Публикации канала «Юморной фейерверк»

Продолжение рассказа 👇

«Я пролила вишнёвый компот на скат ерть. Не специально. Я просто потянулась за сахарницей. Мама сначала молчала, а потом очень разозлилась. Сказала, что я всё делаю назло. Я стала вытирать, а она меня толкнула… Я спиной ударилась о ручку шкафа. Сразу стало больно. Я не могла вдохнуть. Мама потом сказала, чтобы я не плакала громко. Сказала, если папа узнает, будет беда». У Андрея перед глазами на секунду будто всё смазалось. Перед ним была та же квартира, тот же узкий коридор, тот же детский рисунок магнитом на холодильнике, та же сушилка с бельём у окна. Обычная семья. Обычный дом в обычном дворе, где по вечерам мужчины курят у подъезда, дети чертят мелом классики, а соседки обсуждают цены на молоко. И именно в таких домах страшнее всего признать, что беда живёт не где-то далеко. Она сидит на твоей кухне. Пользуется твоими чашками. Говорит голосом человека, с которым ты делил постель. «Это сегодня было?» — спросил он. Соня мотнула головой. «Вчера. Но сегодня тоже больно. И вчера ночью тоже. Я думала, пройдёт. Мама сказала, что если сильно болит, значит, я запомню и больше не буду всё ронять». Андрей закрыл глаза ровно на секунду. Этого хватило, чтобы вспомнить сразу несколько мелочей, которые раньше казались пустяком: как Соня в последние дни по видеосвязи сидела как-то боком, как Лена пару раз отвечала вместо неё слишком быстро, как дочь в конце разговора сказала: «Пап, приезжай скорее», — и он тогда ещё пошутил, что без него тут явно никто мусор не выносит. Некоторые слова возвращаются слишком поздно. И от этого только хуже. «Соня, мне нужно посмотреть спину», — сказал он тихо. «Очень осторожно. Хорошо?» Она не ответила сразу. Потом кивнула, но так, как кивают дети, которые уже перестали верить, что от взрослых может не быть больно. Он помог ей повернуться. Медленно. Без прикосновения к плечам. Только голосом. Маленькая спина под тонкой пижамной футболкой казалась ещё уже, чем раньше. Андрей заметил, что дочь дышит коротко и часто. У самого края кровати валялась книга, раскрытая на середине, будто она пыталась читать лёжа и не смогла. Под подушкой торчал свернутый плед — видно, она и правда спала почти сидя. Андрей двумя пальцами осторожно приподнял ткань на спине. И замер. На пояснице темнел не один синяк. Один был свежий, багровый, почти чёрный по краям — как раз такой, какой мог остаться от удара о дверную ручку. Но чуть выше виднелся другой. Старее. Желтоватый. А рядом ещё один, узкий, будто след от сильного рывка или жёсткой хватки. Соня почувствовала, что он увидел, и совсем тихо сказала: «Пап… это не только вчера». В эту секунду в ванной выключилась вода. Стало так тихо, что Андрей услышал, как в трубе что-то глухо стукнуло, а потом щёлкнул замок. И голос Лены, совсем близко, за дверью коридора, спокойно произнёс: «Ты уже приехал?»

