Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

на меня, потому что чувствовали мой страх. И я вырос и стал таким же, как те собачники - вместо того, чтобы поддержать делом больную жену, я просто говорю "не бойся, у тебя всё получится" и не делаю ничего, чтобы ей помочь. Ведь я мог бы и сам заниматься такими вещами, как выбивание квоты, поиск медицинских центров, переговоры с врачами, выбор наиболее успешного лечения и прочее прочее... А я просто ждал когда она умрёт. Я был хуже этих собачников, а уж до благородного быка мне было далеко, как до звёзд. Из размышлений меня вырвала старушка. Баба Тося подошла к быку и погладила его, затем посмотрела на меня и сказала: "Ну, чего стоишь? Действуй! Болван..." - Юра, Юра, Господи, ну ты и спишь! Я открыл глаза и резко подорвался. Я смотрел на жену, бабу Тосю и сына, как будто меня ошпарили кипятком. Баба Тося давилась улыбкой. Что это было? Так я спал? Как явственно! - Погода утихомирилась, - сказала Надя, - и ты не поверишь - Стёпа сбегал к машине, она открылась! Вот ключи! От души поблагодарив бабушку за гостеприимство, мы вышли и направились по занесённой снегом тропинке к машине. Я очистил лобовое стекло, вырулил с обочины и мы поехали дальше. Я посмотрел на дом бабы Тоси и резко дал по тормозам. На месте дома были... развалины. Обрушенная крыша, заросший деревьями двор, сорванные ставни... - Надя, посмотри на дом! - Это как вообще... - поразилась и Надя. Мы проехали чуть дальше. Возможно, перепутали дом? Но нет, других похожих не было и близко. Я поёжился в суеверном ужасе. Вскоре Наде сделали повторную операцию. Никаких квот мы ждать не стали. Я взял кредит, да и сотрудники с родственниками хорошо помогли, я не постеснялся просить. Я сопровождал её повсюду, решал сам все вопросы... Я так был перед ней виноват. И Надя выздоровела. Пять лет в ремиссии. Неизвестно кто нам помог: те иконы, которым она молилась, или призрачная баба Тося, вернувшаяся на полдня с того света, чтобы промыть мне мозги, или же Наде просто не хватало сил, чтобы справится с этим в одиночку... Наверное, всё вместе. Уважаемые читатели! Чтобы не пропустить ни одного нового рассказа, подпишитесь на нас прямо сейчас! Мы стараемся для вас, чтобы вам было интересно. Ваши лайки и комментарии — это лучшая благодарность за наш труд. Обещаем: вам будет интересно!

После еды меня начало клонить в сон, встал-то я рано. Метель продолжала завывать за окном. Я лёг рядом с Надей и пытался придумать способ как открыть треклятые двери авто. Я заснул, но через какое-то время меня разбудила Надя, точнее голос её. Она встала и разговаривала с хозяйкой. - Скажите, а вы случайно не знаете, есть ли здесь в округе целители или кто-то вроде того? "Решила издалека подойти"- подумал я в полудрёме. - "Хитро". - Да где уж, деточка, все перевелись. Надя вздохнула. - А ты как себя чувствуешь? Получше уже? Вижу, щёчки порозовели. - Да, знаете, голова перестала болеть. - А знаешь что? Ты помоги мне пока, а я подумаю, может и вспомню кого. Видишь икона в углу? Сними её, пожалуйста, и оботри от пыли, я тебе тряпочку дам. А я подумаю... Они так долго возились, что я опять уснул. И приснилось мне, что на иконе той Николай Чудотворец, а мы как-то всегда были далеки от церкви. И я смотрю на эту икону глазами Нади и молюсь от сердца, чтобы он исцелил меня, то есть её, не ради себя, но ради мужа и сына, что она не может уйти и оставить их одних, что она любит нас больше всего на свете... Меня растолкала баба Тося. С удивлением я обнаружил, что уже обед. В окна светило солнце, а жены и сына не было рядом. - Они гулять вышли. Одевайся, тебе тоже полезно. Я и понять ничего не успел спросонья, как баба Тося вытолкала меня на веранду. У меня чуть челюсть не отвалилась, когда я увидел то, что было за стёклами. Вы не поверите. Лето. За окнами было лето. Я толкнул дверь и вышел на крыльцо... Тепло, птички чирикают, кудахчут куры и где-то вдалеке слышен заполошный крик утки, как смех: "ха-ха-ха". Я поражённо оглядывался вокруг и понимал, что нахожусь отнюдь не во дворе бабы Тоси... Это был двор моего детства. Кто-то вложил деньги мне в ладонь и голос мамы (мамы!) сказал: - Съезди на велосипеде за хлебом. Такое было тысячу раз в моем детстве... Я пошёл к калитке. Там мой велосипед, прислонённый к ограде для цветов. За калиткой - яблоня, облепленная плодами. По дороге гнали коров, а я боялся коров, однажды одна корова за мною погналась. Я решил переждать и завороженно смотрел на улицу. Это что - сон? Я ведь и не помнил деталей! А здесь всё ровным счётом также, как было! Коровы прошли, но одна остановилась перед моей калиткой и стала есть лежавшие на земле яблоки. Вышел сосед. Он знал, что я боюсь коров, поэтому приказал своей овчарке "взять его", но с участка не выпустил. Псина залилась громким лаем. - Не надо, пусть не лает, корова сама уйдёт! - сказал я. - Вообще-то это не корова, а бык, - ответил сосед, - современные дети в анатомии полный ноль, такое животное обозвать коровой... Тут я понял, что и впрямь стал ребёнком в коротких шортиках и кожаных сандаликах. Сосед почему-то обиделся и ушёл, оставив собаку лаять, а я решил восполнить своей пробел в анатомии и подошёл поближе к забору. В этот момент появился телёнок. Он зашёл в небольшой тупик перед моей калиткой и замычал от страха, его пугала собака. Бык посмотрел на телёнка, на яблоки, затем на неугомонного пса. Бросив еду, бык подошёл к калитке соседа и упёрся копытами в землю, встал в позу, как будто он держит рогами калитку, хотя на самом деле он даже не касался этой калитки. Собака просто взбесилась, захлёбываясь лаем, а телёнок понял, что больше бояться нечего: он прошёл за спиной у быка, резво вылетел на главную улицу и промычал, что он в безопасности. К нему тут же подлетели другие телята и вся компания умчалась вперёд, а бык вернулся доедать яблоки. Я смотрел на быка и пребывал в шоке. Во-первых, я вспомнил этот эпизод из детства, а во-вторых, всплыли в памяти и выводы о нём. Не зря греки изображали Зевса быком - умным, мужественным, сильным и заботливым животным. Он помог телёнку не словом, а делом. Он мог бы сделать так же, как мне сотни раз говорили собачники, когда я приходил к ним в гости. Вместо того, что придержать беснующуюся псину, они говорили: "не бойся, он не кусается". И я шёл по двору, перебарывая свои опасения, а собаки бросались

