Публикации канала «Мистические рассказы из жизни»

а она подавала. Дом осиротел вместе с Верой. Но он помнил. И Полина – тоже. Вера поняла, что должна поговорить с дочерью. Не допрашивать, не ругать – просто поговорить. Услышать её версию. Понять, что происходит в голове шестилетнего ребёнка, который носит хлеб на могилу незнакомой женщины. *** Она нашла Полину в саду после обеда. Дочь сидела на качелях – тех самых, которые отец повесил для Веры, когда ей было столько же. Болтала ногами, смотрела на облака. – Можно с тобой посидеть? – спросила Вера. Полина подвинулась. Вера села рядом, качели скрипнули под двойным весом. Минуту они молчали. Потом Вера сказала: – Я знаю, куда ты носишь хлеб. Дочь замерла. Повернула голову. Глаза – серые, с крапинками – смотрели настороженно. – Ты следила? – Да. Прости. Я волновалась. Полина отвернулась. Теребила край футболки. – Ты злишься? – спросила она тихо. – Нет. Я хочу понять. Расскажи мне, пожалуйста. Дочь долго молчала. Вера не торопила – сидела, ждала, слушала, как ветер шелестит в листьях. – Бабушка показывала, – сказала Полина наконец. Голос был едва слышен. – Мы ходили гулять. Она говорила: пойдём к дедушке, положим цветы. Я клала цветы. А потом мы шли дальше. – Дальше? – По кладбищу. Бабушка показывала разные могилы. Говорила: вот тут дядя лежит, его дети навещают, видишь, цветочки свежие. А вот тут тётя – её никто не помнит. Смотри, как грустно. Вера слушала. Горло перехватывало. – И бабушка сказала: если к человеку никто не приходит – значит, он голодный. Не по-настоящему голодный, – Полина наморщила лоб, подбирая слова. – По-другому. По-одинокому. – По-одинокому, – повторила Вера. – Ага. Бабушка говорила: таким людям надо носить хлеб. Потому что хлеб – это значит, что кто-то помнит. Что они не одни. – И ты носишь? Полина кивнула. – Я сначала не носила. Забыла. А потом бабушка умерла, и я вспомнила. Подумала: бабушка больше не может сама. Значит, надо мне. Вера смотрела на дочь. Маленькая, шестилетняя, с тонкими косточками и светлыми волосами. Ребёнок, который понял что-то такое, что многие взрослые не понимают всю жизнь. – Ты не злишься? – спросила Полина снова. – Нет, – сказала Вера. – Я... – она не могла подобрать слово. – Я горжусь тобой. Дочь подняла глаза. В них было удивление. – Правда? – Правда. Вера обняла её. Тонкие косточки под футболкой, тёплая макушка, знакомый запах – шампуня и солнца. – Бабушка была хорошая, – сказала Полина, уткнувшись ей в плечо. – Я по ней скучаю. – Я тоже. Они сидели так долго. Качели скрипели. Ветер носил запах сосен. – Мам, – сказала Полина, – а ты теперь тоже будешь ходить? Вера подумала. Ответила честно: – Да. Буду. *** Следующая суббота выдалась солнечной. Вера проснулась рано, раньше дочери. Встала, спустилась на кухню, отрезала от батона два куска хлеба. Завернула в салфетки. Положила в карман. Полина появилась через час – заспанная, с торчащими во все стороны волосами. – Мам, ты что так рано? – Жду тебя. Пойдём? Дочь посмотрела на неё. Потом – на карман. Улыбнулась. – Пойдём. Они шли по тропинке между соснами. Хвоя шуршала под ногами, пахло смолой и летним утром. Вера смотрела на дочь – на светлые волосы, на маленькую спину, на карман куртки, оттопыренный свёртком. Кладбище встретило их тишиной. Они прошли мимо входа, мимо маминой могилы – Вера задержалась на секунду, посмотрела на анютины глазки, которые разрослись и цвели, – и свернули влево, в дальний угол. Могила Антонины Ивановны была такой же, как неделю назад. Серый камень. Трава по колено. Почерневшая табличка. Только прошлого хлеба не было. Крошки – и те исчезли. – Видишь, – сказала Полина. – Съелось. Вера не стала спрашивать – кто съел. Может, мыши. Может, ветер унёс. А может – и это было бы хорошо – Антонина Ивановна всё-таки не была так одинока, как казалось. Она положила свой хлеб на камень. Рядом Полина выложила свой – аккуратно, горкой. – Здравствуйте, Антонина Ивановна, – сказала Вера. – Меня зовут Вера. Моя мама вас помнила. Носила вам пирожки, когда я была маленькая.