«Пап… это не только вчера»: Андрей ещё держал край детской футболки, когда за дверью ванной уже щёлкнул замок «Пап, только не говори маме, что я тебе сказала… Но я уже вторую ночь сплю сидя. Если ложусь на спину, очень больно». Андрей даже не сразу понял, что именно услышал. Он только что вошёл домой после четырёх дней в командировке, ещё не успел снять ботинки, а в прихожей уже пахло мокрой курткой, пылью с дороги и остывшим ужином. Он думал, сейчас Соня выбежит к нему, врежется в живот, как всегда, начнёт тараторить про школу, про новую наклейку на тетради, про кошку из соседнего двора. Но из детской донёсся не смех. Шёпот. Есть тишина, которую узнаёт любой родитель. Не обычная вечерняя, когда ребёнок занят, рисует или засыпает. А другая. Тяжёлая. Такая, от которой в собственной квартире вдруг становишься чужим и понимаешь: дома что-то не так. Андрей медленно поставил сумку у стены. Ключи всё ещё были в руке. В коридоре горела слабая лампочка, от которой обои казались ещё старее. Из кухни тянуло гречкой, а из ванной слышался шум воды. Лена, его жена, видимо, была там. И именно поэтому Соня решилась заговорить только сейчас. Дверь в детскую была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было увидеть край кровати, старого плюшевого зайца без одного глаза и маленькую ладонь, вцепившуюся в косяк. Потом показалась сама Соня. В пижаме с выцветшими звёздочками. Слишком прямая. Слишком тихая. Слишком осторожная для восьмилетнего ребёнка, который обычно не умел ходить спокойно и всё делал бегом. «Сонечка, иди ко мне», — сказал Андрей так мягко, как только смог. Она не подошла. Только покачала головой и едва слышно повторила: «Только не говори, что я сказала. Мама сказала, что будет ещё хуже». У Андрея внутри всё стянулось так быстро, будто кто-то резко затянул ремень под рёбрами. Он часто уезжал. Работа была такая: то Тула, то Нижний, то ещё какая-нибудь промзона, гостиница у трассы, короткие звонки домой, обещания привезти что-нибудь вкусное. Он давно жил в режиме, где любовь к семье измерялась не разговорами, а тем, что ты просто тащишь всё на себе и не жалуешься. Деньги были нужны. Квартира в ипотеке. У Сони музыкалка. У Лены вечная усталость и раздражение, которое он годами объяснял себе одной и той же фразой: тяжело ей, просто тяжело. Иногда самое страшное начинается не с удара. А с того, сколько раз ты заранее всё себе объяснил и поэтому не заметил ничего вовремя. Он опустился перед дочерью на корточки. Только тогда увидел, что она стоит, слегка перенеся вес на одну ногу, а второе плечо будто старается держать неподвижно. Маленькие пальцы мяли край футболки так сильно, что побелели костяшки. «Где болит?» — спросил он уже шёпотом. Соня сглотнула. «Спина. Очень. Я ночью не могу лечь. Мама сказала, это случайно. Сказала, я сама виновата. Сказала, если тебе рассказать, ты разозлишься и уйдёшь. А я не хочу, чтобы ты уходил». Вот от этой фразы Андрея качнуло сильнее, чем от всего остального. Не от слова «болит». Не от слова «случайно». А от детского страха, в котором отец уже не защита, а риск. Как будто рассказать правду — это не спасение, а опасность. «Я никуда не уйду», — сказал он сразу. Но Соня посмотрела на него так, будто не была уверена, что взрослые вообще умеют выполнять такие обещания. Из ванной всё ещё шумела вода. Андрей слышал этот звук и вдруг с ужасной ясностью понял, почему дочь говорит именно сейчас, вполголоса, с оглядкой через плечо. Он протянул к ней руку — просто коснуться, просто прижать к себе, просто сделать то, что любой отец делает не думая. Но в ту же секунду Соня вздрогнула и отшатнулась. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. «Не трогай, пожалуйста», — выдохнула она. «Очень больно». Андрей медленно опустил руку. И впервые за все годы брака почувствовал не злость даже, а холод. Такой, который поднимается от пола и мгновенно добирается до затылка. «Расскажи мне», — сказал он. Соня покосилась на дверь ванной и заговорила ещё тише:

О, да😂

Дети- это великое счастье, восторг и нервный тик

Я никогда не говорила зятю, чем занималась до пенсии. Для него я — тихая вдова в старом пальто, которую можно позвать в пять утра забрать «свой мусор». Телефон зазвонил в 5:02. На экране — Марк. — Приезжайте и заберите свой мусор. — Где Лиза? Он раздражённо вздохнул: она на автовокзале, сегодня важный ужин, она всё испортит. На заднем плане крикнула его мать: — Забери свою жалкую дочь туда, откуда она выползла! И ковёр испортила! — Она ранена? — спросила я. — Мне не до этого. Просто заберите её. И не привозите обратно. Он отключился. Я выскочила в старом пальто, пироги остались на столе. На вокзале под мигающим фонарём я увидела дочь. Сначала не узнала. Один глаз не открывался, скула раздута, на шее — следы пальцев. Она попыталась встать и не смогла. — Мам… Она вцепилась в мой рукав, закашлялась — на снег упали тёмные капли. Лиза прошептала, что Марк был не один, его мать тоже была там. Они били её клюшкой для гольфа. И ещё: у него другая. Свекровь сказала, что за столом должно сидеть «подходящее лицо», не Лиза. — Им надо было, чтобы меня вообще не было… Она отключилась. Я вызвала скорую и полицию. Дома открыла старый ящик. Там лежал мой жетон. Они думали, что позвонили беспомощной пенсионерке. Они ошиблись. Я приехала забрать дочь. Но не только её. У ворот меня уже ждали люди, которых Марк не приглашал. Скажите честно: после такого вы бы сначала вошли как мать — или как человек, который знает, что бывает с теми, кто решил, будто деньги сильнее закона? А дальше всё решил один удар в дверь… — Вы? Я же просил забрать её и не... — Где ваша мать, Марк? — Мама на кухне. А вам, собственно, чего? Мы ждём гостей. Если вы пришли устраивать сцену... — Я пришла не устраивать сцену. Я пришла посмотреть вам в глаза. — Ах, это вы. За мусором пришли? Мы уже выставили его за дверь. Можете забирать. — У вашего «мусора» сломано три ребра. Гематома головного мозга. И следы удушения. — Она сама упала. Она всегда была неуклюжей. — Послушайте, если вы не уйдёте сейчас, я вызову полицию. — Вызывайте, Марк. Правда. Я очень вас прошу. — Не надо. Она просто провоцирует. Такие женщины, как она, знают только одно — как унижаться и как требовать. — Такие женщины, как я, в девяностые закапывали таких, как вы, в лесополосах. — Вы кто? — Я мать женщины, которую вы избили клюшкой для гольфа. А ещё — полковник юстиции в отставке. Тридцать лет. Управление по особо важным делам. — Это ничего не меняет. У нас связи. Адвокаты. Вы никто. Старая женщина в дырявом пальто. — Ты прав. Старая. В дырявом. Но у старых женщин есть одна особенность, Марк. Им уже нечего терять. (За окном взвыли сирены) — Что это? — Это люди, которые не любят, когда бьют беззащитных. И которые очень любят формальности. Например, ордер на обыск. Или статью за покушение на убийство. — Вы не имеете права! Это частная собственность! Я... — Марк, единственное, что меня сейчас останавливает — это то, что я дала присягу. Ты понял? (Марк кивнул) На крыльце к ней подошёл майор: — Здравия желаю, товарищ полковник. Всё готово. — Зайдите аккуратно. Там женщины. Бейте только по закону. — Будет исполнено. Потом она села в машину, набрала дочь. Трубку взяла медсестра: — Пациентка без сознания, но стабильна. — Лизонька, я еду. Ты только держись. Она улыбнулась пустому салону: — С праздником. Теперь вы будете помнить этот Новый год всю жизнь. Лиза вышла из больницы через три недели. Суд дал Марку одиннадцать лет. Уходя, он обернулся — в его глазах было удивление. Женщина в дырявом пальто так и не стала ему ничего объяснять.

