Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Отравлять себе жизнь после того, как нас предали и лишили самого дорогого, а мы оказались бессильны сделать что-то, не надо. Нужно лишь помолиться о справедливости. И постараться сохранить себя. И строить жизнь заново, если это возможно. В справедливость надо верить. Довериться ей, если мы оказались бессильны перед злодейством. Потому что - а что нам ещё остается? Только довериться Логосу. Закону справедливости, который объективно существует и иногда проявляет себя в бытии человека. А потом ответ придет сам. И окажется на пороге. Так часто бывает… Автор: Анна Кирьянова

Одной женщине причинили много зла. Разрушили ее жизнь. Сделал это человек, с которым она дружила с юности и которому доверяла. Они учились вместе в институте. И с тех пор дружили; и семьями дружили. И дома бывали друг у друга. И, конечно, знали все проблемы и все жизненные истории друг друга; удачи и неудачи, ошибки и болезни, радости и утраты… А потом этот друг юности совершенно неожиданно нанес женщине подлый удар. Из зависти. Он все ее личные, финансовые и семейные дела рассказал журналистам, когда эта женщина должна была занять большой пост. Все переврал, исказил, приписал ей разные высказывания и еще много чего сделал. И не отдал, конечно, долг. Незадолго до своего предательства он взял крупную сумму в долг без процентов, на правах друга. Все сбережения семьи этой женщины и наивно взятые для друга в долг деньги. У других людей взяла, у друзей мужа, якобы для себя, иначе не дали бы. Без расписки. Ведь брать расписку со старого товарища оскорбительно! И надо отдать. И она отдала, продав все что можно. И начал этот бывший друг раздавать интервью. Это так подкосило женщину, что она тяжело заболела. Должность не получила. Да и не смогла бы работать, здоровья не стало. А муж женщины тоже захворал и покинул этот мир от потрясения, потому что все тыкали в него пальцем и задавали неприятные вопросы. И сбережений он лишился, и оказался в огромном долге перед друзьями. И болезнь жены отняла силы. Женщина выжила. Но все потеряла на шестом десятке. Мстить, как в кино, она не стала. Жизнь - это не кино. Силы и средства нужны для мести; к тому же, этот бывший друг сам занял тот пост, который предлагали женщине. И был защищен от нападок… Но женщина не простила. И забыть не смогла; как такое забудешь? Она потихоньку начала ходить. Потом ей помогли знакомые; да и сама она старалась. Она нашла работу, в благотворительной столовой. Туда приходили поесть бедные несчастные люди. И она была очень добра к ним. Она понимала, как легко можно оказаться на дне жизни… Прошло немало лет. Женщина жила спокойной тихой жизнью в маленькой студии. Она превратилась в милую седую даму; состарилась очень. И только огонь гнева и жажды справедливости опалял ей сердце, лишал сна и покоя по ночам. Она все думала об этом бывшем друге. И старалась понять, чтобы простить. Но пока не могла. И однажды женщине сказали, что на пороге упал старичок. Он пришел нетрезвым, этот бродяга, вопреки правилам. А теперь еще и упал. Что делать? Женщина увидела у дверей грязного нищего старика, который пытался встать, но сил не было. У него и одной ноги не было. Рядом валялись костыли. Беззубый ввалившийся рот, пахучие грязные лохмотья, насекомые в свалявшихся седых волосах… Женщина сострадательно стала помогать старику. Попросила сотрудника вызвать «Скорую»; побежала за лекарством и за водой… И, когда подносила стакан к синим губам старика, вдруг узнала своего друга. Бывшего друга. Того самого, что разрушил ее жизнь. Никакого разговора не состоялось; жизнь не кино и не роман . Старик просто захрипел и покинул этот мир. Он не мог сделать ни глотка воды, ни вздоха. И его увезли на машине в аккуратном черном пакете, при нем была только справка об освобождении. Да. Это был тот «друг». И женщина не сожалела об этом человеке. Она сожалела о годах гнева и боли, о годах жажды справедливости, о бессонных ночах, о разрывающей сердце обиде… О попытках понять. Нам не понять; бесплодные это попытки и горькие. И не отомстить; мы не умеем мстить. Нет у нас этого программного обеспечения; только в мыслях мы представляем наказание подлого или злого. А законных способов восстановить справедливость иногда нет. Но Божьи мельницы мелют сами по себе. По воле Того, кто сотворил мир. Не в нашей власти ни ускорить их движение, ни остановить…

А потом догадался — волк защиты у меня искал, он вспомнил меня! Я позвал его за собой и он пошёл. Пошёл! Спокойно залез в машину и я его увез прямо к себе домой. Скажете, поступок безрассудный? Может быть. Но я вдруг понял, что не в этот раз, так в следующий этот необычный волк будет убит, и я решил спасти его. Дома жена в страхе забилась в угол и поставила ультиматум: или она, или волк. А этот «неправильный» волк лег на полу в коридоре, и уснул. Вот так он и остался у нас. Я думаю, может, волчица с местным кобелём погуляла, бывает так в природе, поэтому и волчонок получился с собачьим характером. Кто знает! Ну так вот. Оформили мы свои пенсии, я слетал в этот город, купил квартиру. И встал вопрос о транспортировке волка. Оставлять его я не хотел, да и привыкли мы к нему, полюбили, и он нас… послушный, знаете ли… даже удивительно было. Пришлось побегать, заплатить кое-кому, но волк под видом овчарки был привезён сюда, в этот город, и надо сказать, ведет он себя образцово». — Да, Батыр? — мужчина любовно погладил волка по голове. Волк чуть шевельнул хвостом и снова замер во всем своем зверином великолепии. Я смотрел на него и думал, какая сила заставила этого вольнолюбивого зверя променять свободу на квартирную клетку? Наверное, есть «неправильные» звери, помнящие человеческое добро, доверяющие людям, готовые разделить с ними свою жизнь, благодарные за ласку и любовь человеческую…. А говорят, что нет у зверей долговременной памяти. Неправда это. Всё они помнят. Помнят… Волк смотрел вдаль, на морской простор, взгляд его жёлтых глаз был сосредоточен и внимателен, тело напряжено. Красавец-волк, сидящий у ног человека на берегу моря — это было фантастично! Хищник, полюбивший человека, променявший свободу на жизнь рядом со своим спасителем, добровольно покинувший свою среду обитания… Это был явно неправильный волк, но тем он и был притягателен. Мужчина ласково гладил голову своего друга, и они оба смотрели на солнце, уходящее на ночь в море. Солнечные лучи играли в жёлтых глазах волка, пускали лучики на очки мужчины, и они оба были полны какого-то неземного спокойствия и доверия. Человек и волк. Верные друзья, заклятые враги. Жители одной планеты. Я тихонько ушел, чтобы не нарушать их космического единения, их взаимопроникновения. Мужчина и волк смотрели на садящееся солнце, и только чуткое волчье ухо повернулось в сторону уходящего… Автор: Татьяна Лаин