НАЧАЛО ИСТОРИИ 👉 Усталым движением она сняла парик, а я, чтобы не видеть её даже боковым зрением, сильнее нажал на газ. Сосредоточиться на дороге... ПОДПИШИТЕСЬ И ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ В домишке была большая холодная веранда вся заставленная рухлядью. В самом доме только одна комната и кухня. Обстановка давних времён: всё простое, без изысков, но довольно опрятное, как у бабушки в детстве. Один угол комнаты занимали иконы, под ними - столик с белой скатертью, а на нём лампадка и затёртая книга. - Простите, мне бы сесть... Тошнит... - виновато сказала Надя, держась за грудь той рукой, в которой остался парик. Она была очень бледна. Бабушка засуетилась и поправила единственную кровать с высокой подушкой. Подушка была накрыта вышитой салфеткой - так мило! Я провёл Надю до кровати. Она легла и тут же закрыла глаза. - Замёрзли? Чай сделать? - уточнила бабуля. - Да, пожалуйста. Мы с сыном, смущаясь, сели на диванчик. В чужом доме было очень неловко, но меня не покидало чувство, что я здесь уже был и эти часы в полный рост напротив дивана были мне очень знакомы. Сеть наших мобильных операторов здесь не ловила и сын принялся играть скаченными играми. Я слушал тишину и ход часов... Старушка возилась на кухне. Её белая косынка... её глаза, сияющие ярко, как сапфиры, не выцвевшие от старости лет... её зачёсанные под косынку волосы, белые, как снег... К точно такой же старушке меня водила в детстве мать. Я заикался до шести лет, испугался как-то собаки. Помню, та старушка отливала мне испуг воском и тыкала мне в лицо иконы. Я готов был поклясться, что та бабулька жила в этом же доме! Но это не могла быть она! Прошло столько лет! Разве могла она ничуть не измениться? Да она уже давно померла! Баба Тоня, баба Тая... Как же звали её? - Слушай, Надь, - подкрался я к жене, - бабулька не кажется тебе странной? Я этот дом отлично помню, как он не развалился только за тридцать пять лет... Да и бабка эта одно лицо с той, что здесь жила. Знаешь, она колдовала... Точнее, людей лечила воском, молитвами... Странно всё. - Неужели? - простонала Надя. - Что - голова болит? - Всё болит. Если это она, попроси, чтобы мне стало легче. - Ага, побежал. Не хочу дурачком выглядеть. - Чай готов! - провозгласила старушка и появилась в проёме. - Юра, миленький, ты поднеси жене чашку, попои её с ложечки и вот мёд в сотах, пусть пожуёт немного, авось легче станет. - Да я сама могу... - начала вставать Надя. Я поставил торчком подушку, прислонил к железному изголовью, чтобы Надя смогла присесть. - Экономь силы, дочка, тебе они ещё понадобятся. Юре будет не трудно, - сказала она и гипнотически посмотрела на меня. Я почему-то не смел ослушаться, выполнил всё, как она сказала. В голове вертелись два вопроса: откуда эта женщина знает моё имя и почему я раньше был так жесток к Наде. Ведь не впервые случается так, что Надя не может сама попить-поесть, лежит несколько часов, пока не появятся силы, а я вроде бы и предлагаю помощь, но не настаиваю. Поэтому сейчас, видя, как она оживает на глазах после четырёх ложек облепихового чая и куска пчелиного воска за щекой, я впервые почувствовал себя виноватым и даже отзеркалил на себя страдания Нади. - Дальше я сама, ты иди, иди, - улыбнулась Надя и уверенно забрала у меня чашку, ложку и мёд. Сын уже уплетал за обе щеки бабулькины блинчики, елозя ими по тарелке с вареньем. - С каких это пор ты ешь варенье, жук? - Ты попробуй, пап! Оно из земляники! - не мог остановиться Стёпка. Бабушка сразу выставила передо мной тарелку. - Извините, а как вас зовут? - спросил я, смущаясь. - Антонина. Просто баба Тося. Ты ешь, налегай, а то сынок у вас шустрый. - Да... жена такое не готовит с тех пор как... А вы откуда моё имя знаете? Я вроде бы не представлялся. - Да как же? Ты мне сказал: "здравствуйте, меня Юрий зовут..." - Разве? - Точно. Старушка смотрела на меня с лукавой насмешливостью. Я не знал кому верить: ей или себе?

