- Одна я с ним говорить не стану,- каким-то сдавленным голосом заговорила она.- Ты, девонька, со мной останешься, коль такая надобность возникла. А я за Дусей, для надежности еще и твово братца Николку послала. Чать управится один, без тебя.
Мы вошли в полутемное помещение. Дядя Леня, привалившись к станине, постанывал, укачивая культу, наливавшуюся под платком алым пламенем. Не открывая глаз, заговорил хриплым, надломленным голосом:
- Саня, эх, Саня, ты меня, дурака шального, прости за все. За издевки, шутки глупые, а больше всего за то, что не уберег твово Алешку. Жратвы нам два дня подряд не давали. Многие с ног свалились, у Бога смерти просили, на проволоку под током бросались от отчаяния. Я-то посильнее, еще держался, а твой совсем сдал. А тут спецкоманда в наш барак ввалилась, мол, коммуняки кто - выходи иль вылазь из-под нар, все равно подохнете тут ли, там… Они, как мы поняли, новую партию набирали. Для каких-то опытов. Ну, я и толкнул Алешку - соглашайся, может, выживешь.
Дяде Лене было трудно говорить, боль судорогами пробегала по его лицу, корежило тело, но он терпел и торопился высказать все, что так долго хранил в своей истерзанной войной душе и памяти.
Окаменевшее лицо Сани, казалось, не выражало ничего. Она опустила свои тяжелые, набухшие узлами вен руки, седые ее волосы колтуном сбились на затылке, по морщинистым щекам струились слезы. Эта пожилая, усталая женщина была как бы вне времени и пространства.
- Ну, дальше-то что!?- с трудом выдавила Саня.
- А что,- надрывно всхлипнул дядя Леня.- Увезли их, сердешных, а куда - одному Богу известно. Может, по пути в другой лагерь скончался. Может, на опытах жизнью поплатился. Только, Саня, не вини меня шибко. Не вини, Христом Богом прошу тебя! Он ведь во мне, как живой: голос, улыбка, смех, даже его песни слышу, будто рядом живет, и только я один знаю, что он рядом. Я и сына свово в честь него назвал.
- А ты мне, Леньк, на сердце-то жалостью не дави, - сурово заговорила Саня.- Весточка мне от Алексея была. Перед самым окончанием войны. Одно словечко в его письме встревожило и задело, вот и враждовала с тобой поэтому.
- К-ка-ко-е словечко?- захолонувшим от недоброго предчувствия голосом спросил дядя Леня.
- А такое. «Иуда продал Христа за тридцать сребреников, а меня, милая моя Санюшка,- за пайку хлеба…».
- Да как же так, как он мог такое тебе написать!- захлебнулся в крике дядя Леня.- Мы же… Да я же эту пайку ему в карман сунул. Не притронулся даже. Может этот кусок тогда его и спас, а ты… Эх, Саня, Саня, как могла такое напридумать. Да разве я смог бы другаша свово кровного продать!?
Слезы текли по лицу Сани, струились и по лицу фронтового друга ее погибшего мужа. Едва сдерживая рыдания, Танюша, утирала ладошкой щеки, стараясь вникнуть в смысл разыгравшейся перед ней трагедии. Запыхавшаяся от быстрого бега фельдшерица Дуся, кажется, ничего такого особенного не заметила, кроме культи и Саниного не совсем чистого платка вместо повязки. Она осуждающе покачала головой, быстро наложила швы, бинты, сделала укол и строго скомандовала:
- Все, Крапивин, добаловался водочкой да самогоночкой. Эх, мужики, мужики! Война смертная вас пощадила, зато сами вы себя не жалеете, семьи свои рушите, детей сиротите. Собирайся что ли, машина ждет. В район тебя надо везти. Не дай Бог от такой антисанитарии заражение получится,- и она осуждающе взглянула на Санин затрапезный вид, раскудлаченную голову, разбитые работой руки и темное, в потеках слез лицо.
После этой истории Крапивины из деревни уехали. В одном из городов Оренбуржья их след затерялся. Саня еще несколько лет заведовала фермой, по-матерински заботясь о многочисленном потомстве колхозных хавроний. Здесь она окончательно состарилась, ее с почетом проводили на заслуженный отдых. Единственный раз она появилась пред честным народом при всех своих трудовых регалиях. Саня смущалась своего праздничного вида, не знала, куда спрятать мозолистые ладони, морщила губы, стесняясь своей улыбки. И все вдруг заметили, как она
