Публикации канала «Мистика рядом ! Истории»

Врачи были уверены, что я жду семерых детей, в родзале уже выдохнули после седьмого крика, но в этот момент врач вдруг сказал: «Подождите…» — и в ту секунду стало ясно, что никто из них не был готов к тому, что обнаружилось внутри меня в последний момент. Я мечтала только об одном — стать матерью. На обычном осмотре врач слишком долго смотрел на экран, а потом сказал: — Мы видим семь плодов. — Семь. С этого дня моя жизнь изменилась полностью. Люди смотрели на меня с изумлением, переживали, задавали вопросы, а я каждую ночь лежала и слушала движения своих малышей, молясь только о том, чтобы они родились живыми. Беременность была тяжёлой. Каждый новый осмотр проходил на нервах, каждый срок давался с трудом, и чем ближе были роды, тем сильнее я чувствовала, что врачи тоже понимают, какой это риск, даже если стараются говорить спокойно. Когда начались первые схватки, меня сразу увезли в больницу. В родзале всё уже было готово, все ждали появления семерых новорождённых. Потом началось то, чего я боялась все эти месяцы. Раздался первый крик, за ним второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой, и после этого по залу будто прокатился общий выдох — такой, словно все эти люди всё это время сами держались из последних сил. — Семь, — сказал кто-то. Я тоже на секунду поверила, что всё кончилось, что мои дети в безопасности и самое страшное уже позади. Семь криков уже прозвучали, семь малышей были здесь, и мне хотелось только закрыть глаза и заплакать от облегчения. Но в этот момент один из врачей вдруг резко сказал: — Подождите... После этого слова в родзале всё будто застыло. Даже звуки приборов, которые до этого просто сливались в фон, вдруг стали слишком громкими. Я лежала на столе без сил, цепляясь за остатки сознания, и не могла понять, что ещё могло пойти не так, если семеро детей уже родились. Я повернула голову и увидела профессора. За всю беременность я ни разу не видела его растерянным, но сейчас он замер. Его руки остановились, а в глазах мелькнуло то, чего меньше всего ждёшь от врача с таким стажем, — настоящий испуг. — Профессор? — тихо спросила медсестра. — Что там? Он ответил не сразу. — На УЗИ было семь, — глухо произнёс он. — Мы все видели семь. И на тридцатой неделе, и перед самой операцией... — Да, семь сердцебиений, — быстро отозвался кто-то из врачей, уже осматривавших новорождённых. — Все на месте. В эту секунду я поняла главное: дело было не в тех детях, которых уже достали. Дело было в том, что внутри меня оставалось что-то ещё, чего никто не ждал. — Что происходит? — крикнула я. — Доктор, скажите мне, что происходит?! Но мне никто не ответил прямо. Врачи заговорили коротко, быстро, напряжённо. Кто-то потребовал инструменты, кто-то позвал анестезиолога, и по их голосам я поняла, что происходит то, к чему не была готова ни одна их инструкция. Весь страх, который я копила девять месяцев, в ту секунду обрушился на меня разом. Я вспоминала все бессонные ночи, все тревожные взгляды врачей, все разговоры о риске, и только теперь поняла, что всё это было ещё не концом. Я уже думала, что прошла через невозможное, но по лицам людей вокруг видела: невозможное только что стало ещё страшнее. А потом профессор, не отрывая взгляда от меня, тихо, почти неверяще произнёс

Почему-то прогулка не задалась с самого начала. Беляш несся по аллее парка, словно боялся не успеть куда-то. Наконец пес остановился у скамейки, где сидел плачущий ребенок лет 10-ти. Мальчик, увидев Юлю, вытер слезы и отвернулся. Женщина присела рядом с ним. Верная собака ткнулась мальчугану в колени, и тот улыбнулся. Паренек рассказал Юле, что живет в детском доме. Возвращаться туда он совсем не хотел, а свой дом сгорел. Папа в самый последний момент вытолкнул сына в окно, а потом рухнула крыша и все… Юля даже забыла о своей боли по мужу. Она подвинулась поближе к мальчику и поведала ему про умершего Ваню, Беляша, который пришел к ней жить. Никита внимательно ее слушал. На следующей неделе женщина бегала, оббивая порог детского дома. Ей хотелось взять ребенка под свою опеку. Юля даже с соседом договорилась на фиктивный брак, лишь бы усыновить мальчика. Где-то через месяц Никита переступил порог своего нового дома. Беляш, словно сумасшедший носился по комнате, радуясь маленькому хозяину. На выходных они вместе отправились покупать велосипед Никите. Теперь Юле некогда было переживать. У нее появилось желание жить дальше, жить для сына, для Беляша. (с) Балаково-24

«Спустя неделю меня не станет, и сюда придет белая собака. Пусти ее, она принесет тебе счастье», – попросил угасающий муж Бледная Юлия сидела у кровати своего любимого супруга. Ее Ваня лежал с закрытыми веками. Он слегка пожимал ей пальцы, давая понять: он с ней, он ее слышит. А Юля говорила ему, что они вместе непременно съездят летом на дачу. Там красивый лес, речка, там свежий воздух, и Ване станет там легче дышать. Слезы катились из глаз Юлии, и она быстро вытирала их ладонью, чтобы муж не видел. Всего пару месяцев назад мужчина ощутил недомогание, кашель, а потом очутился в больнице. Онкология безжалостно сжирала былого весельчака, превратив его в настоящий скелет. Лежит он теперь с закрытыми глазами. Он не перебивал мечтающую жену. Может, ей так легче. В мозгу Вани вертелись страшные мысли: как она теперь будет без крепкого мужского плеча? Ведь они вместе с самой школьной скамьи, а сейчас она останется совсем одна. Открыв с трудом веки, муж скосил глаза на Юлю и произнес: – Милая, послушай и не перебивай меня. Спустя неделю после моей смерти сюда пожалует белая собака. Ты не прогоняй ее. Она принесет тебе счастье. Потом мужчина замолчал, отвернувшись устало. Расплаканная Юлия выскочила из палаты. Неужели все? Ваня уже несет какой-то бред! Женщина пошла за доктором. Вернувшись, она увидела, что все кончено. Сердце Вани не билось. Юля бродила по опустевшей квартире и перебирала вещи любимого. Похороны помогли организовать родственники. Теперь женщина осталась одна. Даже детей нет. У них с Ваней так и не родился никто. Он часто говорил: «ничего, будут у нас еще дети», и Юля верила. Только теперь поздно мечтать об этом. Тем более, ей уже далеко за 40. Разобрав в шкафу вещи, Юлия отправилась на кухню. Захотелось испечь любимые Ванины беляши. Нужно было занимать себя хоть чем-то. В связи с кончиной мужа женщину отпустили в незапланированный отпуск. Она замешивала тесто. Неожиданно в прихожей затренькал дверной звонок. Юля никого не ждала, однако пошла посмотреть, кто пришел. Может, это кто-то из соболезнующих? У Вани было много друзей. Но, взглянув в глазок, женщина замерла на месте! На пороге стояла собака светлого окраса. Рядом больше никого не было. Но кто тогда позвонил в двери? Может, это пошутил кто-то? Юля собралась было уйти из прихожей, как вдруг остановилась. Она вспомнила последние слова супруга, которые восприняла обычным бредом. Эта собака была белой, да и прошла неделя со дня смерти Вани. Женщина впустила пса в квартиру, и тот уверенно прошел на кухню, где уселся под табуретку покойного мужа. Когда Юля предложила собаке беляш, та накинулась на еду. Глядя на уплетавшего беляш пса, женщина мешала ложкой чай. Было заметно, что животное ухоженное, не бездомное. Тогда почему собака такая голодная? Юля улыбнулась. Ваня ведь тоже очень любил есть беляши. – Оставайся. Я назову тебя Беляшом, – сказала Юля. Пес завертел хвостом, а затем удобно устроился у ног новой хозяйки. Среди ночи женщине стало плохо, и она проснулась. Нечем было дышать. Свой ингалятор она оставила на кухне. С помощью него Юля спасалась от астмы. Вдруг она ощутила, как собачья морда ткнулась ей в руку. Потом Беляш принес хозяйке ингалятор. Это было чудом. Откуда пес знал об этом ингаляторе? Женщина поняла: эта собака – ее талисман. Беляш всегда готов был прийти на помощь в трудную минуту, как это произошло в тот день, когда к ней в квартиру неожиданно ввалился соседский алкаш. Агрессивный мужик требовал деньги на опохмел. Ситуацию спас Беляш, накинувшись на непрошенного гостя. Тот не успел сообразить, как животное повалило его с ног. Женщина прикипела всем сердцем к собаке. Юлю часто видели с питомцем в старом парке. Там они гуляли. Постепенно она успокоилась после смерти супруга. Тем ранним днем Беляш тащил Юлю из дому. Она не очень хотела гулять из-за навалившейся после работы усталости. Собака сунула поводок в руку хозяйки, и женщине пришлось сдаться.