Когда оплaтила все счeта, и единствeнное, что остaлось на картe - это твоё имя и срок дeйствия.😆 P.S. Мои мeчты: - Чтобы дeньги падали с неба, - быть вeчно худой, жить на широкую нoгу. Из всегo списка у мeня есть, тoлько широкая нoга. Автор сбoрки О.Ж.

Главное - вместе

Я взяла блин, откусила кусочек и заплакала. Не от вкуса — от того, что впервые за много лет кто-то сделал что-то для меня. Не потому что должен. Не по привычке. А просто так. Мы сидели на кухне, ели блины и молчали. И в этой тишине было больше жизни, чем во всех криках, которыми был наполнен наш дом последние пятнадцать лет.

В дверь уже звонили — настойчиво, по-полицейски, короткими трелями. Серёжа заметался, как крыса в банке. Схватил свекровь за плечо — она застонала. — Скажешь, что упала. С лестницы. Поняла? Или я тебя… — Что — «или»? — спросила я громко, чтобы слышали за дверью. — Что ты сделаешь? Добьёшь? Давай, ори громче, пусть все знают, какой ты герой. Он отшатнулся. Я пошла открывать, ступая босыми ногами по осколкам телефона. Один впился в пятку — я даже не заметила. Дальше всё происходило будто сквозь мутное стекло. Полицейские — молодой парень и женщина-капитан — вошли, осмотрели свекровь, вызвали скорую. Серёжа сидел в углу и твердил, что мать упала, а жена истеричка. Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, осмотрел Валентину Степановну и негромко сказал капитану: — Перелом двух рёбер. Гематомы лица, шеи, грудной клетки. Следы удушения. Это не падение. Свекровь заплакала в голос, как ребёнок, потерявший игрушку. Сквозь всхлипы прорывалось: — Сыночек… За что ж ты меня так… Я ж тебя растила… Ночами не спала… Серёжа смотрел в пол. Желваки ходили под скулами. Не раскаяние — досада. Досада, что всё пошло не по его плану. Капитан — женщина с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами — отвела меня в сторону, когда Серёжу выводили в наручниках. — Вы правильно сделали, что вызвали, — сказала она. — Такие дела редко доходят до суда, потому что жертвы молчат. Матери покрывают сыновей, жёны покрывают мужей. А потом мы находим их слишком поздно, когда уже некому написать заявление. Вы её спасли сегодня. И себя, возможно, тоже. Я кивнула. Облегчения не было. Была пустота — как в комнате, откуда вынесли всю мебель, и шаги отдаются гулким эхом. Свекровь увезли в больницу. Я поехала с ней — больше некому. В приёмном покое она лежала на каталке и смотрела в потолок. Я держала её за руку — ту самую, в синяках от пальцев сына. — Я подпишу заявление, — сказала она вдруг, когда медсестра отошла. Голос глухой, чужой. — Всё подпишу. Пусть судят. Пусть сажают. Я больше не могу. — Не надо «пусть сажают», — ответила я. — Надо — «пусть ответит по закону». Это другое. Она повернула голову и посмотрела на меня заплывшим глазом. — Ты его любила? Я задумалась. Пятнадцать лет. Блины по утрам, наглаженные рубашки, ужины к его приходу, молчание в ответ на грубость, улыбки гостям, когда внутри всё переворачивалось. — Я любила человека, которого придумала, — сказала я. — А его не знала. Она закрыла глаза и заплакала снова. Но слёзы были другие — не истеричные, а тихие, очищающие, как летний дождь после засухи. Через неделю я подала на развод. Серёжа звонил из СИЗО, просил прощения, обещал измениться, кричал, угрожал — всё по кругу, как заезженная пластинка. Я слушала его голос и не чувствовала ничего, кроме усталости. Когда-то этот голос мог заставить меня поверить во что угодно. Теперь он был просто шумом. Валентина Степановна выписалась и переехала ко мне — в ту квартиру, где мы жили с Серёжей. Я забрала вещи и перебралась к ней, на Петроградку. Мы поменялись не только адресами, но и ролями. Теперь я заваривала чай, а она сидела у окна и смотрела на герань. Как-то утром она сказала: — Я хочу научиться печь блины. Сама. Без тебя. Просто чтобы знать, что могу. Я дала ей сковородку — старую, с облупившимся покрытием, которую Серёжа называл «нищетой» и требовал выкинуть. Она повертела её в руках и улыбнулась — впервые за долгие недели. — Характерная, — сказала она. — Как мы с тобой. Первый блин вышел комом, второй пригорел, третий порвался. Но она не бросила. Стояла у плиты, переворачивала, шипела от досады и снова лила тесто. Четвёртый получился почти идеальным — круглый, золотистый, с хрустящими краешками. Только с одного боку подгорел. Она отломила этот край и съела сама, а мне протянула тарелку с ровным золотистым кружком. — Ешь, — сказала она. — Теперь моя очередь кормить.

