешало мне продолжать на всю деревню орать дурниной «но» и «тпру» так, что даже гуси начали собираться в стаи и двигать отседова. На другой день нам притащили микроскопических поросят и я забыла про лошадь. А поросята, я так думаю, в своём поросячьем раю и то забыть про меня не могут, но это другая история. А брата моего, лет восьми от роду взяли как-то пасти коров. А пасти коров занятие невероятно скучное, если кто не знает. Но. Там есть пастуший кнут. Которым можно щёлкнуть так, что у коров рога винтом заворачиваются. И очень этот фокус моего брателлу заинтересовал. А мальчик он был любопытный и неленивый. И вскорости освоил стрельбу кнутом. Через полтора часа его упражнений старший по званию взмолился и кнут отобрал. Дай ты, говорит, коровам хоть пожрать. А то они только срать могут от такого великолепия. Это я к чему, собственно, вспомнила. А еду куда-то, смотрю висит плакат: эко-ферма, кролики, утки, козы, приходите с детьми, пусть посмотрят. Сначала думаю, вот охренели! Курей детям за деньги показывать! Ну ваааще, ну ваааще! Давайте ещё зоопарк камней устроим! А потом подумала. Но ведь наши дети, дети мегаполисов, действительно даже кур видят или на полке супермаркета или на картинке. Про кроликов, козлят, коровят (так называла телят моя дочь, когда в двенадцать лет первый раз их увидела) я вообще молчу. Для наших детей это почти такая же экзотика, как для нас жираф вместе с озером Чад. Нет, это не грустно. Это просто такая жизнь. (с) Ольга Иванова aka Suchka S Sumochkoy

Трехлетняя Аленка обрадованно выбежала навстречу бабушке Кате, которая пришла забирать ее из детского сада. – Бабулечка моя! А где мама? Уже всех забрали! – Мама уехала, Аленушка, но скоро приедет. – Ага! Бабушка смахнула слезу. Что она могла сказать внучке? Что ее дочь Татьяна, Аленкина мать, сбежала с любовником, забыв про девочку? Катерина Васильевна только руками всплеснула, когда услышала в трубке телефона возмущенный голос воспитательницы, отчитавшей ее за то, что они забыли ребенка. С того дня о Татьяне не было на слуху, ни духу. Только через полгода бабушка получила письмо, в котором Татьяна расписывала как хорошо она устроилась в столице и когда будет еще лучше, заберет Аленку к себе. Она не извинялась, не оправдывалась, не спрашивала, как у них дела, вообще ничего. Обратного адреса тоже не было. Так Аленка и росла с бабушкой и дедушкой. Старики поднимали внучку на свою пенсию, воспитывали ее как могли. Аленка, веселая, общительная всегда старалась помогать бабуле и уже давно не спрашивала, когда приедет ее мать. Она ее просто забыла. Татьяна объявилась, когда Алене исполнилось 10 лет. Приехала нарядная, довольная жизнью. Катерина только всплеснула руками, когда увидела ее на пороге, пошла звать мужа, но он не пожелал видеть блудную дочь и потребовал передать, чтобы она убиралась из его дома. – Ой, мама, ну папа, как всегда, в своем репертуаре, – равнодушно проговорила Татьяна. – А Алена где? – В школе. Скоро придет. – Ну хоть чаю налей. Я же только что с поезда, устала как собака. У меня все хорошо, – начала она, словно не замечая молчание матери, – замужем. Живу с мужем и его дочкой, она ровесница Аленки. Ты не думай, я хотела забрать ее к себе, но муж против. А я что могу поделать? Я сама живу на всем готовеньком. Ни рубля не вкладываю. Как же я могу ему нахлебницу привести? – Значит, твоя дочь – нахлебница? А его – нет? – Ну конечно. Мама, ты просто не знаешь тот ритм жизни. У Светы, дочери мужа, нет ни одной свободной минуты. Кружки, школа, репетиторы. Она уже на двух языках говорит, представляешь? – Ты б лучше своей дочерью так гордилась. – А что ей гордиться? Она обыкновенная. Никаких задатков. Наверное, в отца своего непутевого пошла. Да она со Светой вообще ни в какое сравнение идти не может. – Бессовестная ты, Татьяна, – начала Катерина и вдруг, услышав у двери какой-то шорох, обернулась. На пороге стояла Аленка. Она во все глаза смотрела на ухоженную нарядную женщину и не верила, что это ее мать. А еще она слышала ее последние слова и прекрасно поняла их смысл. – Доченька, как ты выросла! – Татьяна взглянула на Алену и поднялась, чтобы обнять ее, но девочка, круто развернувшись, бросилась прочь и до вечера просидела у реки, бросая в воду камешки. Здесь ее нашла бабуля. Она тихо подошла, села рядом и обняла девочку, тяжело вздохнув. Обе долго молчали, потом Катерина сказала: – Пойдем домой, внученька. Надо ужин готовить. – Не пойду пока она там. – Уехала… – снова вздохнула старушка. – Сказала, чтоб больше не ждали. – Тогда пойдем. Бабулечка, я так есть хочу. Снова один год сменял другой. Аленка торопилась вырасти, чтобы помочь, порадовать своих стариков. Но не успела. Первым умер дед. Сиротливо бабушка и внучка стояли у его могилки, плакали, обняв друг друга, горьким было и их возвращение в опустевший дом. А еще через два года не стало бабушки. Семнадцатилетняя Алена рыдала, уткнувшись лицом в подушку, но не могла уже Катерина подойти и утешить внучку, никогда больше Аленке не услышать ее ласковый голос, не почувствовать мягкого прикосновения теплых рук. Соседи помогли несчастной девушке с похоронами, а Татьяна так и не появилась, не простилась ни с отцом, ни с матерью.

— Нет, я сказал нет! Я не смогу принять и полюбить этого ребёнка, — Евгений не скрывал свою злость на жену, — Лиза-моя дочь и моя любовь принадлежит только ей. И как тебя угораздило, тебе под сорок лет, ты же не безмозглая девчонка. — Женя, что ты несёшь? — Катя плакала, она не ожидала такой реакции мужа, — это же твой ребёнок. Почему?! Почему он не может родиться? Потому что ты этого не хочешь? Но почему? — Это бесперспективный разговор. Я тебе всё сказал, у нас есть Лиза, ей пятнадцать лет и вдруг новорождённый. От ребёнка избавься — это моё последнее слово. — А если нет? — не сдавалась Катя. — Тогда пеняй на себя. Для этого ребёнка будет закрыто не только моё сердце. Для меня он будет чужим и не факт, что я смогу жить с тобой в дальнейшем, появись на свет этот ребёнок. — Как ты говоришь «этот ребёнок»? Это же твой и мой ребёнок, а не «этот.» — Всё! Я всё сказал, — и Евгений удалился в свой кабинет, давая понять, что разговор окончен. Катя долго плакала, мир в её семье для неё был важен, но ребёнок... Она не могла себе представить, как с её согласия убьют ребёнка. В муках выбора между зародившейся в ней жизни и непредсказуемой жизнью в дальнейшем, если родится малыш, к Кате незаметно подкрался сон, который наутро не принёс ей ни бодрости, ни решения задачи поставленной мужем. Рита, поговори со мной, -позвонила Катя своей подруге. И Рита знала, что когда Катя просит : «поговори со мной», значит она ей очень нужна, как «скорая помощь». — Бегу, Катюха. Жди. Всё будет хорошо. И Катюха ждала и знала, что её мудрая Рита всегда даст ей правильный совет. Родителей Катя старалась не посвящать в стрессовые ситуации. Их возраст и больное папино сердце не позволяли Кате перекладывать свои проблемы на их уже немолодые плечи, а Рита... — Что бы я делала без тебя Риточка? Моя подруженька, мой ангел-хранитель, -говорила Катя, когда разрешалась какая-то проблема с помощью Риты. Да ты что?! Даже не думай слушать Женьку. Это твой малыш. Что пропадёшь, даже если он тебя оставит? Ни одна ещё не пропала, а избавишься от ребёнка, сама себе будешь ненавистна. Катя плакала, но Ритины слова давали ей силы и уверенность, что ребёнок должен жить. — А что я слышу? Какой ребёнок? У кого ребёнок?-прервала беседу подруг Лиза, — тёть Рит , вы третьего малыша будете рожать? Вот здорово, вы молодец! - Нет, не я. У Лизы удивлённо приподнялись брови: — Мама? Катя покраснела, она боялась осуждения уже взрослой дочери. Если и Лиза будет на стороне отца, то как ей быть одной против двоих? Справится ли она?

Женское счастье Валентины заблyдилось где-то на просторах необъятной страны. По молодости была y нее любовь неземная — парень из соседней деревни. Но после слyжбы в армии он не вернyлся в родное село, остался на чyжбине, женился и выписал к себе родителей.Долгие годы никто не мог растопить сердце гордой красавицы. Но шесть лет назад односельчане заметили, что Валентина начала полнеть, а потом и живот появился. Женщина гордо ходила по yлице, не обращая внимание на шепот и пересyды за спиной.О том, кто отец бyдyщего ребенка, она не рассказала даже лyчшим подрyгам. В положенное время родится парнишка, полyчивший имя Василий в честь отца Валентины. Кyмyшки с любопытством заглядывали в коляскy, надеясь yвидеть в младенце черты кого-нибyдь из односельчан.Но парнишка с голyбыми глазами и льняными волосенками не был ни на кого похож. Тогда соседки решили, что Валентина прижила пацана от кого-то из райцентра, кyда ездила в больницy, и yспокоились. Паренек рос шyстрым, шебyтным, но добрый и смышленым. Валентина вышла на работy, и жизнь маленькой семьи потекла своим чередом.***— Валентина, там твой сорванец дерется! — Ох! Васька, пострел, а нy в дом! — женщина бросила мотыгy, выбежала с огорода на yлицy. Кyчка пацанов валялась в дорожной пыли, раздавая тyмаки дрyг дрyгy. Валентина выдернyла своего белобрысого Васькy, отвесила подзатыльник и потащила в дом. — Вот непоседа! Что ж тебе не живется спокойно? Пятилетний мальчишка, набычившись, смотрит исподлобья, размазывая по грязномy лицy слезы и сопли. Он давно yже yтвердил свое положение на yлице.Пацаны перестали его дразнить, опасаясь хоть и маленьких, но крепких кyлаков, а еще какого-то отчаянного, обостренного чyвства справедливости. Взрослые, видя, как старательно маленький Васек помогает матери на огороде и по домy, перестали тыкать пальцами и осyждать Валентинy.Но в этот раз причина драки была серьезной: мальчишки обижали приблyдного щенка. Малыш скyлил, метался междy деревьями, спотыкался и падал. И Васек, не задyмываясь, с кyлаками кинyлся на обидчиков собаки.***Проходят недели, месяцы, годы… — Валентина, там твой сорванец быка выпyстил. И не побоялся ведь! — Ох, Вася! Что ж ты натворил? Бычара полдеревни распyгал. — Мама, емy же скyчно одномy. И опять нет покоя матери. — Валя, там Михалыч на речке Ваське твоемy yши дерет! — Николай, ты с yма сошел? Отпyсти ребенка! — коршyном налетела на соседа женщина. — Твой сорванец всю мою рыбy обратно в речкy выпyстил! — Мама, ей же больно.Она без воды погибнет, — парнишка смотрит на взрослых наивными голyбыми глазами. Идет Валентина домой из магазина. На краю поселка стоит толпа, смотрят все на вершинy дерева. Подняла женщина головy, а на самом верхy сидит ее Вася и ворон от птичьего гнезда отгоняет.Залез парнишка наверх, а слезть боится. Щенки, котята, сорока с перебитым крылом и даже зайчонок — кого только не находила Валентина в сарае на краю огорода. И всех Вася отмывал, кормил, лечил и выпyскал или пристраивал по соседям.***

Соседки шутили, что Тоня сыновей рожала, словно семечки щёлкала. Одного за другим, один другого краше, на радость всей родне мужниной. Радость-то радость, но только больно у неё в душе, что огонёк надежды погас с третьим сынишкой. Гонит от себя грешные мысли - вроде как совестно горевать, когда дети здоровые растут... Люльку качает, глядит в окошко, а там соседка Зоя с дочками своими по улице идёт.Две девки, как маковки, цветочки полевые. Платьишки наглажены, банты белые. И Зоя важная такая, как царица идёт, хоть и мужик у ней пьёт днями и ночами, еще и дерётся. Тоня позавидует, вздохнёт украдкой и дальше пелёнки стирает. Она бы тоже дочурке своей и наряды самые лучшие бы шила и гуляла с ней по всей деревне, чтобы все видели, какая она счастливая...Вроде и всё ладно в жизни, а всё равно, сердце не на месте у Тони. Три сына выросли, старший в город подался, инженером стал, приезжает дай бог раз в год, гостинцев привезёт и скорее назад. Жена у него уж больно норовистая попалась, сама не едет и мужа надолго не пускает. Может и надо так - будет знать мужик, что не забалуешь.Средний в военкомате служит, очень строгий, даже матери с отцом перечит, везде командует, аж сказать чего лишнего страшно, только настроение испортишь всем. Как еще невестка терпит это? Но и эта, тоже свёкров не жалует, может думает они её мужа таким воспитали, не слишком довольная. Да только разве Тоня сыну чего говорила, или Фёдор? Рос как все, с грязными пятками по деревьям лазал, да горланил с забора...А младший... младший Генка был большой головной болью женщины. К выпивке пристрастился еще с молоду. Откуда такая напасть? Ни отец, ни мать сильно не налегали на водку никогда, а этот, словно сын алкоголика, прости господи... То с трактора слезть не хотел, пока не выгонят, орал на всё село, то в клубе до утра пляшет как дурак, всем на потеху. А на днях, зачастил к соседу, самогон по новому способу сделанный, у соседа пробует. Перед соседями прям стыд берёт.Тоня и так, и сяк его пыталась на путь верный привести, все бестолку. Ругала, плакала, лупить пыталась - всё мимо. Жаль парня, так-то добрый он, единственный, кто с ней ласково говорит, иной раз находит добрые слова, но только когда трезвый... Редко стало быть...Фёдор, муж её, тоже - считай тот, с кем душа должна отогреться, особенно под старость лет - руками только машет да орёт, если что не так. Слова хорошего от него не услышишь, только "жрать давай", да "штаны куда мои дела". Всю жизнь такой был, куда только глаза глядели её... Совсем внутри всё высохло у Тони, как трава придорожная в жаркий зной.Однажды с Геной скандал очередной случился, сильный... Шёл пьяный ночью, да свалился возле ворот соседских, хорошо, еще тепло на улице было. Соседка живо растрепала по округе, что опять этот пьяница выкинул дурость, чуть ли не штаны намочил... Фёдор такого не вытерпел, сына великовозрастного отлупил, обругал, велел идти на все четыре стороны. Тоня, когда буря утихла, придумала выход.-Ты, сынок, езжай в район, там грузчиком можно подработать, общежитие дадут, я Лиду, кладовщицу знакомую попрошу подсобить. Нечего отцу глаза мозолить... На выходные явишься погостить...Сказала так Тоня, а потом не рада была - пропал Генка, ни слуху, ни духу целый месяц - ездила искать сына, бесполезно, как в воду канул... Столько ночей бессонных провела, столько слёз выплакала, чай сын родной, кровиночка... Чего только не думала, либо в милиции, либо и того хуже.Спустя месяц заявился Гена - похудел, будто повзрослел, но глаза ясные, видно, что уже недельки две трезвый ходит. Протиснулся несмело в дом, а оказалось не один он, девушка за ним стоит, тонкая, как берёзка, глаза испуганные, платок в руках перебирает, видно, что волнуется сильно. И Генка мнётся, боится в глаза Тоне глядеть.-Мам, это Оля. Мы жениться будем.Тоня аж поперхнулась. Пригляделась, а одёжка на девке старенькая, но чистенькая, сама бледная, ручки в царапинах, красные. Видать, работы не боялась с детства.

Жить у моря – это ужасно. Точнее для самих жителей-аборигенов – настоящая лафа, а вот иметь многочисленную родню со всех уголков страны, которые требуют бесплатного проживания – это ад. Особенно если жить в собственном доме, да еще с несколькими комнатами для сдачи в аренду незнакомым отдыхающим, чтобы заработать в сезон. Но, чаще всего, родня этого не понимает, особенно если она уже прикормились за несколько лет, посещая каждое лето «морских» родственников совершенно бесплатно.Вот так и получилось в семье Романовых. Глава семьи Борис за двенадцать лет упорного труда бизнесмена, смог заработать приличную сумму денег, продал свою квартиру в средней полосе и купил домик в поселке рядом с Анапой, который со временем достраивался. Его жена Алла с сыном Васей тоже помогал, как могли, и вот тут-то и активизировалась вся родня до седьмого колена.- Борь, привет, это твой троюродный брат Славик из Архангельска! Мы тут с женой хотели бы приехать, погостить у вас немного, недельки на две. Не откажешь? - голос был наглый.Борису хотелось сказать: «Ну ты же мне отказал, когда я собирал деньги на первоначальный капитал для бизнеса, вот и ты иди лесом!». Но вместо этого Боря любезно согласился принять братца с его женой.- Борь, привет! – это уже звонит родная сестренка Жанна. – Хотела приехать, но не получается, отпуск не дают. Прими там свою племяшку Ленку с ее двумя подружками. Ну а что, молодые девки, пусть себе резвятся и с парнями знакомятся!И так постоянно – «то тюлень позвонит, то олень». Родители – это святое, если приезжала мать Бориса или отец с матерью Аллы, то для них была отельная комната. И то они приезжали сменами – сначала мать Бориса, потому что не любит жару, а во второй половине лета родители Аллы. А вот в остальных комнатах никак не получалось поселить отдыхающих на аренду и заработать на них, ведь уже с начала марта напирала многочисленная родня – и кто первый успел договориться, тот и ехал. Ладно, что делать, Боря открыл свой магазинчик хозяйственных товаров и разной мелочи по саду и огороду для частных домов.Каждый год – настоящий ад, но хуже всего было с детьми и молодежью. Но если дети еще визжали и вытаптывали грядки, сметая с кустов ягоды, то с молодежью было гораздо хуже. С той же племянницей Леной, которая приехала с подружками. Девки молодые, двадцатилетние, но напивались они не в меру и кавалеры в их комнату через забор и окна лазили. Хуже всего – за них надо было отвечать перед Бориной сестрой.- Борь, ну ты же дядя, а не конь с бугра! – возмущалась Жанна. – Приструни их хорошенечко! Пусть девки к 11 ночи возвращаются домой. Борь, я же не могу бросить работу и контролировать их!Вереница родственников сменялась с одних на других. Дети пищали, молодежь гуляла, во дворе постоянно вычесывался лохматый пес тетушки Гали, и шерсть клоками летела по огороду. Племянницы выходили замуж, рожали и привозили свое новое поколение. Трижды за все эти десять лет приезжал Славка из Архангельска со своей вечно недовольной женой. Она рассчитывала, что ее будут обслуживать как в апартаментах, где все включено, а на деле – комнатка с одним окном и видом на яблоню. Готовить надо самой – плита на веранде. Когда заканчивался сентябрь, Романовы облегченно вздыхали.

Когда Вера пришла забирать сына из садика, тот кинулся к ней на шею, и страстно зашептал в ухо:- Мама, мама, давай возьмём Вовкину бабушку себе!- Чего? Какую бабушку? О чём ты говоришь? – не поняла сына Вера. – Одевайся скорей, нас в машине папа ждёт.- Вон ту бабушку! – Серёжа стал показывать пальцем на пожилую женщину, которая не спеша вела какого-то мальчика на выход из садика. – Вовкину! Я же говорю!- Не говори глупости. Это чужая бабушка.- Ну и что? – заныл сын. - Попроси её, пусть она будет и моей бабушкой. Пожалуйста.- У тебя свои бабушки есть. И не одна, а целых две. Зачем нам ещё? И хватит фантазировать. Надевай штанишки.- Ну, мама… - Серёжка сделал несчастное лицо, и стал натягивать на себя теплые штаны. – Мои бабушки – они неправильные бабушки. А у Вовки – правильная. Настоящая.- Почему это, наши бабушки не настоящие? - неуверенно заулыбалась Вера. - Они самые настоящие! Они же нас с папой родили, а не эта. Не Вовкина.- Ну и что? – Сын с тоской смотрел на маму. – Подумаешь, родили. А бабушками так и не стали.- Как это не стали? Ты что придумываешь?! Ты – наш с папой сын, значит, наши мамы автоматически являются твоим бабушками!- А я не хочу – чтобы они были автоматическими! Я хочу, чтобы они были настоящими, - не унимался мальчик.- И что это значит? Какими они должны быть - настоящими?- Как Вовкина бабушка.- А чем Вовкина бабушка отличается от твоих родных? Я чего-то тебя, Серёжа, не понимаю.- Вовкина бабушка тем отличается, что разрешает её громко бабушкой называть, - принялся объяснять сын. - А у меня одна бабушка велит называть её просто Люсей, а вторая ругает меня за то, что когда мы гуляем во дворе, я громко кричу ей – «бабуля»!- Как это - ругает?- Так. Говорит – какая я бабуля? Я ещё молодая. Не позорь меня перед соседями!- Это что, моя мама тебе так говорит?- Да. И ещё она сказала, что ты спихиваешь меня на неё. А Вовкина бабушка говорит, что Вовка – это самое лучшее, что у неё есть в жизни. Я тоже хочу быть лучшим в жизни.- Не может быть, чтобы моя мама так говорила… - Вера расстроенно посмотрела на Серёжку, и уже не так строго попросила: - Давай, одевайся скорей, сынок. А то папа сейчас начнёт переживать. А бабушка Люся, она, что - тоже тебя ругает? За то, что ты её называешь бабулей?

- Дочка, я наверное не поеду с вами, - мама с надеждой смотрела на Валю, - Ну что мне там делать? И одёжи у меня нету, ну куда мне с вами? Мама у Вали совсем старенькая уже, особо не ходит никуда, а тут родные на юбилей их всех в кафе позвали. И мама сильно напугалась. Сама так и сказала, - Куда ж мне в кафе, дочка! Я там и не была никогда. Боязно, неудобно мне старой такой - и в КАФЕ. Растеряюсь я там, напугаюсь, да и людей насмешу - старая такая! Но видно было, что ей мечталось - ну хоть разок, прямо как в кино, в кафе побывать. Валя это сразу поняла по маминым глазам - наивным, выцветшим и немного растерянным. - Мама, ты же знаешь, что все обидятся. Собирайся лучше, пойдем тебе наряды купим. Валя давно уже маме вещи сама покупала. Колготки простые, какие раньше носили. Их сейчас днём с огнём не найдешь. Белье, ночнушки, халаты, чтобы не синтетика, мама так просила. А платья у нее были, и кофточки. Не новые, да и надевать некуда, разве только в поликлинику. А тут такой торжественный выход - на люди! Мама одно платье выбрала, потом второе - не знает, что и взять. А потом палантин цветастый увидела, так и обомлела - вот бы мне такой. На юбилее все родные восхищались, как Мария Поликарповна выглядит! А она на плечи палантин накинула, и даже тихонько впляс пустилась. А глаза счастливые, помолодевшие... Валентина зашла в мамину комнатку. В ней почти всё, как при маме, у Вали рука пока не поднимается что-то выбросить. Ящик выдвинет, а там фото, платочки мамины носовые, какие-то письма старые, мелочи личные. Сразу слезы, не может Валя пока их трогать. Зашла Валя за теплой кофтой, она