Тридцать лет прожили. Развелись. Разделили избу верёвочкой. А потом к Варваре стал заглядывать вдовец из соседней деревни... Есть у нас в селе большая крепкая рубленая изба. Стоит на пригорке, окнами на реку смотрит. Построил её когда-то отец Игната — на века рубил, из толстых брёвен. В этом доме Игнат со своей Варварой тридцать с лишним лет прожили. Детей вырастили, хозяйство держали, огород сажали. И казалось бы, чего ещё людям надо? Год назад развелись. Как гром среди ясного неба. Вся деревня гудела. Бабы у автолавки шептались: как же так? Никто никого не бил, горькую не пил, по чужим дворам не бегал. А вот поди ж ты — разрушилась семья. Только уехать-то некуда. Разделили они свою избу пополам. Игнат прорубил себе отдельную дверь с заднего двора, крыльцо сколотил на скорую руку. Огород верёвочкой перетянули: тут Варины огурцы, там Игнатова картошка. Даже старую антоновку, что посреди двора росла, и ту поделили — ветки на две стороны раскинулись. Встретятся у колодца — глаза прячут. Варвара воду набирает, губы поджаты. Игнат стоит поодаль, курит, в землю смотрит. Ни здрасьте, ни до свидания. Словно чужие люди — словно не было тех тридцати лет, когда под одним одеялом спали и один хлеб ели. Разрушило их не горе горькое, а гордость слепая да обиды мелкие, невысказанные. Она слово скажет — он промолчит. Он с работы уставший придёт, сапоги грязные в сенях бросит — она вздохнет тяжело и за тряпку хватается. Так и копилось, камешек к камешку, пока стена между ними не выросла глухая да холодная. По весне стал к нам в Заречье заезжать Николай из соседней Ольховки. Вдовец, мужик дельный, пасеку держит. То за комбикормом на ферму приедет, то на почту. Сперва пересекались случайно. У сельпо нос к носу столкнутся, у автолавки. Он мужик обходительный — мимо никогда не пройдёт: поздоровается, сумку тяжёлую подхватит, до дома доведёт. Слово за слово — начали о погоде, об огородах, а там, глядишь, уже и улыбаются друг другу. Вот так, шаг за шагом, дорожку он к ней и протоптал. Стал заглядывать целенаправленно. То баночку мёда липового привезёт — для здоровья полезно, Варя, — то тяпки да лопаты к весенним посадкам наточит...

нужно больше…» Шли годы. Деревня опустела — кто переехал, кто умер, кто просто исчез. Остались лишь старые дома, заросшие дворы и колодец, у которого, если прислушаться в тихую ночь, можно услышать шёпот: «Отдай волосы… отдай добровольно… я всё равно их возьму…» А в лесу, у Чёрного ручья, время от времени появляются новые следы — маленькие, женские, и рядом — огромные, будто кто‑то шёл на двух ногах, но с когтями. И местные до сих пор предупреждают: «Не ходи к ручью. Не оставляй волосы на ветру. Не оборачивайся, если услышишь шёпот. Ведь она всё ещё там. И она собирает своё создание. По пряди за раз».

СТРАШНАЯ ТАЙНА ПЕРМСКОЙ ВЕДЬМЫ: ОНА ВОРОВАЛА ВОЛОСЫ ЖЕНЩИН И СОБИРАЛА ФРАНКЕНШТЕЙНА В глухих пермских лесах, где деревья стоят так плотно, что даже в полдень царит полумрак, издавна ходили слухи о старой ведьме, что живёт у Чёрного ручья. Никто не знал её настоящего имени — одни звали её Агафьей, другие — Каргой, а дети шептали просто «та, что ворует волосы». Дом её стоял на отшибе, за болотом, куда редко кто захаживал: дорога туда была плохая, да и местные предупреждали — не стоит тревожить старуху. Всё началось в середине 1960‑х. Сначала пропажи были мелкими: то у Марьи с заднего двора курица исчезнет, то у Насти, ткачихи, клубок шерсти пропадёт. Но потом стали замечать странное: женщины находили свои волосы там, где их точно не могло быть — на заборе, на ветвях рябины у колодца, а то и вовсе на пороге дома ведьмы. Сперва думали — ветер принёс, но волосы были срезаны аккуратно, будто ножницами. Первой забила тревогу Лизавета, молодая вдова. Однажды утром она обнаружила, что половина косы как будто срезана — ровно, без путаницы, словно кто‑то подкрался ночью и отхватил локон, пока она спала. Лизавета побежала к старухе, но та лишь усмехнулась, глядя из‑под косматых бровей: «Не мои это дела, девонька. Может, сама во сне обрезала?» Но глаза у неё при этом блеснули недобрым огнём. Вскоре волосы стали пропадать у всех женщин деревни. У кого — прядь с затылка, у кого — целый локон из косы. А ночами в лесу слышался странный звук — будто кто‑то шептал, перебирая что‑то мягкое и пушистое. Охотники, что ходили за болотом, рассказывали: видели, как в окне избушки ведьмы мерцает странный свет, а на стенах пляшут тени — не одной, а сразу нескольких фигур. Однажды пропал ребёнок — пятилетняя Машенька, внучка кузнеца. Искали всем селом, прочесали лес, обшарили болото, но нашли только её платок у самого дома ведьмы. Старуху взяли под стражу, повели на допрос, но та лишь смеялась хриплым смехом: «Не я её взяла. Она сама пришла. Волосы красивые были — блестящие, густые…» В ту же ночь случился пожар. Избушка ведьмы загорелась изнутри, будто внутри вспыхнул костёр. Когда огонь потушили, люди осмелились войти внутрь. То, что они увидели, заставило даже самых крепких мужчин креститься и отступать. В центре комнаты, на каменном полу, лежал странный силуэт — очертание человеческой фигуры, выложенное из волос. Длинные, короткие, русые, чёрные, рыжие — сотни прядей, сплетённых между собой, уложенных ровными рядами. По краям стояли банки с какими‑то жидкостями, а на стене висели пучки трав и… ещё волосы. Много волос. Целые косы, аккуратно сложенные, перевязанные лентами. Но самое страшное было в углу. Там, под грудой тряпок, лежало нечто, напоминающее человеческую фигуру. Не до конца собранную. Вместо лица — маска из кожи и волос, вместо рук — длинные кисти, сшитые из лоскутов и переплетённые прядями. Ноги были сделаны из деревянных брусков, обмотанных волосами и кожей. Всё это было соединено между собой толстыми нитями, будто кто‑то пытался сшить живое существо из кусков. Ведьму так и не нашли. После пожара она исчезла, оставив после себя лишь пепел, запах горелых трав и этот жуткий «Франкенштейн» из волос. Дом разобрали по брёвнам, место посыпали солью, а все находки сожгли за околицей. Но слухи пошли дальше. Старухи шептались, что ведьма не погибла, а просто ушла глубже в лес. Что каждую осень, когда листья становятся жёлтыми, она выходит на опушку и зовёт — тихо, ласково, по именам. И если женщина услышит своё имя и обернётся, то на следующее утро обнаружит, что её волосы стали короче. А если не примет меры — пропадёт и сама. Мальчишки из деревни рассказывали, что однажды видели её тень у болота — высокую, сгорбленную, с длинными руками, в которых она держала что‑то блестящее, похожее на косу. А старуха Дарья, что жила на краю села, клялась, что в полнолуние видела, как на старом кладбище шевелятся могилы — будто что‑то пытается выбраться наружу, и из‑под земли доносятся тихие стоны, перемежающиеся шёпотом: «Ещё волос… ещё прядь… мне

Чтобы прописаться, молодой зек взял замуж пожилую женщину. Первая брачная ночь запомнилась ему на всю оставшуюся жизнь.... Егор вышел на свободу с одной сумкой и почти сразу понял: за воротами его не ждала новая жизнь. Работу ему не давали, знакомый, приютивший на время, все чаще намекал, что пора искать собственный угол, а идти Егору было некуда. Без жилья, без родных и с прошлым, о котором работодатели узнавали слишком быстро, он каждый день возвращался ни с чем. После очередной неудачной попытки устроиться хоть куда-нибудь Егор зашел в небольшое кафе. Он взял самый дешевый кофе и сел у окна, стараясь собраться с мыслями. Именно там к нему подсела пожилая женщина — аккуратная, спокойная, с внимательным взглядом, от которого становилось не по себе. Она назвалась Аглаей Степановной, предложила ему поесть и помянуть покойного мужа. Егор сначала держался настороженно, но голод, усталость и ее мягкий тон сделали свое дело. Разговор постепенно стал откровеннее, и он рассказал ей почти все: про тюрьму, про ошибку, про отказ за отказом, про жизнь под чужой крышей. Старушка слушала так, будто давно ждала именно такого человека. А потом неожиданно сказала то, от чего Егор застыл с чашкой в руке. Она предложила ему жениться на ней. Не по любви, не ради семьи, а ради простой выгоды: она оформит его у себя, даст крышу над головой, а после ее смерти дом достанется ему. Егор понимал, насколько странно это звучит. Еще недавно он бы ушел, решив, что над ним насмехаются. Но теперь перед ним была возможность выбраться из полной безысходности. Свой адрес, теплый дом, шанс устроиться на работу и начать жить заново. Он долго молчал, а потом согласился. Перед регистрацией Аглая Степановна попросила его пройти обследование в больнице. Объяснила это слабым здоровьем и обычной осторожностью. Егор не стал спорить. Ему казалось, что ради крыши над головой можно потерпеть и это. После оформления брака новоиспеченные супруги отправились в ее дом. Снаружи он выглядел ухоженным и надежным, внутри — богатым, чистым, но странно мрачным. Старушка накрыла стол, достала вино, заговорила ласково, почти по-семейному. Егор пытался убедить себя, что все идет как надо, пока случайно не заметил движение ее руки над его рюмкой. В этот миг тревога стала настоящим страхом. Он сделал вид, что ничего не понял, но пить не стал. Впереди была ночь, которую он уже начинал бояться. Первая брачная ночь запомнилась ему на всю оставшуюся жизнь...

Стоит ли говорить, что с Ритой мы ни разу не созвонились. Всё не до того. Командировок за границу не было. Но даже приезжая в чужие города, я отказывался от поездок на белых машинах. Время шло. Дочка росла. Умненькая и любознательная девочка. Всё свободное время я посвящал ей. А она, что очень странно, просто обожала слушать семейные истории. А предметом особой страсти были старые фотографии. По которым она уже и сама могла рассказывать семейные тайны. Спустя несколько лет нас с коллегами в Германию впервые послали на обучение. Мы с ребятами (коллегами) так рады были. От аэропорта к заказанным для нас авто шли и болтали, что я даже и не заметил, куда сел. Когда машина набрала приличную скорость, мне как наяву привиделась Рита: - Клянись. И мне аж плохо стало. Я заорал, попросил остановить машину, выскочил. Хорошо, что ещё на мост въехать не успели. Коллеги ржали надо мной, как кони. А я сказал, что пешком до отеля доберусь. Немецкий ни черта не знаю, кое как через четыре часа нашел нужное место. Парней ни в нашем, ни в соседнем номере не было. К вечеру пришла информация, что они разбились на скоростной магистрали… В тот вечер я по ходу, впервые плакал после смерти бабушки и рождения дочки. По возвращении домой стал набирать Риту. Но вместо этого попал на телефонный номер своей дочери. Как выяснилось, пока я был в отъезде моя малышка потеряла свой телефон, и Лена купила ей новый с новым номером. К тому моменту я уже перестал верить в такие совпадения. Когда через кучу родни наконец-то удалось добыть номер троюродной сестры, она сказала, что на похоронах бабули не была, так как уже тогда переехала с родителями в другой город. Помню, после этого разговора, долго стоял с прислонённым к уху телефоном. Не мог найти логического объяснения всему. В этом году моей дочке, Мире, исполняется пятнадцать. Она очень похожа на меня в юности. Она носит длинные волосы. Но я постоянно ловлю себя на мысли, что, если бы у неё была короткая стрижка – у неё одно лицо с той самой Ритой.

Встретил я эту странную девушку на похоронах бабули. Подошла она первая, представилась Ритой, троюродной сестрой. Я знал, что у меня есть троюродная сестра Рита, но в упор не помнил, как она выглядит, уверен был лишь в том, что она на пару лет постарше. А эта такая забавная, глаза – пуговицы. На вид лет пятнадцать, а говорит, что моя ровесница. И стрижка до чего дурацкая – чуть ли не ёжик. Хотя есть какое-то семейное сходство со мной. - Жалко бабу Зою. Она, конечно, суровая женщина была, но справедливая. Я лишь как маленький мальчик утёр слезу. Хотя мне на тот момент было уже за двадцать, но к бабульке был очень привязан. Всё детство возле неё, пока родители строили карьеру. И вот нет теперь моей опоры. - Я знаю, что ты сильно переживаешь. Она тебе и за маму, и за папу. Но ведь она теперь в лучшем из миров. - Откуда ты знаешь? - Я много что знаю. Например, что – она перевела взгляд на часы – примерно через полчаса наш непьющий дед Максим так наклюкается, что ты с отцом повезёшь его домой, а он всю дорогу будет плакать, как маленький. Ты потом вернись, я тебе ещё много чего расскажу. Я посмотрел на неё скептически. Дед Макс с юности не пьёт. То есть в принципе. Он выпивает две рюмки водки и больше не пьёт. За свою жизнь пьяным его ни разу не видел не только я, но и папа, которому он приходится дядькой. Прошло уже около часа, я думал, что малявка меня обдурила, когда отец спросил: - Сань, ты выпивал? - Нет, развозить же ещё. - Вот и отлично. Поехали, деда Максима с бабой Раей домой отвезём. Что-то он перебрал. Впервые в жизни такое вижу. Стоит ли говорить, что, когда я вернулся, первым делом стал искать сестрицу. - Откуда ты знала? Она лишь пожала плечами. - Я много что знаю, а вот откуда – это большой вопрос. Что ещё рассказать? Что с завтрашнего дня дожди начнутся? - Ну уж это точно дудки. Зной стоит неделю и ещё как минимум на неделю по прогнозу хорошая погода. - Ну не верь. В общем, начнутся дожди, и будет такая влажность, что на девять дней фотография бабы Зои, стоящая на серванте, свернётся в трубочку и слетит с этого самого серванта, чем напугает мелких, бесящихся в комнате. Но это из ближнего. А вот ещё ближе, к тебе сегодня Лена приедет. - Мы с ней расстались. Не приедет. - Приедет-приедет, ей Антон сказал, что у тебя горе. А она всё ещё тебя любит. Ну не знаю, что ещё сказать: родители через год машину сменят, она будет сиреневая, дурацкий цвет, но в отличие от нынешней – надёжная. Тебе в следующем году работу предложат лучше, чем нынешняя, будешь мотаться по командировкам. С женой у вас родится дочь. Может потом кто ещё родится, но дочь первая. - Прям, Ванга какая-то, а не родственница. Не думаешь, что раз ты мне приоткрыла завесу будущего, я сам буду подгонять обстоятельства под твоё пророчество? - Нет. Ты скорее всего всё забудешь, а потом будешь вспоминать по мере того, как всё начнёт сбываться. Но я об одном попрошу, вот очень серьёзно. Поклянись самым дорогим, что есть, что, когда полетишь в командировку за границу, ты ни за что не сядешь в белую машину. Хоть пешком иди, но не надо ехать на ней в гостиницу. - А что, разобьюсь? - Не могу сказать. Мы же родственники. Плохого точно не посоветую. Очень важно, клянись. Бабе Зое обещала взять с тебя эту клятву. - Ну раз бабе Зое, то клянусь. Чем угодно. - Спасибо. И Кирюхе своему денег не давай в долг. Ленка права, он не отдаст. - Учту, но обещать не буду. Так мы ещё долго болтали с ней. Обменялись номерами. Договорились общаться. О будущем она больше не говорила. Когда я подъехал к дому, на скамейке меня ждала Лена. Звонить заранее не стала. Боялась, что я её пошлю попросту. А я ей обрадовался. Хотя до последнего не верил в дар сестрицы. Но, словно по цепочке, продолжали происходить предсказанные события. Началось всё с фотографии, которая действительно напугала до жути, бесившихся в тот день мелких родственников. Ну и Кирилл, правда, не отдал долг. Ошиблась предсказательница только в одном. Я никак не мог забыть всё, что она сказала.

Девочка, которая спит уже сто лет В подземных катакомбах капуцинов в Палермо, среди тысяч скелетов и мумий, стоит маленький стеклянный гроб. Внутри лежит двухлетняя девочка. Её светлые волосы перевязаны шелковым бантом. На ней кружевное платьице. Её ресницы опущены, щеки слегка округлены, губы чуть приоткрыты. Она выглядит так, будто уснула пять минут назад. Розалия Ломбардо умерла от пневмонии 6 декабря 1920 года. Больше ста лет назад. Её отец, генерал Марио Ломбардо, был настолько раздавлен горем, что обратился к лучшему бальзамировщику Сицилии — Альфредо Салафии. Он умолял сохранить дочь такой, какой она была при жизни. Салафия согласился. И создал шедевр, который наука не могла разгадать почти столетие. Салафия унес секрет состава в могилу. Десятилетиями ученые ломали голову: как тело двухлетнего ребенка может сохраняться настолько идеально без видимых признаков разложения? Только в 2009 году антрополог Дарио Пьомбино-Маскали нашел в архивах рукописные заметки Салафии. Состав оказался коктейлем из формалина, глицерина, цинковых солей и салициловой кислоты. Цинк, по сути, превратил мягкие ткани в несгибаемую маску, удерживая форму лица на десятилетия. Но есть деталь, от которой у посетителей катакомб натурально подкашиваются ноги. Говорят, что Розалия иногда открывает глаза. Существуют таймлапс-съемки, на которых её веки слегка приподнимаются в течение дня. Ученые объяснили это перепадами влажности и температуры в катакомбах — ткани едва заметно расширяются и сжимаются, создавая жуткую иллюзию жизни. Объяснение рациональное. Но когда ты стоишь в полутемных катакомбах перед стеклянным гробом и видишь, как её ресницы чуть подрагивают — рациональность куда-то испаряется. Я долго думал, почему именно эта история так глубоко западает. Катакомбы капуцинов полны мертвецов — там лежат тысячи тел, от монахов до аристократов. Но все они выглядят как мертвецы. Высохшие, страшные, с оскаленными зубами. А Розалия — нет. Она выглядит живой. И именно это невыносимо. Мы можем принять смерть, когда она выглядит как смерть. Но когда смерть выглядит как послеобеденный сон двухлетнего ребенка — мозг ломается. Он отказывается верить, что за этими закрытыми веками больше нет ничего. Она спит. Она просто спит. Уже сто лет.