загнёшься». Чайник щёлкнул и выключился. Я не шевелилась. Внутри что-то ломалось — как ветка под тяжестью мокрого снега. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я жила с человеком, который оказался способен на такое. Вспомнила, как он швырнул тарелку в стену за пересоленный суп. Ему было двадцать восемь, я списала на стресс. Вспомнила, как сжал моё запястье до синяков из-за спора об отпуске: «Не указывай, я решаю». Тогда я оправдала: устал, сам не хотел, потом цветы купил. Цветы. Дура. Он всегда покупал цветы после таких вспышек. И я верила, что это случайность. Что он не такой. Что любит. — Ты в полицию звонила? — спросила я хрипло. — Нет! — она вскинулась и сморщилась от боли в рёбрах. — Ты что! Это же сын! Родная кровь! Посадят ведь! — Валентина Степановна, он вас избил. До полусмерти. Требовал квартиру. Это не сын, это… — я запнулась и выдохнула, — преступник. — Он запутался, — зашептала она, и в этом шёпоте было столько материнской слепой любви, что меня затошнило. — Бизнес, нервы, жена вечно недовольна… Он не хотел. Ты его не знаешь. — Я живу с ним пятнадцать лет, — отрезала я. — И сейчас понимаю, что не знала его ни дня. В коридоре заскрежетал ключ в замке. Он приехал быстрее, чем обещал. Свекровь вздрогнула и сжалась в комок на табурете, став похожей на испуганного воробья. Серёжа вошёл на кухню, не разувшись. В руке пакет из супермаркета — апельсины, жест примирения. Один выкатился и закатился под стол. Никто не нагнулся. Он двигался по кухне, как танк по минному полю — уверенно и не замечая разрушений. Оценил обстановку и брезгливо поморщился. — Чего развылась? Я ж не со зла. Сама довела. Ладно, мать, забудем. Где документы? Юриста привезу, оформим. И котлеты давай, жрать хочу. Он говорил буднично, как о погоде. Будто не он вчера душил собственную мать за метры. Я смотрела на его руки. Этими руками он мастерил скворечник для Алисы, когда ей было пять, и она глядела на отца с восторгом. Сейчас они сжимали ручки пакета и казались лапами зверя. — Серёж, ты понимаешь, что совершил уголовное преступление? Он даже не обернулся. — Ты ещё законы цитировать будешь? Иди котлеты грей. — Я никуда не пойду. Он развернулся. В глазах мелькнуло то выражение, которое я всегда старалась не замечать. Холодная, расчётливая злоба человека, уверенного в своей безнаказанности. — Чего? — процедил он. — Я вызываю полицию. Свекровь схватила меня за руку — ту самую, в синяках, — и зашептала горячо, умоляюще: — Не надо, дочка! Умоляю! Он сын! Погорячился! Я сама виновата — не надо было перечить! — Вы не виноваты, — я высвободила руку и взяла телефон. — Виноват только он. И ответит. Серёжа шагнул ко мне. Лицо перекосилось в гримасе, которой я раньше не видела. Потому что никогда не перечила по-настоящему. — Положи трубку, — выплюнул он. — Или тебе тоже объяснить, кто в доме хозяин? В этот миг я поняла простую вещь. Ту, о которой пишут в книжках, но не осознаёшь, пока не упрёшься лбом в стену. Он не запутался. Он не нервный. Он — насильник. Всегда им был. Просто раньше я была удобной жертвой. Я набрала номер. Пальцы не дрожали — странно, обычно в стрессе меня трясёт. А сейчас двигались чётко, будто выполняли давно заученную программу. — Алло, полиция? Записывайте адрес… Он вырвал телефон и швырнул об стену. Экран брызнул осколками по кафелю. Свекровь вскрикнула и закрыла голову руками — животный жест человека, привыкшего получать удары. — Дура, — выплюнул он. — Что ты наделала? Они приедут, и она скажет, что упала с лестницы. Правда, мать? Валентина Степановна затрясла головой, как болванчик: — Да, да, упала! Сама! Сынок ни при чём! Я посмотрела на неё — жалкую, трясущуюся, готовую снова лечь под кулаки, лишь бы «кровинушку» не обидели. И впервые за утро почувствовала не жалость, а злость. Глухую, тяжёлую, как камень в желудке. — Если ты сейчас не дашь показания, он придёт завтра. И послезавтра. И когда-нибудь убьёт. Ты этого хочешь? Умереть от руки сына, защищая его? Она молчала. Только слёзы текли быстрее.

