Юморной фейерверк
MAX ·
загнёшься».
Чайник щёлкнул и выключился. Я не шевелилась. Внутри что-то ломалось — как ветка под тяжестью мокрого снега. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я жила с человеком, который оказался способен на такое.
Вспомнила, как он швырнул тарелку в стену за пересоленный суп. Ему было двадцать восемь, я списала на стресс. Вспомнила, как сжал моё запястье до синяков из-за спора об отпуске: «Не указывай, я решаю». Тогда я оправдала: устал, сам не хотел, потом цветы купил.
Цветы. Дура. Он всегда покупал цветы после таких вспышек. И я верила, что это случайность. Что он не такой. Что любит.
— Ты в полицию звонила? — спросила я хрипло.
— Нет! — она вскинулась и сморщилась от боли в рёбрах. — Ты что! Это же сын! Родная кровь! Посадят ведь!
— Валентина Степановна, он вас избил. До полусмерти. Требовал квартиру. Это не сын, это… — я запнулась и выдохнула, — преступник.
— Он запутался, — зашептала она, и в этом шёпоте было столько материнской слепой любви, что меня затошнило. — Бизнес, нервы, жена вечно недовольна… Он не хотел. Ты его не знаешь.
— Я живу с ним пятнадцать лет, — отрезала я. — И сейчас понимаю, что не знала его ни дня.
В коридоре заскрежетал ключ в замке. Он приехал быстрее, чем обещал. Свекровь вздрогнула и сжалась в комок на табурете, став похожей на испуганного воробья.
Серёжа вошёл на кухню, не разувшись. В руке пакет из супермаркета — апельсины, жест примирения. Один выкатился и закатился под стол. Никто не нагнулся. Он двигался по кухне, как танк по минному полю — уверенно и не замечая разрушений. Оценил обстановку и брезгливо поморщился.
— Чего развылась? Я ж не со зла. Сама довела. Ладно, мать, забудем. Где документы? Юриста привезу, оформим. И котлеты давай, жрать хочу.
Он говорил буднично, как о погоде. Будто не он вчера душил собственную мать за метры. Я смотрела на его руки. Этими руками он мастерил скворечник для Алисы, когда ей было пять, и она глядела на отца с восторгом. Сейчас они сжимали ручки пакета и казались лапами зверя.
— Серёж, ты понимаешь, что совершил уголовное преступление?
Он даже не обернулся.
— Ты ещё законы цитировать будешь? Иди котлеты грей.
— Я никуда не пойду.
Он развернулся. В глазах мелькнуло то выражение, которое я всегда старалась не замечать. Холодная, расчётливая злоба человека, уверенного в своей безнаказанности.
— Чего? — процедил он.
— Я вызываю полицию.
Свекровь схватила меня за руку — ту самую, в синяках, — и зашептала горячо, умоляюще:
— Не надо, дочка! Умоляю! Он сын! Погорячился! Я сама виновата — не надо было перечить!
— Вы не виноваты, — я высвободила руку и взяла телефон. — Виноват только он. И ответит.
Серёжа шагнул ко мне. Лицо перекосилось в гримасе, которой я раньше не видела. Потому что никогда не перечила по-настоящему.
— Положи трубку, — выплюнул он. — Или тебе тоже объяснить, кто в доме хозяин?
В этот миг я поняла простую вещь. Ту, о которой пишут в книжках, но не осознаёшь, пока не упрёшься лбом в стену. Он не запутался. Он не нервный. Он — насильник. Всегда им был. Просто раньше я была удобной жертвой.
Я набрала номер. Пальцы не дрожали — странно, обычно в стрессе меня трясёт. А сейчас двигались чётко, будто выполняли давно заученную программу.
— Алло, полиция? Записывайте адрес…
Он вырвал телефон и швырнул об стену. Экран брызнул осколками по кафелю. Свекровь вскрикнула и закрыла голову руками — животный жест человека, привыкшего получать удары.
— Дура, — выплюнул он. — Что ты наделала? Они приедут, и она скажет, что упала с лестницы. Правда, мать?
Валентина Степановна затрясла головой, как болванчик:
— Да, да, упала! Сама! Сынок ни при чём!
Я посмотрела на неё — жалкую, трясущуюся, готовую снова лечь под кулаки, лишь бы «кровинушку» не обидели. И впервые за утро почувствовала не жалость, а злость. Глухую, тяжёлую, как камень в желудке.
— Если ты сейчас не дашь показания, он придёт завтра. И послезавтра. И когда-нибудь убьёт. Ты этого хочешь? Умереть от руки сына, защищая его?
Она молчала. Только слёзы текли быстрее.
