ему в лицо:
- А ты и здесь показываешь себя последним дерьмом. Не зря люди говорят, что ты мово мужика выдал немцам, чтоб свою шкуру спасти.
Дядя Леня белеет лицом, медленно поднимается со скамейки, угрожающе шипит:
- Ах ты, свинячья подстилка! Да кто тебе такое мог сказать, доложить? Да я твово засратого муженька от голодухи спасал! Нечего было в активисты лезть, в партейные-идейные командиры. Вот и поплатился за свою сознательность. И я тут не при чем!
О том, что дядя Леня, будучи в плену выдал фашистам своего друга и однополчанина Алексея Кудряшова, ходили по деревне только слухи, но никто в глаза ему об этом не говорил, кроме Сани. Как фронтовик Леонид Крапивин постоянно избирался в президиум колхозного собрания, но по злой иронии сюда же приглашали и передовую свинарку Александру Кудряшову, солдатскую вдову. Из принципа Саня никогда за красный стол не садилась и на собраниях предпочитала держаться в укромном уголке. К каждому празднику ей в виде премии за отличные привесы и сохранность свинопоголовья вручали то отрез шерсти, то цветастый, жаром горящий кашемировый полушалок, то что-нибудь из обувки. По залу пробегал смешок, мол, как это бригадир Андрияныч, отец Тани, исхитрился подобрать передовой свинарке нужный размер.
Саня принимала награды без улыбки на темном и обветренном лице, и уж тем более - без слов и обещаний лучше трудиться, оправдывая доверие и заботу родного правительства и партии в придачу.
Обнов из наградных отрезов она никогда не шила, ордена и медали не носила даже по большим, победным праздникам. Зато дядя Леня, никогда не расставался с единственной медалькой, полученной к какому-то юбилею. По-соседски Таня видела, что на работу он всегда ходил в гимнастерке, хоть и старенькой, но добела простиранной и аккуратно заштопанной тетей Полиной, женой Крапивина. И принадлежность его к фронтовой славе позванивала на каждом шагу, когда фуражир мелькал в своей подсобке, засыпая то ячмень, то, затаривая лари дробленкой. Саня брезгливо посматривала на этот каждодневный фарс, отворачивалась, когда замечала самодовольную улыбку своего подчиненного.
…В этот день дела на ферме спорились как никогда. Рекордистка Зинуля благополучно опоросилась – полтора десятка принесла, умница! Тут же ребятишки кружком собрались у клетки, полюбоваться на малышей. Хозяйка поторопила их - пора домой и сама засобиралась. Возвращалась с курсов ее единственная дочка Тая. До захода солнца надо было еще собрать под навесы хрюкающее стадо, накидать в кормушки травы, налить воды. Дядя Леня в своем кутушке возился у заглохшего мотора. Раза два он его запускал, но треск тут же затихал, и тогда злые матерки захмелевшего фуражира сыпались то на чью-то мать, то на бога, то на всех сразу…
Саня не подходила к дробилке, хотя надо было пару корзин сыпануть в дальние клетки. Но, пересилив себя, она все-таки заглянула в каморку и от неожиданности оцепенела. Распластавшись на полу, без единой кровиночки в лице, лежал Крапивин, а рядом валялся окровавленный обрубок кисти руки. Как все это произошло, никто не видел и даже вскрика не услышал.
Забыв про обиды, Саня кинулась спасать своего недруга. Сдернув с головы платок, она туго перетянула им руку выше локтя. Оттащив раненого подальше от рычащей машины, бросилась искать аптечку. Таню, замеревшую от испуга, легонько встряхнула и приказала:
- Ты у нас, дочка, самая быстроходная, беги скоренько за Дусей , фельдшерицей.
Но, когда Таня бросилась по тропинке к Пленной горе, у подножья которой и был фельдшерский пункт, дядя Леня приостановил свою юную соседку:
- Успеешь. Позови ко мне Саню. Поговорить нам надо. Вдруг помру, а главное не успею сказать.
Когда Танюшка передала эту необычную просьбу, Саня внезапно остановилась, ошалелыми глазами посмотрела на девочку.