Приехал я как-то в южный приморский городок, к другу в гости. Гуляю погожим весенним деньком по набережной, и вижу – сидит на скамейке пожилой мужчина, а рядом — волк. Ошибиться было невозможно: одно время я работал смотрителем в заповеднике, на волков этих насмотрелся и успел полюбить их. И вот: в южном городе — и северный волк! Крупный светло-серый великолепный самец сидел возле ног хозяина и смотрел на море. Моё любопытство было настолько сильным, что, сделав пару кругов вокруг скамейки, я не выдержал, подсел к мужчине, представился и спросил: откуда такое чудо в южном приморском городке? Мужчина любовно погладил лобастую голову неподвижно сидящего зверя, улыбнулся и поведал вот такую историю о волке. «Мы сами-то северяне. Жили там и работали. Я шофёрил. И решили мы с женой, как уйдем на пенсию — уедем на юг. Уже и город присмотрели, съездили пару раз. Влюбились и в море, и в город. После наших бесконечных холодов и снегов этот город нам раем показался. Всё было решено! Мечта сбывается: пенсия на носу, дети давно живут самостоятельно. Впереди — спокойная старость на берегу тёплого моря. Красота! А возил я там, на северных широтах, одного начальника. И водились волки в тех местах. Даже сезон охоты открывали на зверя ежегодно. Сам-то я охоту не люблю — мне зверей ох как жалко! Не понимаю я этого увлечения. Хм… Если бы ради пропитания… А просто так, чтоб покрасоваться друг перед другом… Зачем? Зверь — он тоже житель Земли. Так вот. Поехал я как-то по поручению своего начальника в соседний город. Сам он занят был, ну и дал мне поручение — отвезти бумаги. А уже сезон охоты на волков открылся. Еду, значит, мимо небольшого лесочка и слышу выстрелы. Ну, думаю, бедные звери, началась тёмная полоса в их жизни. И тут на дорогу выскочил молодой волчонок. Была осень, время, когда звери уже подросли и начинают держаться самостоятельно. В тот период их часто тревожат охотничьи облавы, и им приходится быть особенно осторожными. Этот волчонок был ранен, но, к счастью, не тяжело — он больше испугался, чем пострадал. И в этот момент перед ним оказалась дорога и приближающаяся машина. Увидел волчонок меня, замер. Я остановился, вышел, присел перед ним, а он не уходит. Сидит, дрожит, смотрит на меня. Тут опять выстрелы. Я понял, что не увидит больше волчонок свою мать и сестёр-братьев. А он уши прижал, и шасть через открытую дверь машины в салон, да и забился под сиденье. Увёз я его в безопасное место, лапу забинтовал как мог. И он ведь не рыкнул, только смотрел на меня и дрожал. Выпустил я его подальше от охотников, а он залез под корягу и смотрит оттуда. Что делать? Было у меня с собой варёное мясо — жена в дорогу собрала, так я его волчонку-то положил и своей курткой корягу с волчонком прикрыл. Уж очень он дрожал, бедняга. Уехал я. Через день возвращался назад и свернул к тому месту, где волчонка оставил. Куртка так и лежала на коряге. Ни волчонка, ни мяса не было. Да тряпочка еще лежала, которой я ему лапу завязывал. Забрал я куртку, пожелал волчонку удачи и поехал домой. В сутолоке жизни пролетел год. Начался сезон охоты на волков. Решил мой начальник поохотиться, а машина его, как назло, была не на ходу. Он меня и попросил отвезти его с друзьями к месту сбора охотников. Оформил мне путевой лист, и повез я его и ещё двоих на охоту. Местный егерь расстарался — собрал целую компанию желающих волков пострелять. Облаву приготовил. Пошли они, улюлюкают… Я в машине сижу, даже не выхожу — противно всё это действо моему нутру. Задремал. Выстрелы разбудили. Я решил выйти, размяться, пока никого нет, только повара еду нашим охотникам готовили. Отошел с дороги и вот оказия: прямо на меня выскакивает молодой волк! Перепугался я, а он так, знаете, принюхался, подходит ко мне и садится напротив. Я всмотрелся: батюшки, да это же мой крестник- волчонок! Вон и пальцы на передней лапе. А волк подошел близко- близко и… прижался ко мне. Я обмер. Ну, думаю, что он сейчас делать будет или уйдет?

Двe жeнщины сильно за семьдесят… Подслушиваю: — Нy, и что он, нe звонит? — Нeт. — A ты? — И я нeт. Я не могу, я девочка. — Тьфу на вас, так и помрeте, без радости. Давай я тебя научу. Звoни ему и говори спокойно так: «Ты звонил? Алло, алло, ничeго не слышно, что ты хотeл?». — А eсли он скажет «Ничeго не хотел»? — А ты ему опять: «Ничeго не слышно, заходи сегодня, что-то со связью, жду тебя сeгодня в 7» — А еcли он не придeт? — Тогда позвонишь мнe, я приду. У меня и шампусик ужe есть. Жeлаю нам всем так под восемьдeсят, дeвы мои…

НЕ ЛЮБИЛА Однажды я ехала в автобусе со старушкой, которая время от времени вытирала слезу. — Что же с Вами случилось? Вы больны? Вы плохо себя чувствуете? — Нет! Я умерла, и у меня ничего не болит. Старушка отвернулась и через минуту сказала: — Я схоронила свои руки, глаза, ноги и сердце, а ведь выходила замуж, не любя. Плакала, кричала, отбивалась, любила гармониста. А этот молчаливый, стеснительный, ни слова, ни полуслова, только молча зажмет и в глаза смотрит, а сердце его бьется через фуфайку слышно. Пришел свататься, нас было четверо девок. Мама спросила: — Любишь мою дочь? А он одно сказал: — Не обижу, не ударю, не оскорблю, а любовь — это пелена на глазах, а я, мол, мужик, мне не до дури. Отдали замуж, реву, злюсь, а потом он говорит: — Ты не плачь, ты радуйся, ты постарайся во мне увидеть что-то хорошее. И я послушалась. Каждый день я отмечала мужские поступки — твердые, честные: то накричит, что холодно оделась, то что тяжелое подняла, то мало покушала, то поздно легла, и много всего. А уж когда родила, то он первым вскочил и говорил, мол, уж лежи, что с тебя, с бабы взять, вот мои руки и согреют сразу и укачают. Так пятерых качал. Слова о любви не слышала, только всегда говорил, что живет, потому что я рядом и дети… А сейчас его нет, а я без него не могу, просто не могу, не хватает рук, ног, глаз и сердца... Наталья Артамонова

Мне сорок пять. И только две недели назад я понял кое-что о своей маме — то, за что мне до сих пор стыдно. Я не понимаю, как мог не замечать этого раньше. Ей восемьдесят. Она живёт одна в небольшом бежевом доме, в котором прожила почти пятьдесят лет. В том самом — с облупленными ставнями и старой бытовой техникой, которую она упорно не хочет менять, потому что, как говорит, «она ведь ещё работает». В прошлую среду она позвонила мне и сказала: — Денис… мне нужна помощь со списком продуктов. Ты мог бы зайти? Кажется, я начала что-то забывать. Моя первая реакция? Раздражение. Дедлайны на работе. Дела детей. Счета на столе. Сотни забот, тянущих меня в разные стороны. — Просто скажи, что нужно, — ответил я. — Я всё закажу онлайн. Она долго молчала. А потом тихо прошептала: — Я бы хотела, чтобы ты пришёл. Я пришёл. На кухне уже стояли три аккуратно сложенных пакета с продуктами. — Мама… ты же уже была в магазине, — сказал я растерянно. Она махнула рукой: — Это только самое необходимое. Мне ещё кое-что нужно. Она открыла тетрадь — ту самую, в спиральной обложке, которой пользуется годами — и протянула мне. В списке было написано: • виноград • бумажные полотенца • сливки к кофе • компания Во мне всё словно остановилось. Она выглядела неловко — как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. — Я просто… не знала, как иначе попросить тебя прийти, — прошептала она. — Ты всегда такой занятый. Я не хотела мешать. Эти слова — тихие и простые — ударили сильнее всего, что было за последние годы. Моя мама. Женщина, которая работала на двух работах и всё равно не пропускала ни одного моего школьного выступления или соревнования. Которая хранила каждый мой рисунок. Которая десятилетиями ставила себя на последнее место. Она почувствовала, что должна притворяться, будто ей нужны продукты, чтобы заслужить визит собственного сына. Я обнял её так крепко, что она засмеялась: — Осторожно, ты меня сломаешь. В магазин мы так и не пошли. Вместо этого мы сели за маленький кухонный стол с салфетками в подсолнухах — теми самыми, что лежат там ещё с девяностых. Говорили о новом псе соседей. О папе. О том, как мы по нему скучаем. Я остался дольше, чем планировал. Пил простой растворимый кофе. И слушал — по-настоящему слушал — так, как когда-то слушала меня она. Перед тем как я ушёл, она проводила меня до двери и подержала за руку чуть дольше обычного. — Ты сделал мне целую неделю, солнышко, — тихо сказала она. По дороге домой меня не отпускала одна мысль: Сколько раз она стояла у окна, надеясь увидеть мою машину во дворе? Сколько раз говорила себе: «Придёт, когда у него будет время», а дом отвечал ей одиночеством? Я понял, что где-то на пути взрослой жизни — между работой, обязанностями и шумом — я начал относиться к ней как к пункту в расписании. Но для неё я никогда не был пунктом. Я был её миром. И всё, чего она хотела — это час рядом с сыном в доме, где она его вырастила.

Умеют люди отрываться! Однажды, нac приглacили нa дeнь рoждeния в рecтoрaн. Юбилeй. Гocтeй чeлoвeк 60. Рoдcтвeнники и друзья и кoллeги юбилярa. Mы мaлo кoгo тaм знaли. Бoльшoй, длинный cтoл. Mы caдимcя нa укaзaнныe нaм мecтa. Я знaкoмлюcь c близ-cидящими c нaми и нaпрoтив нac людьми. — Cтac — прoтягивaю руку cидящeму нaпрoтив мeня мужику лeт 50-ти. — Eгo зoвут Maрк — oтвeчaeт cидящaя рядoм c ним жeнщинa. Mужчинa мoлчa пoжaл мнe руку. — Дaвaйтe, вce нaпoлним рюмки и выпьeм зa здoрoвьe юбилярa!! — cкaзaл ктo-тo грoмкo c другoгo кoнцa cтoлa. Я бeру бутылку, рaзливaю пo пoдcтaвлeнным рюмкaм. Прoтягивaю бутылку к рюмкe Maркa. Maрк рaдocтнo тянeтcя к рюмкe. — Maрк нe пьёт. У нeгo гacтрит — рeзкo гoвoрит жeнщинa и cмoтрит нa мeня ocуждaющe. Maрк дeлaeт вид, чтo тянeтcя зa xлeбoм. B глaзax тocкa. Бeрeт xлeб. — Пoлoжи xлeб нa мecтo Maрик. У тeбя выcoкий xoлecтeрин. — Cнoвa гoвoрит жeнщинa. Maрк мoлчa клaдeт xлeб нa мecтo. И cмoтрит нa чacы. Принocят зaкуcки и caлaты. — Maрк, эти caлaты c мaйoнeзoм. Kтo знaeт кoгдa oни cдeлaны. A у тeбя cлaбый жeлудoк. Лучшe cъeшь oгурeц. — И клaдeт в eгo пуcтую тaрeлку oгурeц. — Пoмидoр ocтaвь в пoкoe Maрик. У тeбя нa ниx aллeргия. Ceбe жe, жeнщинa клaдeт в тaрeлку вce caлaты, xлeб, ceлёдку и фaрширoвaннoe яйцo. Maрк cмoтрит c зaвиcтью, глoтaя cлюну. — У мeня, крeпкий жeлудoк — oтчeкaнилa тётeнькa в oтвeт нa удивлённыe взгляды. — И нaлeйтe мнe вoдки. Maрк ecт oгурeц. Пьёт вoду и cмoтрит нa чacы. Tётeнькa ecт вcё и пьёт вoдку. Maрк тяжeлo вздыxaeт. Bce выпили, oбщaeмcя. Рaзгoвaривaю c cидящим нaпрoтив мeня и рядoм c Maркoм пaрнeм. Oбcуждaeм кaкoй-тo фильм. — Bы cмoтрeли этoт фильм? — oбрaщaюcь я к Maрку, чтoб xoть кaк-тo зaвлeчь eгo в бeceду. Maрк oткрыл былo рoт,... нo... — Maрк нe cмoтрeл этoт фильм. Mы cмoтрим ceриaл "Oт любви, дo любви" oн идёт ужe 2 гoдa. Mы ceйчac нa 547 ceрии. И Maрку oчeнь нрaвитcя. — cнoвa oтвeтилa зa Maркa тётeнькa. Maрк cнoвa мoлчa пocмoтрeл нa жeну и нa чacы. У нac ужe пoшeл рaзгoвoр o рaбoтe. — A Maрк ceйчac нe рaбoтaeт. У нeгo былa прoизвoдcтвeннaя трaвмa. Oн пoрeзaл пaлeц. И ужe 2 нeдeли cидит нa бoльничнoм. Принecли гoрячee. Tётeнькa пoлoжилa ceбe гoры вceгo. — Maрик,... тaм жирнoe мяco. A ты нa диeтe. И пocтaвь пoжaлуйcтa нa мecтo "Koкa-Koлу" у тeбя caxaр пoвышeн. — У нeгo caxaр выcoкий. — eщe рaз cкaзaлa oнa, нo ужe глядя нa нac. Люди cидящиe рядoм ужe нaчaли явнo cтeбcтиcь нaд пaрoй. — Cвoбoду Maрку — cкaзaл ктo-тo cпрaвa — Oтпуcтитe Maрикa xoтя бы пoпиcять — cкaзaл eщё ктo -тo.... мoжeт быть дaжe я. — Пoшли пoкурим? — Cкaзaл пaрeнь cпрaвa и пocмoтрeл нa вcex. — Maрк нe курит. Maрк cильнo кaшляeт. У нeгo в дeтcтвe был брoнxит. Maрк cнoвa cмoтрит нa чacы. Cмoтрит нe oтрывaяcь ceкунд 30. И вдруг cпoкoйнo тaк гoвoрит: — Taк. Bcё! Пaцaны, нaлeйтe мнe вoдoчки a.? A я пoкa пoeм. — и нaбирaeт кучу caлaтoв. Mяco. Зaпивaeт кoкa кoлoй. Щa eщe выпьeм и пoйдeм курить!! Oт нeoжидaннocти, пaрeнь рядoм c Maркoм, вздрoгнул, я пoпeрxнулcя. A ктo-тo дaжe удивлeннo cкaзaл: — Гocпoди Иcуce — и пoцeлoвaл cвoй мaгeн-дaвид. — Чтo ужe 8:00? Hу Maрик, ты умницa мoя — улыбнувшиcь cкaзaлa тётeнькa и чмoкнулa Maрикa в щёку. — eшь, coлнцe мoё, eшь! Mы в пoлной прострации cмoтрeли нa этoт cюр. Ужe в курилкe нaм Maрик рaccкaзывaл: — Дa , я eй в кaрты прoигрaл. Mы, c мoeй Hинкoй нa жeлaния игрaeм. Ужe лeт 20. B этoт рaз я прoигрaл, и дoлжeн был дo 8:00 мoлчaть и co вceм coглaшaтьcя. Этo eщe чe.... B прoшлый рaз Hинкa прoигрaлa, и пoшлa нa cвaдьбу cвoeй coтрудницы нeнaкрaшeннaя в плaтьe и в шлёпaнцax. Boт этo былa жecть! — Oфигeть! Kaк cкучнo я живу — Cкaзaл кaкoй-тo мужик и рaccтрoившиcь вышeл из курилки... Стас Вольский

свинарки. Пусть земля ей будет пухом, а память аукнется строками этого незатейливого рассказа. Автор: Антонида Бердникова

держится молодцом, с каким-то внутренним достоинством. Особенно привлекали ее синие глаза, ничуть не выцветшие, с годами не потерявшие молодого блеска. Постепенно Саня стала входить в отлаженный ритм сельской жизни. Чаще стала появляться в магазине, а когда соседи устраивали помочь, то откликалась самая первая. Вместе со всеми месила глину, мазала стены новой избы или амбара, садилась со всеми за столы, но никогда спиртным не угощалась, а только ставила перед собой граненый стакан с водкой, накрывала горбушкой хлеба и что-то тихо шептала, будто молитву: - Это – Алешино. Пусть душа его ангельская погуляет да порадуется новоселию вместе с нами. Однажды в клубе молодежь ставила концерт. На октябрьский праздник пригласили всех сельчан. Пришла и Саня, в новой плюшевой жакетке, пуховом платке и начищенных до блеска великанских ботинках. Все так и ахнули, увидев ее, ослепительно нарядную, статную, с посветлевшим лицом и густым зачесом седых, как снег, волос. Усевшись перед сценой, она с любопытством наблюдала, как девчата и ребята готовятся к выступлению, чутко прислушиваясь к переборам баяна Володи Лесина, к шорохам за бархатным занавесом. Когда хор запел «Оренбургский пуховый платок», Саня встрепенулась, приподнялась, и жалобно всхлипнула, но тут же вся сжалась, застеснявшись всплеска своих чувств. Кроме хористов, никто, казалось, не видел, не замечал, как безутешно плачет наша Саня, вспоминая далекую юность, свою любовь, ненаглядного Алешу, погибшего в самый последний день войны. И другие женщины тоже не удержались от слез. И даже у бравого баяниста Володи заблестели глаза, дрогнул голос, и баян вздохнул басами. Уж кто-кто, а он хорошо понимал, что значит хорошая душевная песня для матерей, измотанных тяжелой и трудной жизнью. А потом читали стихи. Танюша выбрала «Руки труженицы» Давида Кугультинова: Всю жизнь работала, но старость и усталость Пришли и привели последний смертный час. В больнице с близкими она теперь прощалась, Затем, как бы внезапно огорчась, С улыбкой странною, с улыбкою разлуки Взглянула на свои натруженные руки… Зал обрушился громом рукоплесканий, криками: «По-о-вторить!..» Таня отыскала глазами Саню и только ей одной начала снова: « Прощайте, рученьки, пора вам на покой, Как вы, проворные, работали, бывало, А сколько радости я из-за вас знавала!»- Cказала старая с волненьем и тоской. А руки двигаться привыкшие, лежали, Как камни белые на темном одеяле». … Умирала баба Саня тихо, отходя без вздоха и слез. Деревенские кумушки знали, что отсулила Саня немалую сумму на памятник своему мужу Алексею, а все остальное «богатство»- пару отрезов, полушалки, ордена и медали- забрала Тая, раздав по соседкам кое-какие вещи - поминать матушку. Бабушка Матрена, дальняя родственница, которая ухаживала за Саней в последние дни, рассказывала за обедом в Танином доме: - Не поверите, но наша Саня перед кончиной, словно Богородицей стала, вот ей Богу, не прибавляю! Лицом светлая, телом легкая, а руки, как крылья лебединые… Вот чудо-то, чудо! Все жилочки свои разглядывала, да потихоньку будто бы стихи вторила. Сейчас вспомню: «Руки, мои рученьки, пора вам на покой». Да, так и читала, как молитву. И Тане вдруг представилось, как прощается великая труженица и несгибаемая женщина с миром и жизнью, задавая извечный для всех вопрос: «Зачем жила, какую пользу принесла себе и людям, куда теперь устремляется душа моя грешная? Ждет ли меня там мой Алеша?» Все в деревне, от малого до старого, звали ее просто Саней, но редко по имени, отчеству или хотя бы тетей Саней. В школьных сочинениях Таня и ее одноклассники в качестве героического образа избирали книжных Павок Корчагиных, но уж никак не простую крестьянку Александру Константиновну Кудряшову. Однако, не обладая в юные годы прозорливостью, Таня и ее сверстники многое все-таки замечали и запоминали. Пришло время и в сознании, как на картине, всплыли подернутые дымкой образы милых земляков и среди них, пожалуй, самый яркий и колоритный,- светлый образ Сани –

