Друг умер семь лет назад. В пятницу мы сидели на кухне и пили чай. Его кружку я вымыл утром.
Серёга позвонил в пятницу вечером.
Номер незнакомый, но голос я узнал сразу. Не слышал его лет двадцать — и всё равно узнал. Голос не меняется так сильно как лицо.
Сказал: я в твоих краях. Не прогонишь.
Я сказал: приезжай.
Мы дружили с седьмого класса до армии. Потом разъехались — он на север, я остался. Переписывались года три, потом переписка сошла на нет как сходит если не поддерживать. Не поссорились. Просто жизнь.
Пришёл пешком — я спросил где машина, он махнул рукой, мол далеко оставил, ерунда. Я не стал уточнять.
Я достал бутылку. Сели на кухне.
Говорили долго. Про школу, про общих знакомых, про то лето когда ездили на реку и Серёга утопил чужую лодку и мы неделю прятались от хозяина. Он помнил всё в деталях — лучше меня. Смеялся. Я смеялся.
Хорошо сидели. По-настоящему хорошо — как бывает только со старыми друзьями когда двадцать лет исчезают за первой кружкой.
Кое-что я заметил, но не придал значения. Когда упомянул что нашу школу снесли — он кивнул мимо, как кивают когда не слушают. Я сказал что Димка Фролов теперь в Москве, большой человек — Серёга кивнул так же. Без удивления, без вопросов. Я решил: устал с дороги.
Я спросил как он вообще, как север. Он сказал — нормально, тихо, работа есть. Я спросил женился ли. Он помолчал странно. Потом сказал: было дело. Не сложилось.
Я не стал углубляться.
Около полуночи он засобирался. Я предложил остаться — поздно, куда идти. Он сказал нет, надо. Встал, надел куртку.
На крыльце пожал мне руку. Держал чуть дольше чем обычно. Потом полез в карман куртки — я видел что хотел что-то достать. Пальцы нашли что-то, замерли. Потом он убрал руку обратно. Ничего не сказал.
Я не спросил.
Улыбнулся. Сказал:
Хорошо посидели. Я рад что заехал.
Я сказал: и я рад. Приезжай ещё.
Он пошёл по улице. Я смотрел пока не скрылся за поворотом. Постоял на крыльце — хорошо было на душе, тихо. Зашёл в дом.
Утром убирался на кухне. Под его стулом нашёл фотографию.
Чёрно-белая, маленькая — такие печатали в девяностых в фотоателье. Серёга на ней молодой, лет восемнадцати. Наша компания, река, то самое лето. Я рядом — худой, стриженый, смеюсь.
Перевернул. На обороте карандашом одно слово — его почерк, я узнал: помни.
Я сел на стул.
Долго сидел. Потом взял телефон — полез в соцсети, искал его. Нашёл страницу быстро. Фотография профиля — он, моложе чем вчера. Последняя запись семь лет назад. Под ней — длинный столбец комментариев. Я читал первые три.
Больше не читал.
Положил телефон на стол. Смотрел в окно.
Думал про вечер. Про то как он не удивился что снесли школу. Про то как кивнул мимо когда я говорил про Димку. Про паузу когда я спросил про жену. Про руку в кармане на крыльце.
Он не знал ничего что случилось после. Совсем ничего — ни про школу, ни про Димку, ни про то что сам умер в том городе на севере семь лет назад. Он знал только то что было до. И приехал с этим — с тем летом, с рекой, с нашими восемнадцатью годами.
Привёз фотографию. Хотел отдать на крыльце — и не смог. Или не успел. Выпала из кармана когда садился.
Я встал. Вымыл его кружку — он не допил, отвлёкся на разговор. Поставил на место.
Потом вышел во двор. Земля после ночного дождя мягкая. Я посмотрел на дорожку от калитки до крыльца.
Следов не было.
Я постоял. Вернулся в дом. Убрал фотографию в ящик стола — не выбрасывать же.
Серёга не приедет больше. Я знал это точно — не умом, просто знал. Приехал один раз. Попрощался. Сказал помни.
Я поставил чайник. Сел ждать пока закипит.
Двадцать лет не виделись. Могли вообще не увидеться — так тоже бывает. А он заехал.
Хорошо посидели. Это правда.