Пенсионер на старенькой машине не пропустил наглого чиновника с мигалкой. А когда слуга народа вышел разбираться, тут же отшатнулся… Черный седан с мигалкой резал утреннюю пробку, как скальпель. На заднем сиденье Олег Петрович лихорадочно стучал пальцами по дорогому портфелю. «Быстрее, Роман! Вылетай на обочину, плевать на правила!» — рявкнул он водителю. Роман, стиснув зубы, вдавил газ. Юз, пыль столбом, визг резины — и вдруг путь преградила облезлая белая малолитражка. Старенький автомобиль замер в самом узком месте, словно специально перекрыв дорогу «хозяевам жизни». — Тарань его! — взбесился чиновник. Глухой удар, скрежет сминаемого металла, звон разбитого стекла. Седан замер, вмяв бок малолитражки в кювет. Олег Петрович выскочил из машины, на ходу расстегивая пиджак. Он летел к старику за рулем, готовый стереть его в порошок. — Ты хоть понимаешь, мразь, на кого ты напоролся?! — взревел он, рывком распахнув дверцу и хватая пенсионера за ворот выцветавшей ветровки. Павел Григорьевич не дрогнул. Он медленно поднял глаза, и в их ледяном спокойствии было нечто такое, от чего крик чиновника оборвался на полуслове. Старик невозмутимо полез во внутренний карман, извлекая оттуда небольшую потертую вещь. Олег Петрович взглянул на предмет в руках пенсионера и внезапно побледнел так, что стал белее собственной рубашки. Его рука, сжимавшая ворот старика, безвольно опустилась, а в глазах отразился первобытный, животный ужас. — Вы... этого не может быть... — прошептал чиновник, пятясь назад и едва не спотыкаясь о собственный бампер. Павел Григорьевич наконец заговорил, и его голос звучал пугающе знакомо: — Ошибаешься, Олежек. Всё только начинается. Посмотри внимательно на эту дату...

НАТАША Меня зовут Ира. Мне 36 лет. Я хочу вам рассказать случай, который произошел со мной пять лет назад. Помню все, как будто произошло вчера. Шесть лет назад я счастливо вышла замуж за моего нынешнего мужа Артёма. Сыграли свадьбу, и через год я родила красивую и здоровую дочку. Назвали Наташей. Росла она прилежной, по пустякам не плакала, только издавала мурчание, похожее на кошачье мурлыканье. Мы с мужем не могли нарадоваться на наше чудо. А когда ей пошёл 4-ый год, случилось то, чего боится любая мать – мою дочь сбила машина… Насмерть. В тот роковой день она играла на площадке с другими ребятами, и я всего на секунду отвернулась, и послышался скрип шин. Дальше всё было как в тумане: скорая, милиция, прохожие… Когда я поняла, что произошло, я впала в истерику. Мне ввели успокоительное – и я отключилась. Очнулась у себя на кровати. Рядом сидел муж и врач. Я не помнила, что произошло. Мне напомнили. У меня снова случилась истерика, но продолжалась она недолго. Потом началась глубокая депрессия. Я не на что не реагировала, как будто из меня выскребли все эмоции, а оставили только наружную оболочку. На все вопросы я отвечала невпопад, только первое, что в голову придёт. Меня сильно выводили из себя соболезнования, которые все родственники говорили ежеминутно. На похоронах я не плакала просто стояла и смотрела в одну точку. Через месяц депрессия прошла, но осадок остался. Я задалась новой целью: вновь забеременеть. Так прошёл год. В тот день, когда произошла эта история, муж был на работе до 9 вечера, а я сидела дома одна. Дабы отвлечься, я решила заняться домашними делами. Было 3 часа дня. Я пошла в кладовку за грязным бельём. Как только я туда вошла, дверь захлопнулась. Я бросила бельё и начала ломиться наружу. Тут погас свет и послышался детский знакомый голосок: «Мамочка, не шуми, а то плохо будет. Дома чужие». Я обернулась и увидела Наташу. Нет, она не была окровавленная или что-то в этом роде – она была как живая! В том же платьице, в каком умерла. «Тише», повторила она. «Наташа, ТЫ?!», воскликнула я. «Тише!» — уже строго сказала Наташа. Я расплакалась. Моя девочка! Я так по ней соскучилась! «Не плач, мамочка, Я ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ». Сказала – и испарилась. Я плача вышла из подвала. На этот раз дверь поддалась. То, что я увидела, повергло меня в шок: всё было перевёрнуто и пропали деньги! Моя умершая дочь спасла меня от грабителей. Я в панике позвонила в милицию и мужу. Когда милиция закончила опрос и поиск улик, Артём потребовал от меня объяснений, как я спаслась от воров. Я рассказала ему историю с кладовой. Он меня успокоил, и мы пошли убираться. В спальне меня ждал новый сюрприз: на нашей с мужем кровати лежали вещи Наташи, а на них записка с надписью печатными неровными буквами: «НЕ ВЫБРАСЫВАЙ – ПРИГОДИТСЯ!». Я расплакалась и позвала Артёма. Увидев это, он удивился и хотел выбросить, но я устроила такую истерику, что он бросил эту затею. Через год я снова родила дочку. Она была точной копией Наташи, даже вела себя, как она. Перед тем, как выйти из роддома, мне снился сон, в котором снова была Наташа. Она говорила: «Вот я и вернулась! На этот раз береги меня». После этого сна я окрестила дочь Наташей.