отом вы уехали. В город переехали, когда ты в школу пошла. Приезжали только на лето, и то не каждый год. Мать твоя продолжала навещать Тоню, когда была здесь. А потом... – Зинаида вздохнула. – Потом отец твой умер. Мать перестала приезжать надолго. Тоня ещё двадцать лет после того прожила. Одна. – А вы? – Я заглядывала. Но редко. – Зинаида опустила глаза. – Виновата. Надо было чаще. У меня свои дела были, внуки, хозяйство. Всё казалось – успею. А она взяла и умерла. – Когда? – Зимой. В девятнадцатом. Нашли через неделю – почтальон забеспокоился, что газеты не забирает. Она их всегда забирала, каждое утро. А тут три дня подряд лежат в ящике. Он зашёл, а она на полу. Сердце, наверное. Вера закрыла глаза. В горле стоял ком. – Похоронили за счёт государства, – продолжала Зинаида. – У неё ни родственников, ни денег. На похороны никто не пришёл. Я одна была. И священник. – И мама не знала? – Знала. Я ей позвонила. Она хотела приехать, но не смогла – болела тогда, помнишь? Зимой болела сильно. Потом всё собиралась на могилу, да так и не доехала. А через пять лет сама умерла. Два года назад. Вера помнила. Инсульт, больница, три дня в реанимации. Она сидела у кровати, держала мамину руку и молила: не уходи. Мама не послушала. – А Полинка-то откуда знает? – спросила Вера хрипло. – Про эту могилу? Зинаида посмотрела на неё долго. – Ты мать свою помнишь? Как она с внучкой возилась? Вера помнила. Мама приезжала к ним в город каждый месяц, привозила гостинцы – варенье, пироги, тёплые носки. А летом забирала Полину на дачу. Гуляли по лесу, собирали ягоды, ходили на речку. Вера радовалась: мама при деле, Полина на воздухе, всем хорошо. Последнее лето они провели вместе в двадцать третьем. Полине было три. Вера приезжала на выходные, видела, как дочь бегает за бабушкой хвостом, как они вместе поливают грядки, как мама читает внучке сказки на веранде. Это было хорошее лето. Последнее хорошее. – Мать твоя, – сказала Зинаида, – водила внучку на кладбище. Я видела. Они вместе ходили – и на могилу деда, и дальше, по всему кладбищу. Вера показывала, рассказывала. Говорила: смотри, Полечка, вот лежит человек, а к нему никто не приходит. Видишь – ни цветов, ни оградки. Значит, одинокий был. Нехорошо так. – И про Тоню рассказывала? – Не знаю. Не слышала. Но могла. Твоя мать такая была – помнила всех, кого знала. И учила внучку тому же. Вера встала. Ноги не держали. – Спасибо, – сказала она. – Спасибо, Зинаида Петровна. – Куда ты? – та тоже поднялась. – Ты бледная вся. Посиди, чаю выпей. – Мне надо... – Вера не закончила. Надо было подумать. Надо было понять. Она вышла на крыльцо. Уже темнело. Над лесом повис серп луны. Два года назад мама умерла. Полине тогда было четыре. Маленькая, чтобы понять смерть, – но достаточно большая, чтобы запомнить. Запомнить бабушкины слова. Запомнить прогулки на кладбище. Запомнить могилу, к которой никто не ходит. И начать носить туда хлеб. Той ночью Вера не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок. За стеной тихо сопела Полина. За окном шумел ветер в соснах. Она думала о матери. О женщине, которая всю жизнь помогала другим – молча, без благодарности, без признания. Носила еду одинокой старухе, когда ей самой было тридцать с небольшим. Навещала её двадцать лет. Горевала, когда узнала о её смерти. Учила внучку тому же – не словами, а примером. И Вера об этом не знала. Тридцать четыре года жила рядом с матерью и не знала. Сколько ещё она пропустила? Сколько маминых историй, маминых добрых дел, маминых тихих подвигов осталось незамеченными? Вера почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. Она не вытирала – лежала и плакала в темноте, беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Утром встала разбитая. Сварила кофе, села на веранде. Полина ещё спала. Вера смотрела на сад – на яблони, на грядки, на старую скамейку, на которой когда-то сидела мама. Всё здесь было пропитано ею. Каждый куст, который она сажала. Каждая дорожка, которую она протоптала. Каждый гвоздь, который забивал отец,

