ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ
MAX ·
Ох, милые мои, сколько же я за свою жизнь людей перевидала. И у каждого за хворью своей история прячется, да такая, что иной раз не знаешь, что лечить - тело или душу. Душа-то, она ведь как заброшенный сад: если не ухаживать, бурьяном обид да тоски зарастет, и никакой подорожник не поможет.Вот и Василий Иваныч, когда первый раз в мой медпункт зашел, таким садом и показался. Человек вроде еще не старый, на ногах стоит, а будто пустой внутри. Лицо серое, как осеннее небо перед дождем, под глазами тени, и смотрит в одну точку, словно не меня видит, а что-то свое, горькое. Он из города к нам в Заречье перебрался, дом старой Катерины купил, что на самом отшибе стоит.- Язва у меня, Семёновна, - говорит тихо, а сам на руки свои смотрит, что на коленях лежат и мелко-мелко дрожат. - Сын отговаривал, мол, куда ты, отец, в глушь, там и лекарей-то нет. А я подумал, от чего болею, от того и лечиться надо. От города я болею.Смотрю я на него и понимаю: не от города он. От одиночества. Года три как жену свою, Любоньку, схоронил. Она у него была светлая, как одуванчик. Приезжали они раньше к другу его, Семену-фермеру, на праздники. Всё по огороду ходили, за руки держались, шептались о чем-то. А потом ее не стало, и Василий Иваныч будто свет потерял. Сын его, Михаил, привозил его пару раз - так он из машины и не выходил, сидел, на речку смотрел.- Молоко козье, говорят, помогает, - продолжает он, а голос глухой, как из колодца. - Семен обещал.- Помогает, Иваныч, помогает, - киваю я. - Только молоко-то оно в живот льется, а лечить-то надо то, что выше. В груди.Он тогда на меня глаза поднял, и столько в них тоски было, что у меня у самой сердце зашлось. Промолчал, взял бумажки мои с рекомендациями и ушел, ссутулившись.Первое время ему тяжко пришлось, ох как тяжко. Дом Катерины - это ведь не городская коробка, там душа хозяйская нужна. Печь дымит, крыша в одном месте слезу пускает, огород бурьяном по пояс. Он ходил как тень, что-то ковырял во дворе, а вечерами свет в его окне долго не зажигался. Нина Алексеевна, соседка его, баба добрая, но с острым языком, мне жаловалась:
