держится молодцом, с каким-то внутренним достоинством. Особенно привлекали ее синие глаза, ничуть не выцветшие, с годами не потерявшие молодого блеска.
Постепенно Саня стала входить в отлаженный ритм сельской жизни. Чаще стала появляться в магазине, а когда соседи устраивали помочь, то откликалась самая первая. Вместе со всеми месила глину, мазала стены новой избы или амбара, садилась со всеми за столы, но никогда спиртным не угощалась, а только ставила перед собой граненый стакан с водкой, накрывала горбушкой хлеба и что-то тихо шептала, будто молитву:
- Это – Алешино. Пусть душа его ангельская погуляет да порадуется новоселию вместе с нами.
Однажды в клубе молодежь ставила концерт. На октябрьский праздник пригласили всех сельчан. Пришла и Саня, в новой плюшевой жакетке, пуховом платке и начищенных до блеска великанских ботинках. Все так и ахнули, увидев ее, ослепительно нарядную, статную, с посветлевшим лицом и густым зачесом седых, как снег, волос. Усевшись перед сценой, она с любопытством наблюдала, как девчата и ребята готовятся к выступлению, чутко прислушиваясь к переборам баяна Володи Лесина, к шорохам за бархатным занавесом.
Когда хор запел «Оренбургский пуховый платок», Саня встрепенулась, приподнялась, и жалобно всхлипнула, но тут же вся сжалась, застеснявшись всплеска своих чувств. Кроме хористов, никто, казалось, не видел, не замечал, как безутешно плачет наша Саня, вспоминая далекую юность, свою любовь, ненаглядного Алешу, погибшего в самый последний день войны. И другие женщины тоже не удержались от слез. И даже у бравого баяниста Володи заблестели глаза, дрогнул голос, и баян вздохнул басами. Уж кто-кто, а он хорошо понимал, что значит хорошая душевная песня для матерей, измотанных тяжелой и трудной жизнью.
А потом читали стихи. Танюша выбрала «Руки труженицы» Давида Кугультинова:
Всю жизнь работала, но старость и усталость
Пришли и привели последний смертный час.
В больнице с близкими она теперь прощалась,
Затем, как бы внезапно огорчась,
С улыбкой странною, с улыбкою разлуки
Взглянула на свои натруженные руки…
Зал обрушился громом рукоплесканий, криками:
«По-о-вторить!..» Таня отыскала глазами Саню и только ей одной начала снова:
« Прощайте, рученьки, пора вам на покой,
Как вы, проворные, работали, бывало,
А сколько радости я из-за вас знавала!»-
Cказала старая с волненьем и тоской.
А руки двигаться привыкшие, лежали,
Как камни белые на темном одеяле».
… Умирала баба Саня тихо, отходя без вздоха и слез. Деревенские кумушки знали, что отсулила Саня немалую сумму на памятник своему мужу Алексею, а все остальное «богатство»- пару отрезов, полушалки, ордена и медали- забрала Тая, раздав по соседкам кое-какие вещи - поминать матушку.
Бабушка Матрена, дальняя родственница, которая ухаживала за Саней в последние дни, рассказывала за обедом в Танином доме:
- Не поверите, но наша Саня перед кончиной, словно Богородицей стала, вот ей Богу, не прибавляю! Лицом светлая, телом легкая, а руки, как крылья лебединые… Вот чудо-то, чудо! Все жилочки свои разглядывала, да потихоньку будто бы стихи вторила. Сейчас вспомню: «Руки, мои рученьки, пора вам на покой». Да, так и читала, как молитву.
И Тане вдруг представилось, как прощается великая труженица и несгибаемая женщина с миром и жизнью, задавая извечный для всех вопрос: «Зачем жила, какую пользу принесла себе и людям, куда теперь устремляется душа моя грешная? Ждет ли меня там мой Алеша?»
Все в деревне, от малого до старого, звали ее просто Саней, но редко по имени, отчеству или хотя бы тетей Саней. В школьных сочинениях Таня и ее одноклассники в качестве героического образа избирали книжных Павок Корчагиных, но уж никак не простую крестьянку Александру Константиновну Кудряшову. Однако, не обладая в юные годы прозорливостью, Таня и ее сверстники многое все-таки замечали и запоминали. Пришло время и в сознании, как на картине, всплыли подернутые дымкой образы милых земляков и среди них, пожалуй, самый яркий и колоритный,- светлый образ Сани –