приболела. На улице то снег с дождем, то ветер пронизывающий. Шкаф открыла, а с верхней полки ей прямо в руки тот палантин и упал. Цветастый, яркий, весёлый, праздничный. Приложила к лицу палантин Валя, глаза закрыла. И уловила чуть заметный аромат духов, мамины любимые -"Ландыш серебристый". Ей даже показалось, что время вспять повернулось. И вот сейчас вдруг сюда войдёт мамочка в байковом халатике. Обнимет Валю, и она опять почувствует себя дочкой, хотя и сама уже не молода. В дверь позвонили. Валя накинула мамин палантин, вытерла слёзы и пошла открывать - муж Алексей с работы пришёл. Хорошо мужикам, они не такие чувствительные. У мужа мамы уже семь лет, как нет. А он особо кажется о ней и не вспоминает. Хотя, может так просто кажется. - Марии Поликарповны палантин? Помню, красивый, - Алексей погладил Валю по плечу, и вдруг добавил, - А у меня знаешь, книжка была, мама мне подарила в детстве. С надписью в уголке - Алёше от мамы на долгую память. И вроде на полке стояла, а потом стал искать её тогда, когда матери не стало, но не нашёл. Не нашёл, представляешь, нигде её нет, нигде, - и горесть во взгляде. Скрывал, тоже о матери вспоминает, тоже горюет. Алексей зашёл в комнату, сел на диван, волосы взъерошил, а в глазах ... Валя села рядом, накрыла и его плечи маминым палантином. И они, как сироты, долго-долго сидели молча, обнявшись. И не сразу, но почему-то вдруг опять ощутили тепло, почувствовали себя детьми, как ни смешно это звучало. А откуда-то, из неведомой, непостижимой дали, на них лилась, как манна небесная, вечная и неистребимая, такая живительная сила материнской любви. Давая этим двум уже немолодым людям силы жить дальше. Ведь мама всегда остаётся мамой, нашим вечным ангелом хранителем.

Разбирала мамины вещи и нашла сто сорок четыре письма от отца. Ни одного из них она мне не передала... Шкаф пах мамиными духами и старой бумагой. Этот запах — спиртовой ландыш пополам с пылью — в детстве казался мне самым уютным на свете. Теперь он сжимал горло. Я выдвинула нижний ящик, чтобы выгрести остатки постельного белья — и пальцы упёрлись в твёрдый угол. Картонная коробка из-под обуви. Ещё советская, с логотипом обувной фабрики на боку. Крышка примята, уголки протёрты до серой ваты. Такие коробки я сто раз видела в мамином шкафу — нитки, пуговицы, сломанные заколки. Но эту зачем-то задвинула в самый низ, под стопки наволочек. Я опустилась на пол прямо с коробкой в руках. Внутри лежали конверты. Очень много конвертов. В три стопки, перетянутые аптечными резинками. Резинки от времени высохли и лопнули, стоило их тронуть. Верхний конверт — желтовато-белый, с синим штампом. Почерк я узнала сразу: отец писал размашисто, с наклоном влево, буква «Ф» всегда получалась чуть крупнее остальных. Фёдор Андреевич Громов. Мой отец. Штамп на первом конверте: 14 марта 1973 года. Меня тогда не существовало. Мама с отцом только поженились. Письмо начиналось так: «Душа моя, Галя. Добрался нормально. Север встречает ветром и мокрым снегом. Общежитие дали хорошее. Ребята говорят — работа тяжёлая, но платят честно. Не грусти. Я вернусь раньше, чем ты успеешь соскучиться». Я перечитала последнее предложение дважды. Он писал это каждую неделю. Тридцать лет. Мама всегда говорила: «Отец нас оставил. Выбрал Север и других людей. Не будем о нём». Я спрашивала раз, два. На третий перестала. Я вытаскивала конверт за конвертом. 23 марта. 2 апреля. 9-е, 16-е. Они шли один за другим как удары сердца — ровно, без перебоев, неделя за неделей. Отец писал о погоде, о товарищах по общежитию. Спрашивал о здоровье бабушки. Спрашивал, не нужно ли денег. И в каждом письме, в самом конце, после подписи «Твой Федя», была приписка: «Жду ответа». Я перевернула конверты. Маминого адреса нигде не было. Он писал в пустоту, не зная, доходят ли письма. В 1976 году он узнал о моём рождении с опозданием в месяц: ПОКАЗАТЬ ПОЛНОСТЬЮ...