- Одна я с ним говорить не стану,- каким-то сдавленным голосом заговорила она.- Ты, девонька, со мной останешься, коль такая надобность возникла. А я за Дусей, для надежности еще и твово братца Николку послала. Чать управится один, без тебя. Мы вошли в полутемное помещение. Дядя Леня, привалившись к станине, постанывал, укачивая культу, наливавшуюся под платком алым пламенем. Не открывая глаз, заговорил хриплым, надломленным голосом: - Саня, эх, Саня, ты меня, дурака шального, прости за все. За издевки, шутки глупые, а больше всего за то, что не уберег твово Алешку. Жратвы нам два дня подряд не давали. Многие с ног свалились, у Бога смерти просили, на проволоку под током бросались от отчаяния. Я-то посильнее, еще держался, а твой совсем сдал. А тут спецкоманда в наш барак ввалилась, мол, коммуняки кто - выходи иль вылазь из-под нар, все равно подохнете тут ли, там… Они, как мы поняли, новую партию набирали. Для каких-то опытов. Ну, я и толкнул Алешку - соглашайся, может, выживешь. Дяде Лене было трудно говорить, боль судорогами пробегала по его лицу, корежило тело, но он терпел и торопился высказать все, что так долго хранил в своей истерзанной войной душе и памяти. Окаменевшее лицо Сани, казалось, не выражало ничего. Она опустила свои тяжелые, набухшие узлами вен руки, седые ее волосы колтуном сбились на затылке, по морщинистым щекам струились слезы. Эта пожилая, усталая женщина была как бы вне времени и пространства. - Ну, дальше-то что!?- с трудом выдавила Саня. - А что,- надрывно всхлипнул дядя Леня.- Увезли их, сердешных, а куда - одному Богу известно. Может, по пути в другой лагерь скончался. Может, на опытах жизнью поплатился. Только, Саня, не вини меня шибко. Не вини, Христом Богом прошу тебя! Он ведь во мне, как живой: голос, улыбка, смех, даже его песни слышу, будто рядом живет, и только я один знаю, что он рядом. Я и сына свово в честь него назвал. - А ты мне, Леньк, на сердце-то жалостью не дави, - сурово заговорила Саня.- Весточка мне от Алексея была. Перед самым окончанием войны. Одно словечко в его письме встревожило и задело, вот и враждовала с тобой поэтому. - К-ка-ко-е словечко?- захолонувшим от недоброго предчувствия голосом спросил дядя Леня. - А такое. «Иуда продал Христа за тридцать сребреников, а меня, милая моя Санюшка,- за пайку хлеба…». - Да как же так, как он мог такое тебе написать!- захлебнулся в крике дядя Леня.- Мы же… Да я же эту пайку ему в карман сунул. Не притронулся даже. Может этот кусок тогда его и спас, а ты… Эх, Саня, Саня, как могла такое напридумать. Да разве я смог бы другаша свово кровного продать!? Слезы текли по лицу Сани, струились и по лицу фронтового друга ее погибшего мужа. Едва сдерживая рыдания, Танюша, утирала ладошкой щеки, стараясь вникнуть в смысл разыгравшейся перед ней трагедии. Запыхавшаяся от быстрого бега фельдшерица Дуся, кажется, ничего такого особенного не заметила, кроме культи и Саниного не совсем чистого платка вместо повязки. Она осуждающе покачала головой, быстро наложила швы, бинты, сделала укол и строго скомандовала: - Все, Крапивин, добаловался водочкой да самогоночкой. Эх, мужики, мужики! Война смертная вас пощадила, зато сами вы себя не жалеете, семьи свои рушите, детей сиротите. Собирайся что ли, машина ждет. В район тебя надо везти. Не дай Бог от такой антисанитарии заражение получится,- и она осуждающе взглянула на Санин затрапезный вид, раскудлаченную голову, разбитые работой руки и темное, в потеках слез лицо. После этой истории Крапивины из деревни уехали. В одном из городов Оренбуржья их след затерялся. Саня еще несколько лет заведовала фермой, по-матерински заботясь о многочисленном потомстве колхозных хавроний. Здесь она окончательно состарилась, ее с почетом проводили на заслуженный отдых. Единственный раз она появилась пред честным народом при всех своих трудовых регалиях. Саня смущалась своего праздничного вида, не знала, куда спрятать мозолистые ладони, морщила губы, стесняясь своей улыбки. И все вдруг заметили, как она

ему в лицо: - А ты и здесь показываешь себя последним дерьмом. Не зря люди говорят, что ты мово мужика выдал немцам, чтоб свою шкуру спасти. Дядя Леня белеет лицом, медленно поднимается со скамейки, угрожающе шипит: - Ах ты, свинячья подстилка! Да кто тебе такое мог сказать, доложить? Да я твово засратого муженька от голодухи спасал! Нечего было в активисты лезть, в партейные-идейные командиры. Вот и поплатился за свою сознательность. И я тут не при чем! О том, что дядя Леня, будучи в плену выдал фашистам своего друга и однополчанина Алексея Кудряшова, ходили по деревне только слухи, но никто в глаза ему об этом не говорил, кроме Сани. Как фронтовик Леонид Крапивин постоянно избирался в президиум колхозного собрания, но по злой иронии сюда же приглашали и передовую свинарку Александру Кудряшову, солдатскую вдову. Из принципа Саня никогда за красный стол не садилась и на собраниях предпочитала держаться в укромном уголке. К каждому празднику ей в виде премии за отличные привесы и сохранность свинопоголовья вручали то отрез шерсти, то цветастый, жаром горящий кашемировый полушалок, то что-нибудь из обувки. По залу пробегал смешок, мол, как это бригадир Андрияныч, отец Тани, исхитрился подобрать передовой свинарке нужный размер. Саня принимала награды без улыбки на темном и обветренном лице, и уж тем более - без слов и обещаний лучше трудиться, оправдывая доверие и заботу родного правительства и партии в придачу. Обнов из наградных отрезов она никогда не шила, ордена и медали не носила даже по большим, победным праздникам. Зато дядя Леня, никогда не расставался с единственной медалькой, полученной к какому-то юбилею. По-соседски Таня видела, что на работу он всегда ходил в гимнастерке, хоть и старенькой, но добела простиранной и аккуратно заштопанной тетей Полиной, женой Крапивина. И принадлежность его к фронтовой славе позванивала на каждом шагу, когда фуражир мелькал в своей подсобке, засыпая то ячмень, то, затаривая лари дробленкой. Саня брезгливо посматривала на этот каждодневный фарс, отворачивалась, когда замечала самодовольную улыбку своего подчиненного. …В этот день дела на ферме спорились как никогда. Рекордистка Зинуля благополучно опоросилась – полтора десятка принесла, умница! Тут же ребятишки кружком собрались у клетки, полюбоваться на малышей. Хозяйка поторопила их - пора домой и сама засобиралась. Возвращалась с курсов ее единственная дочка Тая. До захода солнца надо было еще собрать под навесы хрюкающее стадо, накидать в кормушки травы, налить воды. Дядя Леня в своем кутушке возился у заглохшего мотора. Раза два он его запускал, но треск тут же затихал, и тогда злые матерки захмелевшего фуражира сыпались то на чью-то мать, то на бога, то на всех сразу… Саня не подходила к дробилке, хотя надо было пару корзин сыпануть в дальние клетки. Но, пересилив себя, она все-таки заглянула в каморку и от неожиданности оцепенела. Распластавшись на полу, без единой кровиночки в лице, лежал Крапивин, а рядом валялся окровавленный обрубок кисти руки. Как все это произошло, никто не видел и даже вскрика не услышал. Забыв про обиды, Саня кинулась спасать своего недруга. Сдернув с головы платок, она туго перетянула им руку выше локтя. Оттащив раненого подальше от рычащей машины, бросилась искать аптечку. Таню, замеревшую от испуга, легонько встряхнула и приказала: - Ты у нас, дочка, самая быстроходная, беги скоренько за Дусей , фельдшерицей. Но, когда Таня бросилась по тропинке к Пленной горе, у подножья которой и был фельдшерский пункт, дядя Леня приостановил свою юную соседку: - Успеешь. Позови ко мне Саню. Поговорить нам надо. Вдруг помру, а главное не успею сказать. Когда Танюшка передала эту необычную просьбу, Саня внезапно остановилась, ошалелыми глазами посмотрела на девочку.