Где мои котлеты?»: свекровь в 6 утра ворвалась вся в синяках — Где мои котлеты? Он всегда так начинал. Не «доброе утро», не «как спалось». Сразу требование. Я пятнадцать лет думала — просто манера такая, мужская, грубоватая, но не со зла. А потом поняла: он проверял, заведён ли ещё этот дом, эта кухня, эта женщина. Как тычут пальцем в пульт — должен загореться экран. В шесть утра в дверь позвонили. Длинно, настырно, будто кто-то привалился к кнопке всем телом и забылся. Суббота. Внутри всё сжалось, словно меня ударили под дых — просто так в такую рань нормальные люди не приходят. Либо беда, либо сосед-алкоголик ошибся этажом. Я накинула халат и поплелась в коридор, чувствуя, как под босыми пятками липнет холодный ламинат. За дверью тишина, только дыхание — тяжёлое, с присвистом. Глянула в глазок. Свекровь. Валентина Степановна. В тёмных очках. В июле. И шарф намотан до подбородка, хотя на улице плюс двадцать пять даже в тени акаций. Я распахнула дверь. Слова застряли в гортани. Она стояла, согнувшись, будто её переехало телегой, и придерживала левую руку правой — так носят хрупкую вазу, которая вот-вот треснет окончательно. Кофта с длинным рукавом, хотя обычно в такую погоду она щеголяла в ситцевых платьях, гордясь крепкими крестьянскими руками. — Валентина Степановна? — голос мой сел до шёпота. Она не ответила. Шагнула вперёд, я посторонилась. Двигалась она мелкими шажками, стараясь не поворачивать корпус. Так ходят, когда болят рёбра. Я знала это чувство — каждый вдох отдаётся в боку острой иглой. — Можно на кухню? — спросила она шёпотом, и я впервые за много лет услышала, как у этой железной женщины дрожит голос. Она села на табурет у окна — тот самый, где всегда сидел Серёжа по воскресеньям. Я машинально поставила чайник. Руки действовали сами, а голова отказывалась соображать. Свекровь уставилась на подоконник, где стояла герань — мой оберег «чтоб деньги водились», подаренный ею же на новоселье. На кухне повисла тишина — густая, почти осязаемая. Было слышно, как о стекло бьётся сонная июльская муха, не понимающая, что путь на волю закрыт. Я боялась спросить то, о чём уже догадывалась. Мобильный взорвался трелью. Экран высветил: «Серёжа». Муж. Её сын. — Алло. — Мать у тебя? — голос резкий, деловой, без нотки волнения. Так звонят из офиса — уточнить, на месте ли курьер. — Да, — пальцы на трубке онемели. — Что стряслось? — Не пускай её! — рявкнул он. — Пусть сидит и не высовывается. Я через час приеду. И котлеты разогрей, я голодный. — Серёж, почему она в таком виде? — В каком «таком»? — та самая интонация, которую я выучила за пятнадцать лет. Интонация человека, которому задают глупые вопросы и отнимают время. — Слушай, без истерик. Я сказал — ждите. И гудки. Я стояла с телефоном и смотрела, как свекровь медленно стягивает шарф. На шее расплывались бордово-синие пятна — следы пальцев. Кто-то душил её. Сильно. Долго. — Валя… — я впервые назвала её по имени. Она сняла очки. Левый глаз заплыл, веко напоминало переспелую сливу — тёмно-фиолетовое, глянцевое, неестественное. Из уголка сочилась сукровица. — Серёжа, — выдохнула она. — Вчера вечером. Приехал поговорить. Просил подписать дарственную на квартиру. Я рухнула на соседний табурет. В голове зашумело, как в старом телевизоре без антенны. — Какую дарственную? Зачем? — Говорит, для бизнеса. Залог, кредит, я не поняла. Я отказала. Это ж моя квартира, дочкина… Алисы. Ты понимаешь. Я понимала. Квартира в старом фонде на Петроградке записана на неё и на дочь Серёжи от первого брака. Свекровь всегда твердила: внучка должна быть обеспечена, отец ветреный, а мать неизвестно где. — Он сначала уговаривал, — слёзы катились по щекам, смешиваясь с запёкшейся кровью в уголке губ. — Потом орать начал. А потом… Я даже не поняла, как всё случилось. Схватил за горло и давай трясти. И бить. По лицу, по рёбрам, по ногам. Я упала, а он стоял и смотрел. Знаешь, что сказал? «Подумай до утра, старая. Или подпишешь, или сдам в дом престарелых за неуплату. Там быстро

Bодитель заранее написал пассажиру, что в машине с ним eздит котёнок — мол, спокойный, чистоту соблюдает и поездке не мeшает. Если что, можно отменить заказ без проблем. А дaльше — уже кадры из салона: пушистый «сотрудник» удoбно устроился на панели, заглядывает между сиденьями и вообще ведёт себя как полноценный штурман. Кажется, это тот случай, когда поездка превращается в бoнус-терапию 😄

- Шеф, я в понедельник немного опоздаю на работу... - Хорошо, а когда придёшь? - В четверг... ______________________________________________________ Что главное в понедельник? Правильно, главное - заставить себя пойти на работу ))) ЛЕГКОГО ВАМ ПОНЕДЕЛЬНИКА, ДРУЗЬЯ!

