- Ты что, зараза, масло сливошное на хлеб то мажешь? – тётка Маруся нависла над Асей с искажённым от злобы лицом, - Маргарин на что? Ишь, нахлебница, и куда в тебя лезет, прорва?
- Я немножко, тётя, совсем чуть-чуть, маргарин невкусный такой, - Ася зажмурилась и втянула голову в худенькие плечики. Тётка попрекала её каждым куском, невзирая на то, что Асина мама регулярно присылала деньги с лихвой, и на еду, и на одёжку с обувкой.
- А ну сгинь с глаз моих, - распалялась тётка, - Хлев нечищеный, двор не метён, а она расселась, барыня, вон отсюда, приблуда.
Ася прошмыгнула мимо красной от злобы родственницы, выскочила во двор и разрыдалась. Ну за что? За что она так с ней? Десятилетний Генка, Асин ровесник и старший тёткин сын, единственный, кто не гнобил девочку в этом доме, ухватил её за руку и потащил в сторону сарая.
- Поешь, Ась, - Генка протянул сестричке кусок хлеба, стянутый у матери из-под носа, - В хлеву я почистил, а двор мы с тобой вместе быстро подметём, ешь, не плачь.
Семья Завьяловых была большущей. Родители Петра и Алёны сговорились поженить их, когда те ещё пешком под стол ходили. А как подросли, так и сами уверовали в то, что по судьбе друг другу. Была ли про меж них любовь? Да кто ж его знает, но плодились и размножались они регулярно, двенадцать деток на свет произвели. Жизнь в деревне трудная, кто деревенские, соврать не дадут, да такую ораву прокормить попробуй. Что с тех колхозных трудодней, слёзы одни, так что хозяйство держали большое, только успевай поворачиваться. Дети, конечно, помощники. Старшая из дочерей, Клавдия, третья по счёту, с измальства за остальными детьми ходила, нянчила, да по дому хозяйничала, пока мать с отцом в поле управлялись. Последышем Маруськой Алёна разродилась, когда за сорок ей было. Ну на кой? Уж ни сил, не желания с лялькой маяться у родителей не было, а посему кормить не стала, Бог дал, он и возьмёт. Клавдия мать журила, да только, как об стенку горох, поэтому забрала она ни в чём не повинную малышку в свою семью. Муж, Андрей, не возражал, тем более к тому времени, схоронили они уже трёх своих сыночков, что рождались, да почти сразу помирали. Маруська подрастала, сестрицу старшую мамой звала, а с родной матерью и знаться не хотела. Умер Андрей внезапно, когда пять девчонке было. Убивалась Клавдия сильно, уж больно любила мужа, но Маруську на ноги ставить кроме неё некому было. Так что беду в памяти схоронить пришлось. Только через десять лет снова замуж пошла. В семнадцать и воспитанница её замуж подалась, тяжёлая уж. Так, с разницей в пару месяцев и рожали, Клавдия дочку, Асеньку, а Маруся сына, Гену.
Мужа Клавиного, Степана, на должность в район перевели, так и разъехались сестра-мама с сестрой-дочкой. Толи за грехи родительские, толи судьба такая Клавдии выпала, но и Степана она похоронила, когда Асеньке девять было. Родственники мужа заставили её похороны и поминки за свой счёт справлять, да так, чтоб честь по чести. Продала Клава всё, что хоть какую-то ценность представляло, да ещё и должна осталась. Вот тогда она на поклон к сестрице, которой в своё время помереть не дала, как родное дитя выпестовала и поехала. В ноги упала, просила, чтобы Асенька у них пожила, пока она в богатом доме работать станет, да долги отрабатывать. Губы Маруська поджала, но отказать не посмела, хоть своих ребятишек уже трое у неё было. Так Ася в ад к родственничкам и попала.
- Аська, а ну подь сюда, - тётка, с утра пребывавшая в дурном настроении, позвала девочку во двор, - Давай, скидывай галоши, штаны, да полезай в корыто.
Ася оторопела. Зябко на улице, начало октября, корыто, полное глиной, даже чуть коркой ледяной взялось. И что тётке в голову взбрело в такую пору дом подмазывать?
- Тётя Маруся, может, хоть в баню перетащим, холодно, ноги застынут, - девочка, пытаясь вразумить тётку, таращилась на неё во все глаза.
- А ну поворачивайся, лентяйка, - замахнулась на неё злющая баба, - Ещё баню угадить не хватало. Давай-давай, я воду горячую подливать стану, авось не околеешь.
Закуси