Когда Таня в первый раз получила двойку, мать, рассерженная на эту провинность, сказала: - Будешь так учиться, пойдешь на ферму, как Саня, хвосты свиньям крутить… Танюшка засмеялась, представив долговязую фигуру пожилой свинарки, которую никто в их деревне за женщину-то не принимал. Уж очень непривлекательным выглядел образ Сани, бредущей в разбитых бахилах по раскисшей после дождя улице. Сельские ребятишки любили передразнивать ее, заводя в тон монотонно и протяжно: «Ч-у-у-х!», Ч-у-у-х!!». Так она созывала колхозных свиней, разбредших по овражкам и прибрежным талам. Саня, как видно, давно уже не обращала внимания на косые взгляды, усмешки и подшучивания односельчан. Ее ничуть не смущали огромные, в вечных цыпках - под стать гренадеру!- ножищи. Весной и до самых осенних холодов она ходила босиком, и как только выпадал снег, до первых проталин щеголяла в резиновых или кирзовых сапогах самого последнего размера. Никакие валенки на ее ногу не налезали, и, казалось, что она совсем не чувствовала холода, сырости, пронизывающего ветра, который часто задувал в осеннюю непогодицу с Вятского дола. Она совсем не обращала внимания и на свою одежду. Обычно на ней красовалась темная, из грубого сукна длинная юбка в сборочку, простенькая, в мелкий горошек или цветочек кофта навыпуск. Седые косички покрывала старенькая шаленка, которая на голове не держалась, а все норовила сбиться набок. Саня от этого досадовала, все грозилась перейти на мужские шапки. Собственно, немногое из того, что она ела, пила, отдыхала, ходила ли на праздник, имело для нее какое-то особое значение. Она была одержима самым главным смыслом ее бытия – работой. Саня была полноправной хозяйкой небольшой свиноводческой фермы. Кроме нее здесь работали хромой сторож Петр, фуражир Леонид. Со всеми другими делами управлялась одна Саня. Видимо, поэтому класс, в которой училась Танюшка, и взял шефство над одной из групп молочных поросят. Раз в неделю, после уроков третьеклассники мыли клетки, поили ослабленных малышей отваром крапивы и мяты. С ребятами хозяйка фермы разговаривала все больше отрывистыми фразами, командуя, что принести, где убрать, подмести. Как-то Таня прислушалась к ее воркотне над клеткой с новорожденными поросятками и немало удивилась, приоткрыв потайную дверцу ранимой и чуткой души этой странной женщины. Наклонившись над станком, она басила, стараясь придать голосу нежность и ласковость: - Ужо я вас этим озорникам и шалопутам не отдам. Слабенькие вы у меня, сама выхожу, из соски выпою и мамку вашу на ноги поставлю. И подстилку сейчас же приготовлю, что перинку мягкую. И действительно, к своим любимцам Саня и на пушечный выстрел не подпускала добровольных помощников. Все сама и сама. Танюшке казалось, что она никогда не устает, она редко присаживалась отдохнуть, перевести дух. Вот их сосед - дядя Леня Крапивин, подумала Танюшка, - совсем другое дело. Закончив дробить очередную партию зерна, он привычно присаживался на скамейку. Смолил самокрутку да насмешничал над Саней. Лень ему подняться и подвезти на тележке корм для визжащих обитателей фермы. Завидев подводу, он тут же преображался. Пошептавшись с возницей, наваливал пару мешков дробленки, принимая из рук что-то сверкающее и тут же воровато нырял в свой закуток. Обычно в такие минуты Сани не было рядом, и она не видела, как уплывает налево корм для ее любимых хавроний. Но, заметив пропажу, по-мужски сплевывала в сторону Крапивина и молча начинала насыпать в широкий фартук желто-белое крошево. На всю жизнь Таня запомнила такую картину. В дверях появляется качающаяся фигура дяди Лени- фуражира. В зубах цигарка, на лице ухмылка. Словно бы нечаянно он задевает носком сапога захлестанный подол Саниной юбки. Недобро и зло смеется. Танюшка видит, что Саня изо всех сил старается не обращать внимания на эти унизительные издевки. Она молча, с сердитым сопением таскает дробленку, нарочно громко топает по дощатому настилу. А когда заканчивает свою работу, с презрением смотрит на фуражира и глухо бросает

простой человек, из числа тех, на которых и держится Россия. Автор: Татьяна Журбенко

он остался один: и начальник, и дворник, и диспетчер, и кассир, и сторож, и уборщик, и слесарь-ремонтник, и электрик, и прочая, и прочая, и прочая… Каждый день в любую погоду на своем уазике он приезжал в аэропорт, чтобы где-то что-то подлатать, где-то что-то починить, потому что площадка должна быть готова принять вертолет в любой день, а не только в понедельник, среду и пятницу – мало ли что может случиться, беда всегда приходит не по расписанию. Незабытая полоса И все 12 лет Сотников содержал в порядке кроме посадочного квадрата для МИ-8 и взлетно-посадочную полосу, которая была вычеркнута из всех реестров и не значилась ни на одной карте, на которую многие годы не садились и не взлетали самолеты. Он регулярно чистил дренажи от старой травы, чтобы не произошел подмыв полосы, убирал с бетонных плит старую арматуру, регулярно вырубал и выкорчевывал кустарники и деревца, пробивавшиеся в зазорах плит. И так 12 лет. Местные жители неоднократно пытались использовать полосу как место складирования дров, приезжавшие грибники — как автостоянку. Сотников воевал со всеми и на их возмущенно-недоуменное «Ну почему?!» не желая вступать в споры, коротко отвечал: «Потому!» Позже Сотникову еще не раз зададут этот вопрос. Ответ его поражает простотой: «Пусть говорят, что аэродром вроде как брошенный, но там же есть человек, который работает, значит я в ответе, правильно? Если я эксплуатирую перрон, где находится посадочный квадрат для МИ-8 и МИ-2, то вот рядом — взлетная полоса в таком тоскливом состоянии, царапает ведь за сердце. Пойдешь, да что-то сделаешь». В то время как одни резали станки на металлолом, реализовывали по сходной цене уникальные корабли, и искали, чтобы еще продать за границу, другие пытались хоть что-то сохранить и сберечь, веря, что настанет день, и снова понадобятся и станки, и корабли, и взлетно-посадочная полоса. Окажись 7 сентября на «взлетке» бревно или автомобиль, окажись она заросшей кустарником (а за 12 лет мог и лес вырасти!) – и жертвы считали бы десятками. Аварийная посадка Ту пролетел на аэродромом. Эх, коротка полоска! Придется экономить каждый метр. И все равно ее не хватит. Длина ижемской ВПП 1340м, а Ту для посадки нужно как минимум 2500. Аварийная гидросистема не подвела — самолет выпустил шасси. Но из-за отказа электропривода не вышли закрылки. Самолет не мог сбросить скорость до положенных 270км/ч, садиться предстояло на 380км/ч, с отключенными навигационными системами, без связи с наземным диспетчером, контролируя положение самолета исключительно по визуальным ориентирам. Бортпроводница вышла в салон: «Уважаемые пассажиры! Самолет совершает вынужденную посадку. Просим всех пристегнуться, убрать колющие и режущие предметы, снять зубные протезы, очки и обувь на высоком каблуке, поднять спинки в вертикальное положение». Трижды заходил Ту на посадку и трижды в последний момент взмывал в небо – экипажу не удавалось попасть в начало полосы. Самолет пошел на посадку в четвертый раз. Со стороны Ижмы в сторону аэродрома бежали люди, завывая сиренами, мчались пожарные машины и кареты скорой помощи… Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое… Царица Небесная, помоги! Самолет сел прямо на первую плиту, мягко, можно сказать идеально. Добежав до конца полосы, он врезался в лес, ломая и сминая деревья. Будь удар сильнее, могли пробиться крыльевые топливные баки, возникнуть пожар. Но пока самолет катился по ВПП, с каждой сотней метров скорость падала: 380км/ч, 350, 300, 250, 200… Выкатившись на 164 метра за полосу, Ту-154 остановился. Подъехавшим представителям администрации командир воздушного судна Новоселов доложил: «Самолет Ту-154 совершил аварийную посадку. На борту 72 пассажира и 9 членов экипажа. Пострадавших нет». Впоследствии эксперты назовут посадку в Ижме Ту - 154 с неработающим навигационным оборудованием чудом. Но сами летчики чудом считают появившуюся из ниоткуда взлетно-посадочную полосу. Но как раз в этом не было ничего сверхъестественного – это «чудо» сотворил Сергей Михайлович Сотников,

Ранним утром 7 сентября 2010 года в аэропорту города Мирный полусонные пассажиры занимали места в салоне самолета, ТУ-154. Авиалайнер готовился к вылету в Москву. Скажем сразу: все останутся живы. Позднее специалисты назовут это чудом, ведь шансов выжить у них был один на тысячу, а может и того меньше. ЧП на высоте 10.600 метров Самолет находился в воздухе уже более трех часов, когда отключился автопилот. Ситуация неприятная, но это еще не ЧП. Но какое-то шестое чувство подсказало командиру экипажа Новоселову, что в этот раз все так просто не обойдется. Предвидя вариант с экстренной посадкой, он связался с диспетчером: «У нас проблемы с электропитанием. Прошу подготовить запасной аэродром». Ответа Новоселов не услышал – радиостанция пискнула и замолчала. Самолет остался без радиосвязи. Вслед за автопилотом стали отключаться остальные приборы. Датчики крена и тангажа, указатели курса «умирали» один за другим. Почти мгновенно вышли из строя все навигационные приборы. «Завалились» не только оба авиагоризонта, но и третий – резервный, что не предусматривается никакими инструкциями, поскольку такого просто не может быть никогда! Куда садиться? Без навигационного оборудования экипаж нем, глух и слеп. Это все равно что вести автомобиль в надетом на голову мешке. Ситуация, даже не требующая обдумывания – только посадка, и посадка срочная: отключились насосы, перекачивающие горючее из крыльевых баков в двигатели, а это значит, что максимум через 30 минут двигатели остановятся и самолет начнет просто падать. Самолет снизился до 3.000 метров, внизу холмы, тайга, садиться на которые – чистое самоубийство. Блеснула серебристая полоса – река Ижма, Ту пошел вдоль нее. Показался стоящий на берегу реки поселок Ижма. Командир и экипаж высматривали подходящее для посадки место. Если такое не будет найдено – сажать самолет они будут на воду, прямо напротив поселка, чтобы жители Ижмы оказали помощь тем, кто уцелеет. И тут штурман крикнул: «Командир, полоса!» Если бы у летчиков было время на обдумывание, они бы прежде всего удивились: откуда здесь не числящийся ни в каких реестрах, не отмеченный ни на каких картах аэродром? Его просто не должно быть! Это или галлюцинация или… чудо. Ту-154 развернулся и пошел в сторону полосы. Плач по малой авиации Россия – огромная страна, в ней более тысячи городов и десятки тысяч поселков. Железные и шоссейные дороги связывают их между собой. Но есть населенные пункты, куда ни поездом не добраться, ни машиной не проехать. С Большой землей их связывает малая авиация. Як-40, Ан-24, Л-410, Ан-2, ИЛ-14 и вертолеты в советское время для жителей горных аулов и таежных поселков были привычным средством передвижения, как для нас сегодня маршрутные такси. В 1978 году в п. Ижма открыли аэропорт местных воздушных линий, было построено здание аэровокзала и взлетно-посадочная полоса. Каждый день в Ижму прилетали и улетали самолеты местной авиалинии. В аэропорту работали 126 человек. В 90-х наступили трудные времена, начался закат ижемского авиахозяйства. Самолеты стали летать все реже, сперва пять дней в неделю, затем четыре, затем два. По мере снижения числа рейсов уменьшался и численный состав работников аэропорта. Людей сокращали, многие уходили сами. Из 126 осталось 70, затем их стало 40, потом 8, потом 2. В 1998 году аэропорт перепрофилировали в вертолетную площадку и в «Комиавиатранс» решили, что для площадки, работающей три дня в неделю, и двух человек много и оставили одного — Сергея Михайловича Сотникова. Сотников работал в Ижемском аэропорту с первого дня его существования. В 1978 году 20-летним выпускником подмосковного Егорьевского авиационно-технического училища, прибыл он по распределению на работу в Ижму и остался здесь навсегда. Заправлял самолеты, был техником, начальником службы ГСМ. В 1997 году стал начальником аэропорта, а через год – начальником вертолетной площадки. По мере того, как сокращался обслуживающий персонал, Сергей Михайлович брал на себя дополнительные функции. И вот настал день, когда

Кризис среднего возраста накрыл Иру внезапно, прямо в парикмахерской. «Седину не хотим подкрасить? Хотя, тут у вас не много, я сейчас выдерну» – деловито уточнил мастер, и, не дожидаясь ответа, привычно выщипал Ире пол головы. Пропущенные мастером пять волосков Ире вырывали уже дома, всей семьей. Муж прятал глаза, а бездушная старшая дочь страдальчески закатывала их, показывая, что у неё есть дела поважнее, чем копаться в голове престарелой матери. Следующий десяток Ира выдергивала сама, запивая каждый седой волос бутылкой красного вина, а потом купила себе двенадцать кремов для лица, джинсы в обтяжку, бусики и торт. После торта джинсы пришлось отнести обратно в магазин. Муж опасливо сидел в углу, прячась за кота. Он уже и так неправильно ответил на вопрос, заметна ли разница после месяца использования корейского крема со слезами высокогорной улитки-девственницы, и теперь старался не привлекать к себе лишнего внимания. Каждый день приносил новые неприятные открытия. Розовое очарование вечной молодости шло трещинами и крошилось на глазах, как старая византийская фреска. Оно не могло противостоять гусиным лапкам, мимическим морщинам, носогубным складкам и прочим признакам того, что часики не просто тикают, а, прямо-таки, бьют полночь, как часы на Спасской башне. Избавление было внезапным, в лице объявившейся на горизонте знакомой, с которой Ира не виделась уже сто лет. Знакомая удачно сделала гиалуронку, парочку филлеров, ботокс в лоб и губки, и стала безумно похожа на посмертную маску Александра Сергеевича Пушкина в цвете. Ира деликатно кивала, с повышенным вниманием записывала телефон косметолога-кудесника, и с трудом удерживала рвущийся наружу невежливый хохот. Дома, впечатленная увиденным, Ира допила остатки вина и впервые за последние полгода пошла спать, не намазав на свои гусиные лапки половину Южной Кореи. Ей снилась Арина Родионовна с недовязанным чулком в морщинистых руках. Автор Юля Ши