Третья часть рассказа Начало Зинаида Петровна жила на участке слева. Её дом был таким же старым, как само кладбище, – деревянный, с покосившимся крыльцом, резными наличниками, которые когда-то были голубыми, а теперь выцвели до серого. В саду росли яблони – старые, корявые, но каждый год усыпанные плодами. Вера помнила Зинаиду с детства: бабушка в цветастом халате, с тяжёлой походкой, с голосом низким и хрипловатым. Когда мама была жива, они с Зинаидой сидели на веранде, пили чай из больших чашек с розами, говорили о рассаде, о погоде, о том, что молодёжь нынче не та. Вера маленькая крутилась рядом, таскала печенье из вазочки, а взрослые не замечали – или делали вид. Зинаиде теперь было под восемьдесят. Муж умер давно, дети разъехались кто куда, приезжали раз в год, к её дню рождения. Она доживала одна в доме, который помнил ещё её свадьбу. Вера постучала в калитку. – Кто там? – раздалось из глубины сада. – Это Вера. Соседка. Дочь Веры Алексеевны. Пауза. Потом шаги – медленные, шаркающие. Зинаида открыла. Выглядела она старше, чем Вера помнила, – лицо в морщинах, спина согнута, руки в старческих пятнах. Но глаза были живые, острые. – Верочка, – сказала она. – Надо же. Заходи. Они прошли в дом. На кухне пахло вчерашними щами и геранью с подоконника – мясистой, пышной, с бархатными листьями. Зинаида налила чай в чашку с отбитой ручкой, поставила перед Верой. – Ну, рассказывай. Что случилось? Вера обхватила чашку ладонями. Тепло немного успокаивало. – Зинаида Петровна, – начала она, – я хотела спросить. Про кладбище. Про одну могилу. – Какую? – Зинаида села напротив. Тяжело, с кряхтеньем. – Клюева Антонина Ивановна. Кто это? Зинаида не ответила сразу. Смотрела на Веру долго, изучающе. Потом сказала: – Тоня. Значит, ты нашла. – Моя дочь туда ходит. Носит хлеб. Каждую субботу. Зинаида подняла брови. На мгновение что-то мелькнуло в её лице – удивление, или узнавание, или что-то ещё, чему Вера не могла дать названия. – Полинка? – и вдруг улыбнулась. Морщины вокруг глаз собрались в лучики. – Надо же. Вера бы порадовалась. – Мама? – не поняла Вера. – При чём тут мама? – Присядь удобнее, – Зинаида махнула рукой. – Рассказывать долго. – Только у меня муж был, дети, – говорила Зинаида. – А у неё – никого. Всю жизнь одна. – Почему? – спросила Вера. Зинаида пожала плечами. – Кто знает. Говорили разное. Что любила кого-то в молодости, а он погиб на войне. Что была помолвлена, а жених её бросил. Я не спрашивала. Тоня не из тех была, кто рассказывает про себя. Гордая. Она отпила чай, помолчала. – Жила на краю посёлка, в маленьком доме. Работала на почте до самой пенсии, потом сидела дома, читала книги. К ней никто не ходил. Она сама не любила гостей. Если зайдёшь – примет, чаем напоит, но видно, что ждёт, когда уйдёшь. Так и жила. – А мама? – спросила Вера. – Вы сказали – мама бы порадовалась. Зинаида кивнула. Взгляд её стал мягче. – Твоя мать, Верочка, – сказала она, – знала Тоню. Давно ещё. Когда вы с сестрой маленькие были, когда на дачу приезжали каждое лето. Вера помнила это. Долгие летние дни, полные солнца и запаха скошенной травы. Купание в речке за лесом, земляника на опушке, велосипед по просёлочной дороге. Мама на веранде, с книгой или с вязанием. Отец у грядок – всегда в резиновых сапогах, всегда с лопатой. – Тоня уже тогда была старая, – продолжала Зинаида. – Ей было за шестьдесят. Одинокая. Болела часто. И твоя мать... – она подбирала слова. – Она стала к ней ходить. Раз в неделю. Носила еду – пирожки, хлеб, молоко, что-нибудь с огорода. Просто так. Ни за что. – Я не знала, – прошептала Вера. – