СТРАШНАЯ ТАЙНА ПЕРМСКОЙ ВЕДЬМЫ: ОНА ВОРОВАЛА ВОЛОСЫ ЖЕНЩИН И СОБИРАЛА ФРАНКЕНШТЕЙНА
В глухих пермских лесах, где деревья стоят так плотно, что даже в полдень царит полумрак, издавна ходили слухи о старой ведьме, что живёт у Чёрного ручья. Никто не знал её настоящего имени — одни звали её Агафьей, другие — Каргой, а дети шептали просто «та, что ворует волосы». Дом её стоял на отшибе, за болотом, куда редко кто захаживал: дорога туда была плохая, да и местные предупреждали — не стоит тревожить старуху.
Всё началось в середине 1960‑х. Сначала пропажи были мелкими: то у Марьи с заднего двора курица исчезнет, то у Насти, ткачихи, клубок шерсти пропадёт. Но потом стали замечать странное: женщины находили свои волосы там, где их точно не могло быть — на заборе, на ветвях рябины у колодца, а то и вовсе на пороге дома ведьмы. Сперва думали — ветер принёс, но волосы были срезаны аккуратно, будто ножницами.
Первой забила тревогу Лизавета, молодая вдова. Однажды утром она обнаружила, что половина косы как будто срезана — ровно, без путаницы, словно кто‑то подкрался ночью и отхватил локон, пока она спала. Лизавета побежала к старухе, но та лишь усмехнулась, глядя из‑под косматых бровей: «Не мои это дела, девонька. Может, сама во сне обрезала?» Но глаза у неё при этом блеснули недобрым огнём.
Вскоре волосы стали пропадать у всех женщин деревни. У кого — прядь с затылка, у кого — целый локон из косы. А ночами в лесу слышался странный звук — будто кто‑то шептал, перебирая что‑то мягкое и пушистое. Охотники, что ходили за болотом, рассказывали: видели, как в окне избушки ведьмы мерцает странный свет, а на стенах пляшут тени — не одной, а сразу нескольких фигур.
Однажды пропал ребёнок — пятилетняя Машенька, внучка кузнеца. Искали всем селом, прочесали лес, обшарили болото, но нашли только её платок у самого дома ведьмы. Старуху взяли под стражу, повели на допрос, но та лишь смеялась хриплым смехом: «Не я её взяла. Она сама пришла. Волосы красивые были — блестящие, густые…»
В ту же ночь случился пожар. Избушка ведьмы загорелась изнутри, будто внутри вспыхнул костёр. Когда огонь потушили, люди осмелились войти внутрь. То, что они увидели, заставило даже самых крепких мужчин креститься и отступать.
В центре комнаты, на каменном полу, лежал странный силуэт — очертание человеческой фигуры, выложенное из волос. Длинные, короткие, русые, чёрные, рыжие — сотни прядей, сплетённых между собой, уложенных ровными рядами. По краям стояли банки с какими‑то жидкостями, а на стене висели пучки трав и… ещё волосы. Много волос. Целые косы, аккуратно сложенные, перевязанные лентами.
Но самое страшное было в углу. Там, под грудой тряпок, лежало нечто, напоминающее человеческую фигуру. Не до конца собранную. Вместо лица — маска из кожи и волос, вместо рук — длинные кисти, сшитые из лоскутов и переплетённые прядями. Ноги были сделаны из деревянных брусков, обмотанных волосами и кожей. Всё это было соединено между собой толстыми нитями, будто кто‑то пытался сшить живое существо из кусков.
Ведьму так и не нашли. После пожара она исчезла, оставив после себя лишь пепел, запах горелых трав и этот жуткий «Франкенштейн» из волос. Дом разобрали по брёвнам, место посыпали солью, а все находки сожгли за околицей. Но слухи пошли дальше.
Старухи шептались, что ведьма не погибла, а просто ушла глубже в лес. Что каждую осень, когда листья становятся жёлтыми, она выходит на опушку и зовёт — тихо, ласково, по именам. И если женщина услышит своё имя и обернётся, то на следующее утро обнаружит, что её волосы стали короче. А если не примет меры — пропадёт и сама.
Мальчишки из деревни рассказывали, что однажды видели её тень у болота — высокую, сгорбленную, с длинными руками, в которых она держала что‑то блестящее, похожее на косу. А старуха Дарья, что жила на краю села, клялась, что в полнолуние видела, как на старом кладбище шевелятся могилы — будто что‑то пытается выбраться наружу, и из‑под земли доносятся тихие стоны, перемежающиеся шёпотом: «Ещё волос… ещё прядь… мне