Нежданная встреча на кладбище Многие, наверное, слышали от своих бабушек и дедушек, что покойники или призраки могут вас предупреждать о чем-то или хотят что-то сказать вам. Например, когда вам грозит опасность. Так вот, одна такая необычная история случилась с одной женщиной. - Да не тяни, рассказывай, что случилось у тебя, ты прям вся не своя? - спросила я у Зины. - Ты помнишь Валерку, он еще учился вместе с нами? - начала подруга. - Круглова, что ли? Да, помню его, так он же умер года два назад в автоаварии, и жена с малышом вроде тоже в машине были... Эх, горя тогда сколько было... - Ну, так вот, я на днях видела его, и мы даже смогли пообщаться. - Собеседница, которая слушала Зину, просто опешила, и по ее выражению лица видно было, что подруга явно с ума сошла. - Такого быть не может. Возможно, ты его во сне увидела? - Да нет же! Говорю тебе, как на духу, - наяву всё было. В тот день я решила к матушке покойной сходить на могилку. Иду, значит, между могилок, смотрю - Валеркина могила, что главное - недалеко совсем от могилки моей мамы. Подошла поближе к его оградке и смотрю, а на фото такой взгляд, словно живой, и смотрит на меня своими добрыми глазами. Я аж прослезилась и с дуру ляпнула ему: "Валер, я скоро подойду к тебе, только маму свою навещу и сразу к тебе; поговорим, вспомним студенческую жизнь", - и пошла к могилке матери. Провела у неё, наверное, часа два точно, а тут уже смеркаться стало, сама знаешь, как быстро осенью темнеет. Ну, я собралась и обратно пошла домой, а как снова стала проходить мимо могилы Валерки, сразу вспомнила, что обещала навестить его, пообщаться. Думаю, ладно, поздно уже заходить, в следующий раз приду, как вдруг голос: "Зин, обещала ведь зайти, проведать, как студентами были, вспомнить, жду вот тебя тут". Я резко оборачиваюсь, смотрю - Валерий стоит передо мной, как живой, на мертвеца совсем непохож, в костюме черном деловом, но запах был от него словно земельный такой. Я на него глаза вытаращила и даже пошевелиться не могу от шока и думаю - не сошла ли я с ума. А он продолжает говорить: "Ну что ты стоишь, как вкопанная, заходи, присаживайся", - и показывает жестом руки на столик поминальный, тут я отошла немного и даже говорить смогла: - Валер, прости, что не зашла сразу к тебе, как обещала, у мамы убиралась на могилке, увлеклась, да и поздно уже, отпусти меня к детям домой, пожалуйста. Он посмотрел на меня уставшими глазами и лишь головой покачал, а потом сказал: - Зин, ты даже меня ни о чем не спросишь? Ты ведь знаешь, что я мертвый. - Почему, конечно, хочется спросить, но страшно мне, боюсь я... - Ты не меня бойся лучше, а вот этого... Пострашнее будет... Вдруг слышу: жуткий грохот, словно несколько машин врезаются друг в друга... Я обернулась на шум, а повернувшись обратно, увидела, что Валерки и след простыл, как и не было, так я сразу со всех ног бежать с кладбища. Когда добежала до автобусной остановки, ужас меня охватил еще больше. Я отсюда часто садилась на автобус, а тут вижу, что пара машин в него въехала, кругом мертвые тела, крики вокруг, и рев сирен... Думаю: "Господи, ведь тут и я могла быть...". Он меня предупредил, уберег... Автор - Юрий Флягин.

«Приблуда ты! Мать тебя от цыгана нагуляла!» — травили Мишку всем селом. Но однажды возле дома остановилась дорогая иномарка... Мишка с детства привык опускать глаза, когда за спиной звучало шипящее: «Приблуда». В школе его толкали в плечо, на улице показывали пальцем, а дома баба Тоня встречала не жалостью, а криком. Ей было важнее, что он снова порвал рубашку, чем то, что у мальчика опухла скула и засохла кровь у губы. Он молчал. Молчал, когда соседские мальчишки называли его чужим. Молчал, когда взрослые повторяли то же самое у ворот. Молчал даже тогда, когда баба Тоня в сердцах бросала ему в лицо страшные слова о матери, будто он сам был виноват в давней деревенской сплетне. Только одна девочка не смеялась. Даша, дочь школьной уборщицы, бежала за ним после драки с платком в руке и пыталась стереть кровь с его щеки. Мишка отмахивался, злился, не понимал, почему она смотрит на него так, будто видит не «приблуду», а человека, которого хочется защитить. Потом были армия, город, случайная работа водителем в крупной юридической фирме и встреча, которая перевернула всё. Чужой начальник слишком долго рассматривал Мишкино лицо, а его пожилые родители вдруг побледнели, едва услышав имя матери. В тот день прошлое догнало Мишку так резко, что он не сразу смог вдохнуть. Он узнал правду, но не побежал обратно в село доказывать всем, что они ошибались. Прошёл год. Мишка вернулся тихо, на старенькой машине, заехал на кладбище и увидел, что могилы матери и бабушки не заброшены. Кто-то приходил сюда, убирал траву, ставил цветы, сохранял память о тех, кого он сам боялся потревожить болью. Старик у кладбищенской тропинки сказал коротко: это делала Даша. В праздничное воскресенье село лениво переговаривалось у ворот. Алина катила коляску по улице, когда возле скромного дома Даши мягко затормозила дорогая иномарка. Дверь открылась, из салона вышел высокий мужчина с огромным букетом роз — и всё село замерло...

Подъехал автобус, и соседка села в него, оставив меня со своими мыслями. Я прекрасно знаю, что творится на наших погостах. Могилки, как и дома в поселке – у кого чистенькие, у кого богатые, а у кого волки в зарослях воют – брошенные надгробья. Под ними лежат давно истлевшие кости и ждут чуда: авось придет кто – свой или чужой – и приведет все в надлежащий вид, и помянет их забытое имя. Да только таких чудаков мало, а жаль...

