Написано жизнью
MAX ·
Мужнин нагулыш.
В конце октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда первый заморозок лёг на чёрную, размокшую от дождей землю и река уже дышала холодом, на пороге дома Веры Степановны Кругловой появился мальчик.
Ей было шестьдесят два. Она жила одна в пятистенке в посёлке Покровка, держала огород, зимой читала книги из библиотеки, весной ждала дочку Любу с внуком. Жизнь её была размерена и тиха, как ход настенных часов с кукушкой, что висели в горнице ещё с тех времён, когда был жив Егор.
Мальчик стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Худой, длинный не по возрасту, в куртке, что была ему велика, с рюкзаком за плечами и свежей ссадиной на скуле. Он смотрел на Веру Степановну не по-детски недоверчивым взглядом.
— Здравствуйте. Вы Вера Степановна Круглова?
— Я. А ты чей будешь?
Мальчик молчал. Потом, будто решившись, расстегнул рюкзак, достал незаклеенный конверт и протянул ей. Пальцы у него дрожали, то ли от холода, то ли от чего-то другого.
Вера взяла конверт. Внутри было письмо, сложенное вчетверо, и фотография. Егор, её Егор, стоял на фоне реки, смеясь и щурясь от солнца, а рядом с ним — беременная женщина в платье, которую Вера не знала. Она держала Егора под руку. Смотрела в объектив прямо.
Письмо было написано женским почерком, с наклоном, с помарками.
«Здравствуйте, Вера Степановна. Пишет вам Нина, медсестра с лесосплава, из Кедрового. Вы меня не знаете, а я вас знаю. Так вышло, что Егор... был мне больше, чем друг. Сын мой, Артём, его сын. Ему двенадцать. Я молчала, не хотела вам жизнь ломать. Теперь мне недолго осталось, врачи сказали — месяц, может, два. Отправляю его к вам. Больше некуда. Простите меня, если сможете».
Вера Степановна прочла письмо три раза. Потом села на табурет у печи и долго смотрела в огонь. Дрова потрескивали, гудели в трубе, а внутри у неё было глухо, будто разом вымерло всё.
Мальчик стоял у двери, не раздеваясь.
— Я могу уйти, — буркнул он.
— Куда ты пойдёшь на ночь глядя? — отозвалась она, не поворачиваясь. — Садись. Есть будешь?
Он ел молча, быстро, как зверёк. Потом уснул на диване, не раздеваясь, сжавшись в комок. Вера накрыла его, постояла над ним, разглядывая. В нём было что-то от мужа: разлёт бровей, линия подбородка, посадка головы.
Она просидела у окна до поздней ночи. За окном пошёл первый снег, засыпая огород. На кухне тикали часы с кукушкой. А Вера вспоминала.
С Егором они поженились в шестидесятом. Ей было двадцать четыре, ему двадцать два. Он приехал в посёлок с лесосплава, на котором работал с семнадцати лет, молодой, сильный, с руками, которые всё умели, и с глазами, которые умели смеяться. Вера тогда работала в поселковой библиотеке, книги выдавала, и он приходил к ней сначала за книгами, потом просто так. Через полгода позвал замуж.
— Я человек простой, Верка, — сказал он ей тогда, стоя у реки, держа её руки в своих. — Лес, река, дом. Больше ничего не обещаю. Но любить буду до смерти.
Он не врал. Он и правда любил её, как умел. Каждую весну уходил на сплав, каждую осень возвращался. Привозил деньги, гостинцы, истории. Привозил запах реки и дыма. Он молчал о своей тайной жизни там, на сплаве. Говорил о мужиках, о бригаде, о реке, о том, как тянули лес через пороги. О женщинах никогда.
Вера не ревновала. В посёлке мужики пили, гуляли, били жён, уходили к другим, она видела это вокруг каждый день. А Егор был не такой. Егор был её. Он возвращался к ней, к дочке, к дому, и этого было достаточно.
Люба родилась в шестьдесят втором. Егор, узнав, что будет дочь, ходил по дому именинником, выкопал в лесу молодую березку, посадил у крыльца, сказал: «Пусть растёт вместе с ней». Он носил Любу на плечах, учил её рыбачить, читал ей вслух книжки, которые Вера приносила из библиотеки. Он был хорошим человеком. Наверное, слишком хорошим, потому что в нём было столько любви, что она не могла уместиться в одной семье.