★★★МЕДИЦИНСКИЕ ПЕРЛЫ★★★ 🐚🐚🐚 ...Больная до приезда скорой помощи - половой жизнью не жила. (Из истории болезни).. ...Больной в постели активен, часто меняет позы. (Из истории болезни)... ...Больной мочился тонкой, нежной струйкой. (Запись в карте вызова бригады "Скорой помощи")... ...В нижней трети правой голени колотая рана (петух клюнул). (Из диагноза)... ...В руках у девочки треснула посуда и разлетелась на стеклянные части, частично впившись в её организм с целью травмирования. (Из истории болезни)... ...Диагноз предварительный: потёртость левой пятки. Диагноз окончательный: перелом правой ноги. (Запись в листе нетрудоспособности) ... ...Жалобы больного: мочеиспускание плюс высокое давление. (Из больничной карты)... ...И клизму сделали, а он все равно молчит. (Из истории болезни)... ...Отмечается улучшенное состояние больного - он самостоятельно протягивает ноги. (Из истории болезни)... ...При осмотре наружных половых органов нарушений не выявлено - яйца в мошонке. (Из истории болезни)... ...Рожать Соснова категорически отказалась, мотивируя слабым здоровьем мужа. (Из истории болезни)... ...Из истории болезни: "Осмотр в приёмном отделении. Больная лежит на кушетке и ритмично стонет"... ...Диагноз при поступлении в ЛОР-отделение:" Муха в ухе" Диагноз при выписке: "мухи в ухе нет"... ...Жена одела на голову мужу кастрюлю. Поступает с диагнозом: "Голова в инородном теле"... ...Диагноз: "Общая пришибленность организма" в истории болезни, объективный осмотр: "холост, армию служил. Диагноз: ЗЧМТ. Сотрясение гловного мозга".... ...Формализованный бланк опросного листа истории родов: Вопрос: Беременности были? Ответ: Нет. Вопрос: А роды?... ..."Больная в постели активна, в контакт вступает легко..."... ....«Больная находится в глубокой депрессии и постоянно плачет. К томy же, похоже, она чем-то огоpчена."... ..."У больного в анамнезе сyициды отсyтствyют."... ..."Больная поскользнулась на льду, и, очевидно, ноги pазъехались в pазных напpавлениях примерно в сеpедине декабpя."... ..."Больной был выписан из клиники со значительно yлyчшенным самочyвствием, если не считать тех болей, котоpые y него были пpи постyплении."... ..."Больной стал выходить из бессознательного состояния. Сейчас проявляет интеллект в форме мата…"... ...Кроме варикозного расширения вен, другими вензаболеваниями не болеет...!!! 😂😂😂

Сладкие сны видит😴

ПРО «ЗАМУЖ», СЧАСТЬЕ И ЛЮБОВЬ. МОИ 12 ВЫВОДОВ. 4 августа, 28 лет назад я вОшла замуж. И так в этом «замуже» по сей день и нахожусь и планирую продолжать тут оставаться. Во-первых, тут прикольно (иногда до слёз). Во-вторых, не соскучишься и постоянно приходится чему-то новому обучаться (а учиться я люблю). То учишься промолчать и подчиняться, то открыто говорить, что думаешь, топать ножкой и «устраивать бунт на корабле». Постоянно осваиваешь новые роли. Спектакли разные, актёры всё те же. Они же, походу, и помощники режиссёра. В-третьих, в-четвёртых и тд: «замуж» – это очень развивающая штука. Личностный рост гарантирован. Ну и самое важное – тут есть счастье. Оно, конечно, много где есть, но в семье оно особенное. Тёплое. После 28 лет «замужа» понимаешь про совместную жизнь нечто такое, что ранее было недоступно. Небольшие промежуточные выводы после 28 лет «замужа»: 1. Выходить замуж нужно только по любви. Взаимная любовь даёт фору. 2. У каждого из нас своя метафора семьи. Для кого-то это труд, для кого-то обучение, для кого-то отдушина и тд. Важно понять свою метафору, а значит и свой сценарий. Чем раньше его поймёте, тем легче получится им управлять. И в нём жить. 3. Когда он и она из полных и благополучных семей – эта фантастическая фора. Bingo. 4. Мы свои родительские истории переносим в свою семью. Иногда целиком, иногда неосознаваемыми кусками, но неминуемо. 5. «Люди (не) меняются» – это квантовый закон. И правда и неправда одновременно. Через 5-10 лет вы можете обнаружить, что рядом с вами совсем не тот человек, с которым вы выходили из ЗАГСа. Через 20 понимаете, что тот же самый. Люди очень меняются в течение всей жизни. 6. «Да, мой муж иногда может быть неправ, но он навсегда мой муж» – мне лично это правило много раз помогало. Мы в одной лодке. Надо договариваться. Важный нюанс! Надо признать, что это работает только если получилось сохранить любовь. Если не получилось – договориться очень, очень непросто. 7. У каждого из нас всегда должна быть своя личная территория. Свои отдельные комнаты, свои компании, своё пространство, свои личные финансы. Этой территорией вовсе не обязательно постоянно пользоваться и быть отделёнными друг от друга. Важна сама возможность уединиться. Хотя бы время от времени. 8. Сохранить семью и отношения можно только в одном случае, если оба этого искренне хотят. Желания и сил одного участника дуэта редко достаточно для «осчастливливания» обоих. 9. То, что люди сохранили свой союз в течение десятилетий совсем не означает, что у них не было поводов разойтись. Это означает, что они этими поводами не воспользовались. Только и всего. 10. В каждом 20–30-летнем союзе есть множество мелких причин для развода, несколько крупных, и пара-тройка 10–12-бальных штормов, которые большинство союзов точно не выдержали и разбежались, а вот эти двое смогли и сохранили семью. Нет, это не значит, что они правильно поступили, как не значит, что правильно поступили те, кто развёлся. Это всего лишь значит, что жизнь проверяла их союз на крепость. Проверка пройдена. 11. В мире существует лишь одна гарантия – того, что гарантий в мире нет. А раз гарантий нет в мире, то нет их и в отношениях. То, что кажется цементным сейчас, может рассыпаться в песок завтра. Жизнь умеет круто разворачивать на пятачке и смеяться над нашими планами, возводить чувства в степень и обнулять их. Поэтому – любить и ценить то, что есть сейчас, и кайфовать от каждого момента. 12. Благодарите за то, что имеете. Спасибо Богу, что придумал «замуж». Это – отличное место для тех, кто искренне в это верит. А моему мужу спасибо за весь огромный труд, который он проделал, чтобы наша семья была счастлива. Только я знаю, какой это великий человек. Каждый день восхищаюсь его мудростью и благодарю Бога за него. Всем, кто дочитал до этого слова и хочет в счастливый «замуж», желаю войти туда в самое ближайшее время. Да будет так! Алуника Добровольская

- Ира, - Виктор повернулся ко мне, и в темноте я увидела его глаза, усталые, просящие, - ну не начинай ты. Я обещал Алке, что все будет хорошо. И я замолчала. Потому что против его обещаний родственникам у меня никогда не было защиты. *** А потом пришла Нина Павловна с третьего этажа. Маленькая, сухонькая, с трясущимися от возмущения руками. - Ваш... этот... Она не могла подобрать слова, и губы ее дрожали, и руки, державшие носовой платок, тряслись так, что мне хотелось взять их в свои. - Эти молодцы мою Катеньку в подъезде подкараулили. Она теперь из дома выйти боится! Катеньке было тринадцать. Тонкая как тростинка, с косичками, с этим ее вечным рюкзачком в божьих коровках… Я видела ее каждое утро, она выбегала в школу, и ее косички подпрыгивали на бегу, как два маленьких живых существа. Однажды она помогла мне донести сумки до лифта и сильно смутилась, когда я предложила ей в качестве «оплаты» пару шоколадных конфет. И вот теперь эта девочка боится выйти из дома. Из-за Дениса. Из-за его дружков. И из-за моего молчания… - Имейте в виду, я буду заявлять, - серьезно сказала соседка, - там камеры все записали. И… уберите его куда-нибудь. Потому что когда вернутся с вахты Катины родители… Ему не поздоровится. Нина Павловна ушла, а я осталась сидеть на кухне. Я смотрела на свои руки, на вены, проступающие сквозь кожу, на маленький шрам от ожога, полученного лет пятнадцать назад, когда мы с Витькиной мамой варили варенье, и думала: «Все, хватит. Всему есть предел». Я достала сумку Дениса, собрала его вещи и позвонила в университетское общежитие. Оказалось, места там есть, просто никто не удосужился оформить документы. Денис вернулся в одиннадцать вечера. Увидел свою сумку в прихожей, потом меня, и что-то в его лице дрогнуло. - А это… че такое? - спросил он. - Это твои вещи, - ответила я, - ты едешь в общежитие. - Куда-куда? В общагу? - удивился он. - А… с чего бы это? - С того, что мне поставили ультиматум, - холодно сказала я. - Либо ты съезжаешь отсюда, либо на тебя и на твоих дружков пишут заявление. - Не понял… Что еще за заявление? За окурки под окном, что ли? - растянул в ухмылке губы Денис. - За домогательство к несовершеннолетней, - сердито ответила я и с отвращением посмотрела на него. - Еще за ночной шум на тебя готовят пару заяв, но это так, мелочи. - За какое еще домогательство?! - завопил парень. - Да она сама на нас вешалась! - Кто именно на вас вешался? - невинно поинтересовалась я. - Катя или ее бабушка? Денис не успел придумать, что соврать. Он вдруг густо покраснел и быстро-быстро заморгал. - А? - спросил он. - Ты хочешь сказать, тринадцатилетний ребенок приставал к кучке полупьяных взрослых парней? - усмехнулась я. Он замолчал и потупился. - Камеры все записали, Денис, - сказала я. - Так что уезжай-ка ты подобру-поздорову. Он ворча подхватил сумку и ушел. Мужу я все объяснила, и он понял. Алла, как ни странно, узнав о приключениях Дениса, тоже претензии особо не высказывала. А самого «героя» не допустили к зимней сессии и отчислили. По словам мужа, он вернулся в родной город.