Заброшенная могила Обычно моя соседка тетя Таня копается у себя в огороде, возле дома. Дачи у нее нет. Но, вот встретила ее на остановке, одетую нарядно, но с тяпкой и граблями в руках.
— Куда путь держите, тетя Таня?
— На кладбище, убирать могилки.
— Много могилок? – почему-то спросила я.
— Четыре родные и одна обязательная, — ответила Татьяна.
— Как это обязательная? А кто ж Вас обязал-то?
— Да сама себя обязала, а теперь и не жалею. Лишний ангел за плечами не помешает. 
Я ничего не поняла из сказанного ею, поэтому она и решила мне все объяснить.
— Пару лет назад, тоже летом, я должна была поехать в налоговую инспекцию, кое-какие документы отвезти. Бросилась собирать документы, а одной бумажки нет – самой важной. Стала искать ее, весь дом вверх дном, перерыла все – нет бумажки и все тут, хоть плачь. Плюнула я на все, и чтобы день даром не пропал, да и Троица впереди на выходные выпадала, решила на кладбище поехать, могилки поубирать. Работы там оказалось море – бурьян с мой рост. Убрала все четыре гробика, а о проклятой бумажке мысль из головы не выходит, несмотря на усталость. 
«И куда она подевалась-то окаянная? Вроде на комод ее клала, а теперь ее нет», — ругала я себя. Домой идти не хотелось, хоть устала сильно. Искать документы было просто тошно. Я оглянулась вокруг и тут заприметила одно надгробие, столь заброшенное и ветхое, что мне стало жаль покойного. Кто там похоронен, я не могла узнать. Надпись была стерта, и на месте отчества были две буквы «ич» — стало быть, покойник мужчина: «Анатольевич, Сергеевич, Степанович? Бог его знает. Кое-как разобрала дату смерти «1971-й год». Засучив рукава снова, я принялась вырубать разросшийся кленовник и вишняк, убирать амброзию и портулак. Надобно было бы еще оградку покрасить, да кто ж этим заниматься будет. Где родня загадочного «ича» — поди, дознайся. 
Уже совсем вечер наступил, когда я привела в порядок могилку незнакомца. О потерянной бумажке даже забыла на время. Уже дома вспомнила о пропаже, вмиг настроение испортилось. Снова задалась вопросом, где бумага? И тут как бы внутри себя услышала приятный тихий голос: «бумажку твою сквозняком за комод затянуло, за батарею». Я испугалась сначала, но голос мигом пропал, и я вдруг вспомнила, что искала бумагу везде, а за батарею не глянула. Зыркнула я в указанное место – точно, белеет моя бумажка. Камень с души свалился, теперь в налоговой проблем не будет. Озадачило меня однако наличие постороннего голоса – неужто умом повредилась? Вскоре я успокоилась – голоса больше не слышала. Потом однажды решила днем вздремнуть, на дождь меня сморило. Мой сладкий сон прервался самым грубым окриком: «А ну вставай, я сказал!» Я как ошпаренная подскочила с дивана и тут же рухнула назад, чувствуя слабость и удушье. Из кухни доносился запах газа. Я совсем забыла, что поставила чайник на плиту. Он потушил огонь, и ядовитое облако уже туманило голову. Бегом, отключив аз и открыв окна, я стала проветривать комнаты. Вопрос был в том, кто разбудил меня. Опять голос? С каких же пор я его слышу? Ответ пришел сам – с тех самых, как убралась на могилке. На сей раз он спас мне жизнь. 
Он, или Степанович, как я его окрестила, никогда понапрасну не беспокоил меня. Раз отговорил меня садиться в маршрутку – она попала в аварию, раз запретил мне есть курицу-гриль на пляже. Я не получила отравления. С его помощью я нахожу мелкие пропажи, научилась чинить водопроводный ран. О нем, естественно не говорю никому, тебе разве что. Заодно убираюсь на его могилке регулярно, уже оградку новую поставила. Жаль только, что могилка так и останется безымянной, ведь расспросить не у кого, да и на праздники к моему таинственному спасителю никто не приезжает.

Из больницы домой я ползла одна с катетером в боку. А через месяц дочь спросила: "Мам, ты когда квартиру на меня перепишешь? А то мало ли." Такси остановилось у второго подъезда. Водитель, молодой парень с татуировкой на шее, обернулся: — Бабуль, помочь до квартиры? Вы вон бледная какая. — Помоги, сынок. Пятый этаж без лифта. Он помог. Незнакомый парень из «Яндекс.Такси» помог мне, шестидесятидвухлетней женщине после полостной операции, доползти до квартиры. Подхватил под локоть, нёс пакет с вещами, ждал, пока я найду ключи трясущимися руками. На прощание сунул мне визитку: — Если что — звоните. Бесплатно довезу. Я закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному дерматину. И вот тогда заплакала. Первый раз за две недели. А моя дочь Алина в это время лежала в Турции на шезлонге. Я знаю, потому что она утром выложила сторис: «Море лечит душу 🌊». Душу ей лечило море. А меня в это время выписывали из шестьдесят восьмой больницы после удаления опухоли. — Алин, — сказала я ей по телефону за день до операции. — Завтра в восемь утра режут. Ты бы приехала, а? — Мам, ну ты что, маленькая? — голос у неё был раздражённый, как всегда, когда я о чём-то просила. — Тебе шестьдесят два, а не девяносто. Операция плановая, не сложная. Я путёвку три месяца назад купила, не сдавать же. — Алин, мне страшно. — Мам, не драматизируй. Я позвоню в воскресенье. Не позвонила. Ни в воскресенье, ни в понедельник. Написала в среду в мессенджере: «Ну как ты там? 🤗 Целую». Я ответила: «Жива». Она поставила сердечко. А началось всё, наверное, лет пять

Друг умер семь лет назад. В пятницу мы сидели на кухне и пили чай. Его кружку я вымыл утром. Серёга позвонил в пятницу вечером. Номер незнакомый, но голос я узнал сразу. Не слышал его лет двадцать — и всё равно узнал. Голос не меняется так сильно как лицо. Сказал: я в твоих краях. Не прогонишь. Я сказал: приезжай. Мы дружили с седьмого класса до армии. Потом разъехались — он на север, я остался. Переписывались года три, потом переписка сошла на нет как сходит если не поддерживать. Не поссорились. Просто жизнь. Пришёл пешком — я спросил где машина, он махнул рукой, мол далеко оставил, ерунда. Я не стал уточнять. Я достал бутылку. Сели на кухне. Говорили долго. Про школу, про общих знакомых, про то лето когда ездили на реку и Серёга утопил чужую лодку и мы неделю прятались от хозяина. Он помнил всё в деталях — лучше меня. Смеялся. Я смеялся. Хорошо сидели. По-настоящему хорошо — как бывает только со старыми друзьями когда двадцать лет исчезают за первой кружкой. Кое-что я заметил, но не придал значения. Когда упомянул что нашу школу снесли — он кивнул мимо, как кивают когда не слушают. Я сказал что Димка Фролов теперь в Москве, большой человек — Серёга кивнул так же. Без удивления, без вопросов. Я решил: устал с дороги. Я спросил как он вообще, как север. Он сказал — нормально, тихо, работа есть. Я спросил женился ли. Он помолчал странно. Потом сказал: было дело. Не сложилось. Я не стал углубляться. Около полуночи он засобирался. Я предложил остаться — поздно, куда идти. Он сказал нет, надо. Встал, надел куртку. На крыльце пожал мне руку. Держал чуть дольше чем обычно. Потом полез в карман куртки — я видел что хотел что-то достать. Пальцы нашли что-то, замерли. Потом он убрал руку обратно. Ничего не сказал. Я не спросил. Улыбнулся. Сказал: Хорошо посидели. Я рад что заехал. Я сказал: и я рад. Приезжай ещё. Он пошёл по улице. Я смотрел пока не скрылся за поворотом. Постоял на крыльце — хорошо было на душе, тихо. Зашёл в дом. Утром убирался на кухне. Под его стулом нашёл фотографию. Чёрно-белая, маленькая — такие печатали в девяностых в фотоателье. Серёга на ней молодой, лет восемнадцати. Наша компания, река, то самое лето. Я рядом — худой, стриженый, смеюсь. Перевернул. На обороте карандашом одно слово — его почерк, я узнал: помни. Я сел на стул. Долго сидел. Потом взял телефон — полез в соцсети, искал его. Нашёл страницу быстро. Фотография профиля — он, моложе чем вчера. Последняя запись семь лет назад. Под ней — длинный столбец комментариев. Я читал первые три. Больше не читал. Положил телефон на стол. Смотрел в окно. Думал про вечер. Про то как он не удивился что снесли школу. Про то как кивнул мимо когда я говорил про Димку. Про паузу когда я спросил про жену. Про руку в кармане на крыльце. Он не знал ничего что случилось после. Совсем ничего — ни про школу, ни про Димку, ни про то что сам умер в том городе на севере семь лет назад. Он знал только то что было до. И приехал с этим — с тем летом, с рекой, с нашими восемнадцатью годами. Привёз фотографию. Хотел отдать на крыльце — и не смог. Или не успел. Выпала из кармана когда садился. Я встал. Вымыл его кружку — он не допил, отвлёкся на разговор. Поставил на место. Потом вышел во двор. Земля после ночного дождя мягкая. Я посмотрел на дорожку от калитки до крыльца. Следов не было. Я постоял. Вернулся в дом. Убрал фотографию в ящик стола — не выбрасывать же. Серёга не приедет больше. Я знал это точно — не умом, просто знал. Приехал один раз. Попрощался. Сказал помни. Я поставил чайник. Сел ждать пока закипит. Двадцать лет не виделись. Могли вообще не увидеться — так тоже бывает. А он заехал. Хорошо посидели. Это правда.

