ем свой паспорт, вопросительно посмотрел на бабу Веру, и, не ожидая ответа, с опаской и напряжением взял в руки конверт.
- С полиции, Гриша, человек всё принёс. Ещё там про бумаги сказывал, чего и как… - и замолчала, понимая, что не слушает он её.
Давно остыла еда на столе. Григорий читал, откладывал письмо, и, молча, глядел куда-то вдаль, снова брал бумагу.
Баба Вера, делая вид, что хлопочет у печи, поглядывала на него.
- Тёть Вер, – сказал он неожиданно. - Хочешь посмотреть? Вот, кто у меня, оказывается, есть…
Она подошла к столу, где разложены фотографии. На них сняты женщина с малым ребёнком. Баба Вера переводила взгляд с одной фотографии на другую, внимательно рассматривала.
- Гриша, никак, это сынок твой? Меня глаз не обманывает. Лигарёвская порода. - Она посмотрела ему в глаза и не увидела там льда: растерянность, неуверенная, чуть заметная улыбка. - Кто это? Та самая, которая от тебя ушла?
- Другой не было, тёть Вер. А вот про ребёнка… не знал я - не было разговора. Выходит, у меня сынок есть?
- Значит, есть, Гриша! Это тебе счастье твоё! И его, Гриша, подымать теперь надо. – она поглаживала карточку с видимой добротой, с материнской нежностью. - Разбирайся с той женщиной, чтоб мальчонке по-людски, в семье расти - с отцом и матерью. И хватит со мной молчать, Гриш. Мы с тобой теперь самая близкая родня. Не обижай - мне ведь не всё равно.
- Расскажу, а ты спать перестанешь. Не просто всё…
- Просто, знаешь кому?.. Пока жив человек, успевай, поворачивайся. Давай-ка, поешь пока, да потом и обдумать надо новое наше с тобой положение. И к такому делу у меня по рюмочке припасено.
Весь тот долгий вечер рассказывал Григорий о многом: о том, как в последнюю отсидку, сдружившийся с ним сиделец один, дал адрес одинокой подруги своей жены. В доверительной беседе Григорий, увлёкшись, рассказал ему, что намерен быть здесь в последний раз. Надоела эта жизнь «в клеточку». Вот и получил адрес тот, но с рассказом, что выгнала та женщина мужа-пропойцу и других пьющих уж не подпускает.
Списались. Григорий сообщил о себе правду и о твёрдом решении, если сладится, жить по-людски и в трезвости. И его покорили её бесхитростные рассуждения о жизни своей, о неудачном, и уже давнем замужестве. Вот на этом поняли друг друга и сошлись.
Её небольшая комната в общежитии какого-то промхоза стала их семейным очагом. Впервые в своей жизни ощутил Григорий и заботу женскую, и нерастраченную любовь, которая пришла к ним обоим через время привыкания и стеснения. Работала жена в этом же промхозе и жила на небольшую зарплату фельдшера медпункта, которую ещё и задерживали. Григорий понимал, что ему, бывшему зэку, не устроиться на нормальную работу, и нашёл место подсобника в бригаде строителей-шабашников. Его работоспособность, готовность к любым делам, понравились бригаде, и ему неплохо платили.
- Осмелели мы тогда оба. Поверили, что уже всё у нас несокрушимо, планы всякие… насчёт дома своего. Но вот про детей… старались не говорить. Не молоды ведь, понимаешь. А оно вон как повернулось…
- Так, что ж разбрелись-то?
- Думаю, обоим жизнь немало нахлопала: мне за дела мои недобрые, ей от мужа - пропойцы. Обидчивы мы оба стали - оттого и нетерпимы. Как-то поддался я на уговоры бригады, когда расчёт за работу получили и «обмывали», на что зарок дал и своей поклялся. Ладно, мол, подумал, только грамм сто. Потом ещё чуть и… очнулся в нашей комнате в общаге. Как и что - ничего не помню. А на столе бумага большая, чтобы сразу увидел:
«Приду с работы, чтобы тебя тут не было».
- Да, что ж она сразу так-то? Ну, хоть поговорить бы - разобраться.
- Да и мне бы не в обиду тут же удариться. Может, как-то повиниться. Виноват, конечно, но ведь не алкаш. И я, что? Собачонка никудышная, да ещё и нашкодившая, что пинком под хвост и вон? И такая смертная обида взяла на всё сразу: на неё, за надежды свои несбывшиеся, да и вообще, на всю жизнь свою. И не дорога она мне стала, такая жизнь, где никому, понимаешь, никому на всём свете не нужен. Взял какую одежонку свою, паспорт поискал,