У бабушки была сестра, теть Шура, которую в семье не одобряли. Знаете, за что? Не за то, что живет одна. Не за то, что незамужем и без детей. Не за то, что был любовник - шишка из Минздрава. Не за то, что на семейные мероприятия появлялась лишь тогда, когда надо ей, хотя приглашали на все. А за то, что имела наглость выключать домашний телефон, когда ей не хотелось ни с кем говорить. И подключила определитель номера при первой возможности, и платила за него. Вот же цаца, как это она выбирает, с кем не говорить? А все было просто – во всех отношениях тетя Шура себя любила больше всех. И не хотела ничего, что бы мешало ее комфорту. Тосковала? Жалела о своем выборе? О нет. Умерла в 93 года, до 87 ходила с "девчонками в баню", сама себя обслуживала, три года назад была статной высокой дамой с белейшими коротко стрижеными волосами. До 70 лет ездила со своим женатым любовником в Крым. Гуляла по Симеизу и пила местное вино на набережной. Потом он умер, к сожалению. Освоила радости интернет - шоппинга. Искренне удивлялась, когда спрашивали, купить ли ей продукты - высокомерно перечисляла все известные ей сервисы доставки. Стакан воды не потребовался. Урок нам всем - во всех отношениях ценить и любить больше всего - себя. Все остальное - преходяще. Одни пришли и одни уйдем. Это не про тлен и одиночество - а именно про самого важного человека в нашей жизни. Я. В моей жизни. Ты – в твоей. © Ирина Семёнова

Она достала из сумки котлетку и предложила собаке. Та сперва отказывалась, но, немного отогревшись, видимо, передумала покидать этот мир, взгляд ее оживился, ноздри задвигались, и угощение было принято. Через час женщина с собакой голосовали на трассе, что поделать, автобус-то давно ушел. Ольга соорудила из своего пояса подобие ошейника и поводка, хотя собака, названная Милой, итак шла за ней, буквально прижимаясь к ногам. А еще через десять минут, не веря в свою удачу, они забирались в теплый салон остановившейся машины. - Ой, спасибо вам! Не переживайте, я собаку на колени посажу, она ничего не испачкает, - тараторила Ольга. - А я и не переживаю, - отвечал ей водитель, - пусть на сидении едет, зачем же на колени. Собачка-то не маленькая… Но Мила прижалась к Ольге, все еще дрожа, и действительно чудом уместилась на ее коленях. - Просто… нам так теплее, - улыбнулась Ольга. Мужчина кивнул, ничего не ответив, только посмотрел на пояс, завязанный вокруг собачьей шеи, и включил посильнее печку. Ехали молча. Ольга обнимала пригревшуюся Милу и задумчиво смотрела вперед, на бешено мчащиеся навстречу снежинки, подсвеченные фарами. Водитель украдкой поглядывал на красивый профиль сидящей рядом женщины, прижимавшей к себе спасенную собаку. Да, он догадался, что она подобрала ее и везла сейчас домой. Женщина выглядела немного усталой, но спокойной и счастливой. Он подвез их к самому дому и вышел из машины, помогая донести сумки. Снегу намело уже так много, что мужчине пришлось хорошенько толкнуть плечом покосившуюся калитку. Ржавые петли не выдержали, надломившись, и калитка окончательно завалилась на бок. - Не обращайте внимания, - Ольга вздохнула, - давно пора ремонтировать. Из дома доносился многоголосый лай и мяуканье. Хозяйка заторопилась к дверям, открыла, и вся ее большая семья высыпала во двор. - Ну что, потеряли меня? Ну все, все, приехала, куда ж я от вас денусь! Знакомьтесь вот, пополнение прибыло… Мила неуверенно выглядывала из-за ног своей спасительницы. Ольгины собачки виляли хвостиками и тянули носы к сумкам, которые все еще держал мужчина. - Ой, да что же мы стоим, - спохватилась хозяйка, - проходите в дом, если вас не пугает наша большая семья. Может, чаю хотите? Мужчина занес сумки, но проходить не стал: - Поздно уже, я поеду. А вы кормите семью, они вас так ждали… ***** На следующий день, ближе к обеду, во дворе вдруг раздался какой-то стук. Накинув куртку, Ольга вышла из дома и увидела вчерашнего водителя. Он прибивал новые петли к калитке, разложив вокруг привезенные с собой инструменты. Увидев Ольгу, мужчина улыбнулся: - Добрый день! Я вам вчера калитку сломал, вот, чинить приехал… Меня, кстати, Владимир зовут, а вас? - Ольга… Хвостатое семейство с любопытством обнюхивало вчерашнего гостя. Он гладил их, присев на корточки. - Оля, не мерзните, идите в дом. Я скоро закончу, и от чая не откажусь. Там, кстати, тортик в машине. И кое-какие гостинцы для вашей большой семьи… Автор: Наталья Рыбкина.