– Коля! Коленька! – Ася вскочила, положила аккуратно свёрток с малышом на свою кровать и бросилась на мужа. – Ты знаешь кто? Николай знал, что будет дальше, и блаженная улыбка, как приклеенная, застыла на его лице. – Ты самый-самый-самый! Самый-самый-самый мой, самый-самый-самый лучший муж и папка! – Ну ладно, тебе, ладно, я пошёл, – Николай засмущался, – ты это брось, а то вдруг кто зайдёт, медсестра какая-нибудь там. Но Асю было не остановить: она расцеловывала своего Колю, своего доброго Колю, своего ненаглядного Колю, на которого похожи два их малыша, – а значит, они тоже вырастут добрыми. Светлана ЗАХАРЧЕНКО Уважаемые читатели! Чтобы не пропустить ни одного нового рассказа, подпишитесь на нас прямо сейчас! Мы стараемся для вас, чтобы вам было интересно. Ваши лайки и комментарии — это лучшая благодарность за наш труд. Обещаем: вам будет интересно!

ВАНЕЧКА 2 часть Ася гневно глянула на мужа: – У всех есть право иметь свою семью, и у этого малыша есть такое право. – А вдруг он болеть будет, и потом неизвестно, какое у него генетическое наследство, – Николаю хотелось найти какой-нибудь аргумент, чтобы объяснить своей Асеньке всю нелепость её предложения. – Коля, но он выжил, несмотря на мороз, такой сильный, почти тридцать градусов в ту ночь было, ты же помнишь. Он несколько часов голенький в мусоропроводе пробыл, значит, Бог хочет, чтобы малыш жил, и не оставит его. Колю передёрнуло от картины: мусорная труба и голый беспомощный малыш в ней. – М-да, ну и история, – Николай не знал, что делать. Столько новостей свалилось на него за этот час, что голова шла кругом: детей больше у них не будет. Кто их знает, этих врачей, но раз так сказали, значит, что теперь делать? Николай вздохнул и посмотрел в кювет. «И подкидыш вот…» – начал было думать он, но Ася продолжала что-то говорить, и Николай уставился на жену. – Коленька, это же Промысел Божий, что он попал именно в наш роддом, – начала опять Ася. – Ась, успокойся, надо всё хорошенечко обдумать, мы девять месяцев дочку ждали… Ася перебила мужа: – Не дочку ты ждал! Ты сам что говорил, забыл? Ты всем хвастался, что сынулю заделал, пока тебе тётка нос не навернула на пузо. Николай вспомнил, как тётка раньше УЗИ определила по форме живота пол будущего младенца, чем несколько огорчила будущего папашу. – Ладно тебе, – пошёл он на попятную, – я ещё к одному ребёнку не привык, а ты мне сразу второго предлагаешь, – Николай обрадовался найденному аргументу. – Будешь привыкать сразу к двум (логика жены была, как всегда, невообразима и потому неотразима), родился он в тот же день, что и наша девочка – двойняшками можно записать. – Ась, ну и как мы объясним родным? – не сдавался Николай. – А им-то чего? Двойная радость будет. Сразу и внучка, и внук. Всем дедкам-бабкам угодим: и твоим, и моим, – Ася вздёрнула носик, и Николай ободрился. Он любил, когда Ася так делала, потому что это означало её уверенность. – Его все Ванечкой тут зовут. И мы его так назовём, ладно? – Почему? – спросил Николай, чувствуя себя по-идиотски. – Почему так назвали? Иван, не помнящий родства – знаешь, кто это? Ну так вот, этот малыш без корней оказался. Не по своей вине, конечно, – Ася спешила говорить, потому что видела, как Николай напряжён. – А мы как дочку назвать хотели? – Анечкой, – расплылся в улыбке счастливый отец, – как маму мою, то есть бабушку. – Вот Аня и Ваня – производные от имени одного святого. – Как это от одного? – смысл Асиных слов доходил до Николая какими-то кусками: его мозг сегодня превратился в бытовой ПК, оперативной памяти которого не хватало для полноценной работы. – Иван – это русское имя, а произошло от византийского имени Иоанн, – Ася была в области имён докой, она запоминала все значения. – Анна и Иоанн, Коль... ну как Евгения и Евгений, ты понимаешь, да? Понимаешь, что неспроста это? Это же благодать в квадрате! – В каком квадрате? – опешил Николай. – Ну, в переводе с еврейского Анна и Иоанн – это «благодать Божия», – объяснила Ася. – Благодать… – Коля, да он же на тебя похож! У него твой разрез глаз, и они такие же небесно-голубые, как у тебя, когда ты счастлив! – Кроватка уже куплена, – Николай запоздало стал говорить о том, что ждёт Асю дома, и тут же замолчал, потому что… Николай автоматически глянул на младенца, а тот, словно понимая, о чём говорят, распахнул свои глаза навстречу. Николай на минуту даже замер под этим внезапным взглядом. – Ваня и Аня… Ну, я тогда пошёл, – Николай потоптался возле кровати жены, посмотрел на кювет, в котором посапывала спящая дочка. – Куда ты? Тебе же сегодня не надо на работу, – Ася встревожилась: она хорошо выучила график мужа и знала, что у Николая по понедельникам профилактический день. – Как куда? Документы же нужно ещё оформлять на него, – он кивнул в сторону младенца, – так просто ведь его нам не отдадут. Кроватку вот тоже нужно.

– Ну да, вот такой я, чёрствый, – бормотал растерянный Николай, потому что жена применяла к нему сегодня уже второй неотразимый приём. – Ты не знаешь… врач сказал, – Ася замолчала и вся напряглась. Остальные слова она произносила в младенца, не поднимая головы. – Мой лечащий врач, он сказал, что у меня больше не будет детей. Ася проговорила всё это каким-то стёртым голосом и заревела. – Ты не плачь, успокойся, Асенька, ну, ну, не плачь, родная моя, – Николай совсем растерялся, не зная, как успокоить жену. «Детей больше не будет… Что теперь делать? Пропадать?..» И вспомнил вдруг: – Не реви, а то молоко пропадёт. Ася тут же замолчала. – Да положи ты его куда-нибудь, – не выдержал Николай, показывая на младенца, за которым пряталась от него жена. – Одна уже положила, – резко ответила Ася, и Николай испугался: агрессивная Ася была страшнее волчицы, и лучше её до такого состояния не доводить.