Муж поцеловал жену и уехал в «командировку». Через три дня она нагрянула на дачу протереть пыль, и от увиденного в в доме ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали... Таня всегда гордилась своей железной рациональностью. Эмоции — это хорошо, но только до той черты, за которой они начинают мешать. Поэтому, когда муж в пятницу утром поцеловал её в прихожей, привычно обнял за талию и сообщил, что уезжает в командировку на десять дней, она лишь улыбнулась, поправила ему воротник и спокойно пожелала удачи. Дверь за ним закрылась тихо, оставив после себя лишь лёгкий запах его лосьона. Никаких подозрений. Никаких сцен. Всё как всегда. Прошло три дня. Просторная городская квартира вдруг стала слишком большой и гулкой. Тишина давила, вещи лежали не на своих местах, а воздух казался спёртым. Таня, как всегда, нашла логичное решение: поехать на дачу, протереть пыль, проветрить дом и подготовить его к возвращению мужа. План был идеальным — руки в деле, голова занята, а Алексею приятный сюрприз. Она собрала пакеты с тряпками, моющим средством и даже сварила плов, чтобы не стоять потом у плиты. Пригородный поезд унёс её в знакомые сумерки. Дачный посёлок встретил прохладой и запахом сырого дерева. Калитка скрипнула громче обычного. Таня толкнула входную дверь и шагнула внутрь. В доме было тепло. Слишком тепло. Из комнаты в конце коридора доносились приглушённые голоса. Она сделала ещё шаг, и старая половица предательски скрипнула. Таня толкнула дверь. И от увиденного в спальне ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали...

Сестра В мистические истории я верила всегда, в детстве мама часто приглашала подруг к нам домой, они «баловались», как они тогда выражались, модным увлечением – вызыванием духов знаменитых людей. Блюдечко всегда держала моя мама, и оно никогда не молчало. Все знают эту затею, поэтому пересказывать что к чему не стану. Только после их «увлечений» наш дом начинал сходить с ума: гремела посуда, занавески на окнах дрожали, сидя в кресле, я часто краем глаза видела как будто кто-то пробегал. Мама смеялась над моими страхами, объясняя, что она ничего такого не замечает. Отец рассказал мне про третье измерение, что мы в пространстве не одни и может такое быть, что я немного чувствительнее других людей. На этом я успокоилась и привыкла жить с тем, что было. В 2004 году от нас ушла моя сестра, которой было 29 лет. Сказать кем она была для меня, ничего не сказать. Это был единственный человек, которого я по-настоящему любила. В 27 лет ей сделали операцию по удалению раковой опухоли, и последние полгода я находилась рядом, ухаживая за ней. Когда она умерла, и ее тело увозили, я не вышла смотреть на это, потому что просто не могла физически поверить, что наступил конец. Конечно люди скажут, на что надеяться? Все мы смертны и тому подобное, но кто переживал подобную трагедию, знают – мысленно мы осознаем, что развязка рано или поздно наступит. Когда эта развязка наступает, человек все равно не верит в произошедшее, ибо так устроена наша психика. Дальше я не помню, как прожила семь лет своей жизни, такое впечатление, что спала. Везде только и говорила о сестре, она часто снилась во сне, музыка или эпизод из фильма, напоминавший мне о ней, приводил к слезам, порой длительной депрессии. Мужу рассказывала только о ней, о ее жизни, он ее, к сожалению, не знал, не представляю как он вообще меня терпел! В общем, классический посттравматический синдром, с которым я безуспешно боролась. Но после седьмой годовщины мне приснился сон: как будто я и муж зашли в здание морга, там находились два человека, видимо врачи. Супруг пошел к ним, а затем вообще ушел куда-то, а я осталась в помещении, вокруг стояли каталки, на них лежали умершие люди, и в углу «работала» невысокая девушка Таня. Она зачем-то перетаскивала трупы с одной каталки на другую и делала такой умный вид, что занимается действительно чем-то важным. Мне она приказала так же таскать умерших, я спросила, мол, зачем, она не ответила, только злобно посмотрела в мою сторону. Затем, видимо, врач крикнул на нее, чтобы она не страдала ерундой, оставила, наконец, в покое покойников, так как за ними скоро приедут родственники. Таня устала села на стул, и я поняла, что она растерялась, потому что ей казалось, что ее работа очень важная. Она посмотрела на меня и грустным голосом сестры спросила когда же мне надоест таскать мертвую сестру за собой по всей моей жизни? Я молчала, а Таня голосом сестры просила отпустить ее, ей хочется покоя. Она просила и меня успокоиться, сказала, что если я не поверю ей, то скоро Таня будет таскать уже мое тело. И еще она добавила, что я эгоистка, я так тоскую, что забываю о близких, я так «люблю» свое горе, что не могу и представить, что для кого-то оно мучительно. Затем я услышала крик мужа, он звал меня с улицы и просил спуститься, нам пора уже было уходить. Таня стояла сзади и тихо, опять же голосом сестры, просила уйти, она сказала, что надо жить дальше. Проснувшись, я знала, что в образе Тани пришла моя сестра, я немного поплакала и как будто очнулась. Я столько лет прожила впустую, я потеряла семь лет жизни, таская багажом мертвые воспоминания о прошлой жизни, которые были только в моей голове! Надо помнить родных, ушедших от нас, НО надо дать им уйти спокойно, не заставлять их просить нас отпустить их. Вот такая история, надеюсь, кому-то поможет пережить тяжесть потери. Спасибо.