Ольга уже несколько лет жила одна в небольшом домишке на окраине села. Впрочем, когда женщина слышала такое в свой адрес, ей становилось смешно: - Да разве ж я одна? – отвечала она, - Неееет, вы что, у меня большая семья! Деревенские кумушки улыбались и кивали, а за спиной Ольги переглядывались, покручивая пальцем у виска, мол, бабенка-то с придурью, семья у нее, как же, ни мужа, ни детей, одно зверье… Вот это самое зверье Ольга и называла семьей. И плевать ей было на мнение сельчан, считавших, что если уж держать живность, так для дела, скотину или птицу, ну, пса одного для охраны, да кошку, чтоб мышей ловила. Кошек у Ольги было пять, и четыре собаки. И все они, подумать только, жили в доме, а не во дворе, где им самое место. Так говорили соседи. Между собой говорили, потому что знали – «этой ненормальной» говорить бесполезно, она лишь рассмеется в ответ: - Да вы что, нет-нет, хватит с них улицы, нам дома хорошо всем вместе. Пять лет назад Ольга потеряла мужа и сына в один день. Они возвращались с рыбалки, и на трассе груженая фура вылетела на встречку… Кое-как придя в себя, Ольга поняла, что не может жить в квартире, где все напоминает о любимых людях, не может ходить по тем же улицам и в те же магазины, что и раньше, с ними. А еще, эти сочувственные взгляды соседей… Через полгода она продала квартиру и вместе с кошкой Дусей переехала в небольшую деревню, купив дом на окраине. Летом занималась огородом, а как наступила зима, устроилась на работу в столовую в райцентре. И всех своих животных привезла оттуда в разное время. Кто на вокзале попрошайничал, а кто к столовой приходил в поисках еды. Вот так и собралась у одинокой женщины большая семья, состоящая из родственных душ, в прошлом тоже одиноких и немало настрадавшихся. Но доброе сердце Ольги исцеляло их душевные раны, и они отвечали ей тем же. Любви и тепла хватало на всех. И еды хватало, хоть было и непросто. Женщина понимала, что не может бесконечно привозить домой животных, и в который раз обещала сама себе – больше никого… ***** В марте, после теплых солнечных дней, вдруг вернулся февраль, заметая проталины колючим снегом, загоняя по домам запоздалых прохожих и воя ледяным ветром по ночам. Ольга спешила на семичасовой автобус, последний вечерний рейс до ее деревушки. Впереди были два выходных дня, и она после работы заскочила в магазины, купив еды для себя и хвостатого семейства, да кое-что несла из столовой, так что обе руки женщины оттягивали тяжелые сумки. Помня данное себе обещание, Ольга старалась не смотреть по сторонам, думая о ждущих ее дома питомцах, и согреваясь этими мыслями. Но, как говорится в мудрой сказке, «зорко одно лишь сердце», и оно заставило женщину остановиться и повернуть голову, не добежав десяти метров до автобуса… Под скамейкой лежала собака. Она смотрела прямо на Ольгу, но взгляд был отсутствующим, почти стеклянным. Лежала, видимо, давно, ее уже основательно припорошило снегом. А мимо шли люди, спеша, кутаясь в шарфы и капюшоны. Столько людей, неужели никто не видит? Сердце у Ольги болезненно сжалось, она сразу забыла и про автобус, и про какие-то обещания. Подбежала к скамейке, бросила сумки и протянула руку к собаке. Та медленно моргнула. - Слава Богу, живая! – выдохнула Ольга, - Давай, милая, вставай, иди ко мне… Собака не двигалась, но и не сопротивлялась, когда женщина стала вытаскивать ее из-под скамейки. Собаке было уже почти все равно, она собиралась покинуть этот жестокий мир… Позже Ольга так и не смогла вспомнить, как дотащилась до здания автостанции с двумя тяжелыми сумками и собакой на руках. Войдя внутрь, она расположилась в самом дальнем углу в зале ожидания и принялась энергично гладить и растирать несчастную худышку, по очереди грея в ладонях ее заиндевевшие лапы. - Давай, милая, приходи в себя, нам еще до дома добираться. Будешь ты у нас пятой собакой, для ровного счета, - приговаривала Ольга.

Поставьте свои Мечты в вазу и каждое утро поливайте их Любовью, Надеждой и Верой.

Я никогда не привыкну к весне. Год за годом она поражает меня, она приводит меня в восторг. И никакого значения не имеют ни возраст, ни накопившиеся сомнения и огорчения. © Рене Баржавель

Мне очень понравилась одна фраза в сети: «Наша жизнь настолько мимолётна, что «завтра» - самое нестабильное, что у нас есть. Мы умудряемся тратить драгоценные минуты на обиды, ссоры, ранящие сердце слова, гордость. Мы забываем сказать друг другу, что любим. Просто сказать. Проснуться утром и поблагодарить жизнь за то, что беда обошла нас стороной.» Думайте о том, как много у вас есть, это всегда будет придавать вам сил. Сложности случаются, но случаются они именно для того, чтобы мы стали счастливее... © Э. Батаева

Я в этом году ничего сажать в огороде не буду, устала. Ну, только зелень посею немного, помидоров посажу, перца, кабачков, огурцов, патиссонов, баклажанов, свеклу, морковь, кукурузу, подсолнух, фасоль, горох, тыкву 2 вида и всё. Больше ничего сажать не буду. Устала, буду отдыхать!

Люди дешевеют, вещи дорожают… Просто бездуховность в мире процветает. Уточкою губы, «селфи» с голым задом… Были бы финансы… Доброты не надо… Мимо инвалидов и котов облезлых Едет модный перец с фейсом бесполезным… У него стабильность… Папа в депутатах И диплом не хилый… Он учился в Штатах. Кто-то за идею и семью воюет… Кто-то из генштаба званьями торгует… Звёзды на погонах за продажу пленных, Но они дешевле слёз обыкновенных… Горе-командиру вдруг «героя» дали, Чтоб в котле и дальше те своих бросали… Чтобы брат на брата за авто и дачу… Кто в бою бесплатно – жизнь отдал на сдачу… Продаются кресла, галстуки, портфели, Новости в газетах и большие цели… Отыщите совесть за вознагражденье. Курс души обвален за одно мгновенье… Ненависть затмила в людях сострадание. Главная задача – просто выживание… То, за что боролись – оказалось бредом… Как в войне с собою одержать победу? Только смех детишек возвращает к Богу, Ведь войною к миру не найти дорогу… Небо смотрит сверху и от слёз седеет… Вещи дорожают… Люди дешевеют… © Ирина Самарина-Лабиринт

Я не стала отвечать. Ответ был в каждой щепке, отлетевшей от топора Николаича, в каждой капле меда, в каждой строчке в бабушкиной тетради. В тихом биении моего сердца, которое наконец-то нашло свой ритм. Бабушка оставила мне не полуразвалившийся дом. Она оставила мне новую жизнь. И ключ к ней лежал не в ржавом замке, а в любви, которая пережила время, и в мудрости, которая ждала меня между строк в потрепанной тетради. Я вошла в этот дом неудачницей, с разбитым сердцем и пустыми руками. А вышла из него — только чтобы набрать хворосту для печи — совершенно другой. Хозяйкой. Автором. Пчеловодом. Внучкой. Счастливым человеком. И это было только начало.

По вечерам, после ухода рабочих, я сидела с бабушкиной тетрадью. Сначала просто читала. Потом начала пробовать. Сварила по ее рецепту варенье из еловых шишек «от простуды и хандры». Нашла в лесу, как она писала, мешок шишек. Процесс был алхимией: темный сироп, хвойный аромат, шишки, превращающиеся в янтарные конфетки. Первая же ложка этого варенья, разведенная в чае, обожгла теплом изнутри. Я стала ходить в лес. Сначала с опаской, потом все увереннее. Анфиса показала грибные места, черничники, брусничники. Я училась слушать лес, чувствовать его ритм. И находила в нем утешение. Гигантские сосны, видевшие, наверное, еще моих прапрадедов, молчаливые ели, шумящие осины — они все знали. И все прощали. Как-то раз, уже по первому снежку, я набрела на заброшенную пасеку на краю деревни. Ульи стояли пустые, покосившиеся. Идея родилась сама собой, внезапно и ярко, как вспышка. Мед. Бабушка в тетради подробно описывала, как ухаживать за пчелами. «Пчела — Божья труженица, — писала она. — Она и жизнь, и сладость, и здоровье. Кто с пчелами дружен, тот с тоской не знаком». Я загорелась. Прочла все, что могла найти в интернете (благо, мобильный интернет здесь ловил), связалась с сообществом пчеловодов. Весной, на еще не растраченные остатки денег, купила несколько ульев и пчелопакет. Николай помог восстановить пасеку. Анфиса, оказалось, знала толк в меде и стала моей главной советчицей. Работа с пчелами требовала терпения, спокойствия и уважения. Они не терпели суеты, злобы, резких движений. Они учили меня быть здесь и сейчас. И когда я впервые, в защитном костюме, с трепещущим сердцем заглянула в улей и увидела там кипящую, благоухающую медовым хлебом жизнь, я поняла бабушку. Это было чудо. Маленькое, ежедневное, трудное чудо. Первый мед, темный, пахучий, с горьковатым послевкусием лесных трав, я собрала в июле. Это был не просто продукт. Это была победа. Моя личная, тихая победа. Параллельно я вела блог. Начала для себя, чтобы не сойти с ума от одиночества, выкладывая фотографии дома «до» и постепенного преображения, лесные пейзажи, процесс восстановления пасеки, рецепты из бабушкиной тетради (конечно, без магических составляющих). Неожиданно для меня блог стал набирать подписчиков. Людям, видимо, была близка история «побега в деревню», история возрождения — дома и себя. Ко мне стали поступать вопросы, слова поддержки, просьбы продать мед или варенье. К осени мой дом был не узнать. Сруб, очищенный и покрытый защитным составом, заиграл теплым золотом дерева. На окнах появились новые резные наличники, которые вырезал для меня Николай — точь-в-точь как старые. Крыша сверкала новой, темно-зеленой металлочерепицей. В палисаднике, который я все лето выпалывала и облагораживала, цвели поздние астры и георгины. В доме появилось электричество (пришлось тянуть от деревни), скважина, небольшой, но современный санузел в пристройке. Это было все еще просто, даже аскетично, но это было мое. Крепость. Как и обещала бабушка. Как-то в октябре, когда я разливала по банкам свежее варенье из облепихи, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Городской. — Мария? — женский голос, деловой, чуть нервный. — Вам звонит редактор издательства «...». Мы следили за вашим блогом. Нас заинтересовала история вашего дома и, в особенности, тетрадь вашей бабушки. Мы хотели бы предложить вам контракт на книгу. Что-то вроде «Рецепты счастья из бабушкиной тетради». Истории, советы, философия простой жизни. Как вы на это смотрите? Я смотрела в окно. За ним кружились в последнем танце желтые листья. На крыльцо, осторожно оглядываясь, прыгнул рыжий кот, которого я недавно приручила. Дом пахнет дымком из печи, медом и ягодами. Внутри было тихо и прочно. Я улыбнулась. Коту в окно. Лесу за окном. Бабушке, которая, я знала, была где-то рядом. — Да, — сказала я в трубку. — Я слушаю. В тот же вечер пришло сообщение от Дениса. Короткое, сухое. «Слышал, ты там что-то строишь. Молодец. Жизнь наладилась?»