Я терпела племянника мужа, пока к нам не пришла соседка с трясущимися руками - Он поживет у нас месяца три… Ну четыре, - сказал муж. - Угу. Всего-то! - усмехнулась я. - Снимать комнату он, конечно же, не может, у него лапки. Виктор с укором посмотрел на меня. - Ну что ты такая? - сказал он. - Парень поступил, ему реально жить негде, а снимать не на что. А общага.. Ну, там уже мест нет. - Я понимаю, - вздохнула я, - я все прекрасно понимаю. Но, Вить, три месяца… Кстати, а почему три-четыре? Что изменится потом? - Ну… - задумался муж. - Например, он подработку найдет и реально пойдет комнату снимать. - Или закончится мое терпение, - подумала я. Денис приехал в самом конце августа, когда город буквально плавился от жары. Он шумно ввалился в нашу квартиру со спортивной сумкой и широко улыбнулся. - Здрасьте, тетя Ира, - сказал он. - Здравствуй, - ответила я, - поздравляю с поступлением. - Ага, - отозвался он и полез в свой телефон. Он не вылезал оттуда до самого вечера. Ему было восемнадцать, этому Денису. Единственный сын Витькиной сестры Аллы, которая вырастила его без мужа, зато с неистребимой уверенностью, что ее мальчик самый талантливый, самый красивый, самый-самый на всем белом свете. Вот есть такие матери, которые смотрят на своих детей глазами, полными такого восторга, что те начинают верить: мир им действительно что-то должен. Просто по факту их существования… *** Первую неделю я мужественно выносила разводимый Денисом бардак. Грязные носки на полу в гостиной, ладно, мальчик еще не освоился. Немытые тарелки на журнальном столике - ну бывает, забыл. Музыка после одиннадцати - юность кипит в жилах, что уж тут поделать. - Мы такими же были, - уверенно проговорил муж, когда я распаковывала недавно приобретенные беруши, - и музыку слушали, и на гитаре бренчали до утра… - Ну, я такой точно не была, - возразила я. - Меня просто воспитали со знанием того, что я не пуп земли, нужно как-то считаться с тем, что возле меня находятся другие люди. Кроме того, раньше… - Ой, не душни! - отмахнулся Виктор. - Вот завела тоже, раньше, раньше… - Ты сам начал вспоминать свою молодость, - отозвалась я, укладываясь в постель. - Я просто поддержала диалог. *** Вскоре я обнаружила, что Денис не ходит на занятия. Совсем. Он просыпался ближе к обеду, шлепал босыми ногами по паркету на кухню, съедал все, что находил в холодильнике, и исчезал до ночи. Возвращался он иногда вместе с какими-то малоприятными типами, от которых несло дешевым пивом. Они рассаживались на кухне, дымили, хотя я сто раз просила не делать этого в квартире, и гоготали так, что соседи снизу стучали по батарее. - Денис, - сказала я однажды, собрав в кулак все свое терпение. - Денис, я тебя прошу. Застилай свою постель и убирай за собой посуду. И скажи друзьям, чтобы не приходили так поздно. Он посмотрел на меня, как на пустое место, и пожал плечами. - Ладно, теть Ир, - ответил он, развязно растягивая слова. - Ладно. И… ничего не изменилось. Ровным счетом ничего. Тарелки по-прежнему громоздились в раковине, а бардак в его комнате стал еще хуже, чем прежде. За окурки под окном мне выговаривали уже дважды. Сначала интеллигентнейшая соседка снизу попросила не мусорить, а потом какая-то ее хамоватая родственница поинтересовалась на весь двор, чередуя нормальные слова с нецензурной лексикой, не подарить ли мне пепельницу. - Витя, - сказала я мужу вечером - твой племянник не учится. Он вообще не появляется в университете. Я звонила на кафедру, так что эта информация не из разряда секретной. - А зачем ты звонила? - муж приподнялся на локте, и в его голосе послышалось раздражение. - Ира, вот зачем ты вообще лезешь? - Затем, что он живет в нашем доме. И я имею право знать, что он собой представляет. - М-м-м, - промычал Виктор, снова укладываясь. - Ну… будет тебе переживать. Первый курс, адаптация... - Какая еще тебе адаптация?! - возмутилась я. - Он спит до обеда, а потом ходит неизвестно где с какими-то… непонятно с кем!

Так оно и было