Я оставила завещание, где отписала этот дом тебе. Одно только. Нотариус был в шоке, твоя мама — в ярости. Говорила, что я в маразме и несправедлива. Но я-то знала, что справедливость — она разная. Та квартира твоей сестре нужна как пропуск в ее благополучную жизнь. А тебе… тебе нужен причал. Убежище. Место силы. Ты удивляешься, почему тут так чисто? Я договорилась с одной хорошей женщиной из деревни, Анфисой. Она приходила раз в месяц, поддерживала порядок. Я оставила ей денег вперед на много лет. Она знала, что приедешь ты. Ключ у нее есть запасной. Этот дом — не просто бревна. Это живая история. Нашей семьи. И твоя в том числе. В тетради, что лежит рядом, — мои записи. Рецепты, советы по хозяйству, травы, заговоры от тоски да от злых людей. Вся моя жизнь. И главный рецепт — как построить свою жизнь заново, когда кажется, что все кончено. Ты найдешь его на последних страницах. Подсказка: он начинается с того, чтобы вскипятить самовар и выпить чаю, глядя в окно на лес. Не бойся разрухи снаружи. Она только кажется. Бревна крепкие, фундамент надежный. Подновить крышу, вставить стекла — и будет тебе крепость. А в крепости этой ты найдешь то, что потеряла в городе: себя. Я всегда верила в тебя, внучка. И знала, что именно здесь, на этой земле, твое счастье прорастет, как подснежник из-под снега. Любящая тебя бабушка Лиза». Я сидела, держа листок перед свечой, и буквы плясали у меня перед глазами. Потом открыла тетрадь. Пахнуло сушеным чабрецом, черникой и чем-то неуловимо бабушкиным — духами «Красная Москва». Страницы были исписаны тем же твердым почерком. «От боли в суставах...», «Как квасить капусту, чтобы хрустела...», «Чтобы в доме был лад...». И среди бытовых заметок — стихи, выписанные аккуратно в рамочку, наблюдения за природой, за птицами. Я подошла к окну. Ночь опустилась плотная, бархатная. Дождь кончился. В разрывах туч блеснула-две звезды. И тишина... она не была пустой. Она была наполненной. Шелестом последних листьев, скрипом вековых елей, далеким, одиноким криком ночной птицы. Она была живой. Наутро я проснулась от стука в дверь. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, в валенках и большом платке, с добрым, морщинистым лицом. — Машенька? Я Анфиса. Баба Лиза говорила, ты приедешь. Она вошла, не дожидаясь приглашения, деловито осмотрелась. — Все в порядке, слава богу. Я вчера видела, свет в окнах был, думала, ты уж приехала. Молодец, что не испугалась. — Она поставила на стол авоську с картошкой, луком и банкой домашних соленых огурцов. — С продуктами тут туго, магазин мертвый. Бери, пока свои не заведешь. Оказалось, бабушка не просто наняла Анфису для уборки. Она помогла ей когда-то, выходила ее сына, и Анфиса была предана ей душой. Теперь эта преданность перешла ко мне. — Баба Лиза говорила: «Маша моя прилетит, когда сломаются крылья». Так и вышло, — сказала Анфиса, хлопоча у печки и растапливая ее с невероятной ловкостью. — А крылья отрастут. Ты только дай срок. Дом поможет. С этого все и началось. Анфиса стала моим проводником в этой новой, древней жизни. Она привела местного деда-умельца, Николаича, который, осмотрев дом, только хмыкнул: «Руки-то у Лизы были золотые. Сруб — хоть сейчас под венец. Крышу перекрыть, подпорки грамотные поставить — и на век хватит». Я на остатки своих сбережений закупила материалы. Николай с двумя помощниками-пенсионерами за две недели перекрыли кровлю, вставили новые, современные стеклопакеты в старые рамы, укрепили фундамент. Работа кипела. Я помогала, как могла, — носила доски, убирала мусор, варила обед на всю бригаду. Руки покрылись мозолями, спина ныла по ночам, но я засыпала с чувством, которого не знала годами, — с чувством нужности и тихой, прочной радости от сделанного.

Дождь немного стих, превратившись в мелкую морось. Я вышла, утопая по щиколотку в размокшей земле у калитки. Сама калитка отвалилась и, похоже, годы назад сгнила в траве. Я пробралась к крыльцу. Ступеньки скрипели, прогибаясь под ногами так, что сердце замирало. Дверь была заперта на здоровенный висячий замок, ржавый, но целый. Ключ от него, толстый и тяжелый, я нашла в конверте с документами от нотариуса. Замок с трудом, со скрежетом поддался. Дверь, заевшую от сырости, пришлось буквально вышибать плечом. Она отворилась с протяжным, мучительным стоном. И я обомлела. Снаружи — запустение и decay. Внутри... внутри время остановилось.Пахло не плесенью и гнилью, а старым деревом, сушеными травами и легкой, едва уловимой пыльцой, как будто только что проветрили. Полы, темные, широкие половицы, были чистыми, без слоя пыли и грязи. Печка в углу, громадная, беленая, сверкала черной чешуей заслонки. На деревянном столе под кружевной скатертью стоял самовар, медный, отполированный до мягкого блеска. Рядом — чайная пара в мелкий синий цветочек, бабушкин любимый «костяной» сервиз. На полках аккуратно стояла посуда. На стене висели те же самые часы с кукушкой, гири неподвижны. На комоде — фотографии в рамках. Наша с сестрой детская, где я смеюсь во весь рот, а она с серьезным видом обнимает меня за плечи. Фото молодых бабушки с дедом. Фото мамы, совсем юной. Я замерла на пороге, боясь шагнуть, чтобы не разрушить мираж. Это был не дом, а слепок прошлого. Причем прошлого не заброшенного, а бережно сохраненного. Законсервированного. Как будто бабушка вышла вчера — сходила за водой или в магазин, и вот-вот вернется, шаркая тапочками по полу. Но бабушка умерла пять лет назад. И мама, которая формально владела домом после нее, не приезжала сюда никогда. «Дыра, — говорила она. — Тоска зеленая. И ремонт там делать — только деньги закапывать». Сестре и подавно было не до этого. Кто? Кто мог все это поддерживать в таком состоянии? Я сделала шаг внутрь. Скрип половиц под ногами был единственным звуком, нарушающим гробовую тишину. Комнаты — их было три — были такими же ухоженными. В бабушкиной спальне на кровати лежало стеганое одеяло, на подушке — вышитая гладью наволочка. Меня била крупная дрожь. Это было не страшно. Это было потрясающе. Я шла из комнаты в комнату, касаясь вещей, и ощущала странное, щемящее спокойствие. Здесь, в этом идеально сохранившемся мире, не было места словам «неудачница», не было места предательству сестры, холодному взгляду мужа. Здесь была только память. И тишина. Я подошла к печке. На ее боку, у самого пола, был едва заметный выщербленный кирпич. В детстве мы с сестрой, играя в прятки, обнаружили, что он шатается. За ним была маленькая ниша, где бабушка иногда прятала для нас гостинцы — конфеты или пряники. Улыбка сама тронула мои губы. Я наклонилась, нажала на кирпич. Он подался. В нише лежал не пряник. Лежала толстая, в кожаном переплете тетрадь. И конверт. На конверте крупным, узнаваемым почерком бабушки было написано: «Машеньке. Вскрыть, когда останешься одна». Слезы, которых не было все эти недели, хлынули разом, горячие и горькие. Я опустилась на пол у печки, прижала конверт к груди и рыдала. Рыдала о маме, которая не любила меня. О муже, который отрекся. О сестре, которая забрала все. О своей несостоявшейся жизни. А этот дом, эта тихая, нетронутая крепость памяти, принимала мои слезы, не осуждая. Когда стало темнеть, я встала, зажгла припасенную с дороги свечу (электричества, как я обнаружила, здесь не было) и села за стол. Дрожащими руками вскрыла конверт. «Родная моя девочка, Если ты читаешь это, значит, все вышло так, как я и думала. А думала я, что твоя мама, моя дочь, так и не научится видеть сердцем. Она всегда оценивала, взвешивала, искала выгоду. И твоя светлая, доверчивая душа была ей непонятна. Она считала это слабостью. А я знаю — это твоя сила.

Мама оставила трехкомнатную квартиру в престижном районе дочери и зятю-американцу, а мне, младшей, непутевой Маше, — полуразвалившийся дом в забытой богом деревне.... Она смотрела на меня с экрана ноутбука, виновато улыбаясь из-за океана. На камеру ее лицо было похоже на детское — круглое, с ямочками на щеках, без единой морщинки. Она всегда выглядела моложе своих сорока. Еще и из Калифорнии, в четыре утра по ее времени, звонила. Я стояла в нашем — нет, уже его — гостиной в новостройке на окраине столицы, и слушала тишину, которая теперь висела здесь тяжелым, неживым одеялом. «Солнышко, ты понимаешь, решение мамы было неожиданным для всех. Я уверена, она хотела для тебя лучшего. Эта квартира... она бы тебе не подошла. Ты же так любишь природу, тишину. А мне с детьми здесь нужна прописка, школа…» — голос у сестры был медовым, убаюкивающим. Таким же, каким она уговаривала в детстве отдать ей мою куклу или последнюю конфету. Она всегда выигрывала. И сейчас выиграла. Я не стала спорить. Что толку? Завещание было железным. Мама, наша общая мама, оставила трехкомнатную квартиру в престижном районе дочери и зятю-американцу, а мне, младшей, непутевой Маше, — полуразвалившийся дом в забытой богом деревне Покровка, в четырех часах езды от города. Тот самый дом, куда мы ездили летом к бабушке Лизе, маминой матери Муж, Денис, узнав о наследстве, сначала долго молчал, курил на балконе. Потом вошел, хлопнув дверью. — Ну что, поздравляю, — сказал он без интонации. — Сестра — умница, надо признать. А ты, как всегда, в пролете. Неудачница. Даже родная мать тебя… — он не договорил, махнул рукой. Этот жест был хуже любой брани. В нем была окончательность. — Собирай свои вещи. Надоело. Надоели твои вечные провалы, твоя наивность. Я устал тащить тебя на себе. Он не выгнал меня в тот же вечер. Он сделал это элегантно, цивилизованно. Дал неделю. Неделю на то, чтобы осознать масштаб своего поражения. Неудачница. Мамино завещание лишь поставило жирную точку в том, что он давно о себе думал. Я почти ничего не взяла. Одежду, ноутбук, старую плюшевую собаку, подаренную бабушкой, пару книг. Все остальное — мебель, посуда, даже картины, которые мы выбирали вместе, — вдруг стало чужим, частью жизни, которая от меня отвернулась. Как и все остальные. Дорога в Покровку стерла мысли в однородную серую муку. Я ехала на своей старенькой иномарке, купленной еще до замужества, и смотрела, как городской пейзаж сменяется унылыми предместьями, потом полями, потом лесом. Деревня встретила меня глухой стеной дождя. Покровка и в лучшие-то годы была не живым местом, а дремлющим. Сейчас же она казалась вымершей. Пара покосившихся изб с заколоченными окнами, редкие огоньки в других, почерневший от времени магазинчик-«рамок». Асфальт кончился за пять километров до нее, и последний участок разбитой грунтовки я преодолевала, кренясь из стороны в сторону, сцепив зубы. Бабушкин дом стоял на отшибе, в конце единственной улицы, упиравшейся в лес. В детстве это место казалось волшебным — край света, за которым начинались тайны. Сейчас оно выглядело просто заброшенным и печальным. Я остановила машину и долго сидела, глядя сквозь запотевшее стекло. Дом. Нет, не дом — его тень. Тот милый, уютный домик с резными наличниками и палисадником, полным мальв, остался в памяти. Передо мной же был скособоченный сруб, почерневший от влаги и времени. Крыша над верандой провалилась. Окна, забитые когда-то фанерой, теперь зияли черными дырами, из которых торчали обломки досок. Палисадник зарос бурьяном в человеческий рост. Запах прели, сырой земли и запустения витал в воздухе, пробиваясь даже в салон. «Неудачница». Слово отозвалось внутри ледяным эхом. Да. Вот он, мой приз. Руины. В прямом и переносном смысле.

Старушка кота отдавала, С условием - в добрые руки: "Осталось мне жить уже мало, Кто будет кормить? Он от скуки, Играть будет, ласковый очень... Мне с Васенькой так повезло, Уже холодает и осень, Хотела пристроить в тепло!" Но "добрые руки" шли мимо, И ей не словечка, ни взгляда, Одна ей сказала:" Как мило!" Другая:" И даром не надо!" Старушка кота отдавала: "Никто не берет, как же быть?" Все крепче кота прижимала: " Ну что же, придется пожить!" Когда в жизни есть нашей цель, Пусть мизер, пусть малая кроха, Цепляться ты будешь, поверь, За жизнь, даже если всё плохо! Ирина Исмейкина

Она остановилась. Постояла секунду. Потом медленно опустилась на колени и стала собирать - по стеблю, по стеблю, складывая обратно в охапку. Нина смотрела в окно. Я видела, как она перестала теребить нитку. Потом она встала. Встала - и пошла к двери. Не сказала ничего, не объяснила. Просто встала и пошла. Скрипнуло крыльцо - долго, протяжно, на весь двор. Я осталась у окна. Нина вышла на крыльцо, сошла во двор - и, не замедляясь, подошла к Клаве. Опустилась рядом на колени - на холодную осеннюю землю, плотную и чуть влажную после ночного тумана. И начала собирать укроп. Молча. Клава подняла голову. Посмотрела на неё. Они собирали укроп вместе. Резкий, зелёный запах поднимался от земли - тот особенный осенний запах увядающей зелени, от которого щемит в груди без всякой причины. Руки обеих двигались одинаково: нащупать стебель, поднять, добавить к охапке. Я стояла у окна и не выходила. Не надо было. Когда укроп был собран, Клава сказала: - Нина. Больше ничего. Только имя. Нина ответила: - Ага. Они встали. Отряхнули колени - почти одновременно, одним движением. Клава поправила платок. Нина одёрнула фартук. - Пойдём, - сказала Клава. - У меня варенье из кизила есть. Попробуешь. - Пойдём, - согласилась Нина. И они ушли - со двора моего медпункта, по улице Заречья, плечом к плечу, как ходили когда-то в детстве. Я ещё долго стояла у окна. Рябина горела красным. Берёзы на конце улицы всё так же стояли неподвижно. И воздух был всё такой же плотный, осенний - но уже, кажется, чуть легче. Потом я узнала, что они так и не расставались больше. Клава помогала Нине убирать яблоки - всё то, что та одна бы не унесла. Нина на следующее лето посадила ей рассаду - с запасом, как для себя. Так и повелось. До сих пор думаю об этом - о том, как Нина встала с лавки, не объяснив ни слова. Тело само знало раньше, чем голова успела подумать. Может, это и есть то самое предчувствие - не беда впереди, а знание того, что давно пора. Автор: Записки сельского фельдшера

Осень в тот год пришла тихо. Не ворвалась с ветром и дождём, как бывало раньше, а подкралась - будто на цыпочках. Ещё утром было светло и сухо, а уже к обеду небо затянулось белым, пожухли последние настурции под забором, и воздух стал другим - плотным, настоявшимся, с горьковатым привкусом листьев. Я сидела в медпункте и перебирала карточки. За окном было видно, как берёзы в конце улицы стоят неподвижно - ни шелохнутся. Такая бывает тишина перед чем-то, сама не знаю перед чем. Нина пришла без стука. Вернее, стукнула, но сразу зашла - не дожидаясь ответа. Так делают только свои, из Заречья. Чужие топчутся на крыльце, кашляют, ждут. - Валентина Семёновна, ты не занята? - Заходи, заходи. Чай будешь? Она кивнула и села на лавку у стены - не сняв фуфайку, только расстегнув верхнюю пуговицу. Крупные руки положила на колени. Хорошие руки - рабочие, с широкими ладонями, такие не дрожат и не суетятся. Я поставила чайник. Нина Егоровна жила через два двора от медпункта. Женщина основательная, молчаливая - из тех, кто не придёт жаловаться на пустяк. Если уж пришла - значит, что-то гнетёт. - Что случилось? - спросила я, не оборачиваясь. - Да ничего не случилось, - ответила она. Помолчала. - Не сплю три ночи. - Болит что? - Нет. - Она отщипнула нитку от подола фартука. Покрутила её между пальцами. - Просто неспокойно. Лежу, а в голове - пусто, и всё равно не спю. Предчувствие какое-то, Семёновна. Сама не знаю чего. Вот как. Предчувствие. Я знала это слово хорошо. Деревенские женщины им не бросаются. Если говорят - значит, и правда что-то сидит внутри, неназванное. Налила чай с душицей - крепкий, золотистый. Поставила перед ней кружку, придвинула мёд. Сама села напротив. - Расскажи. Она рассказала не сразу. Сначала подержала кружку в ладонях, посмотрела в окно на серое небо. - Три года уже, - сказала она наконец. - Три года - и хоть бы что. Живём через забор, будто чужие. Видимся каждый день - и не видимся. Я не переспрашивала. Знала, о ком речь. Клава Ступина. Они с Ниной дружили с детства - с того возраста, когда бегают босиком по одной улице и делят один пряник на двоих. Потом выросли, замуж вышли, огороды оказались через забор. Казалось - на всю жизнь рядом. А три года назад рассорились. Из-за петуха. Клавин петух перелетел забор и потоптал Нинину рассаду - капустную, которую та с марта выращивала на подоконнике. Нина сказала лишнего. Клава ответила. И вот уже три года они смотрят мимо друг друга - две пожилые женщины, которые помнят друг друга семилетними девочками. Такое бывает. И всегда это глупо - со стороны. Но внутри, я знаю, совсем не глупо. Внутри - как заноза, которую не вытащишь, потому что уже не нащупать, где болит. - Хожу по двору, - продолжала Нина, теребя нитку, - гляжу на её забор. Яблоки у неё в этом году - видела? - Она чуть качнула головой. - Знатные. Одна, небось, и не перетаскает. - Одна, - подтвердила я. - Ну вот. - Нина замолчала. Нитку намотала на палец, потом размотала. - Предчувствие, говорю. А чего - не знаю. Может, зря и пришла. - Не зря, - сказала я. - Сиди, никуда не торопись. Она осталась. Мы сидели, пили чай. За окном медпункта было видно двор - пустой пока, с поленницей у стены и молодой рябиной, которую я посадила лет десять назад. Рябина в тот год была вся красная, как будто горела. А потом скрипнула калитка. Я увидела её раньше, чем Нина успела обернуться. Клава Ступина шла через двор - маленькая, быстрая, в тёмном платке, концы которого по обыкновению растрепались. В руках она несла связку укропа - большую, только что срезанную, ещё зелёную. Пришла, видно, попросить что-нибудь от кашля для внука - она иногда заглядывала. Я не успела ничего сказать. Клава шла по двору, глядела под ноги - и оступилась на том месте, где плитка немного выщерблена. Оступилась не сильно, не упала - но укроп из рук вылетел весь, рассыпался по земле зелёными стеблями во все стороны.

В суете ежедневных забот не забывайте любоваться красотой окружающего мира.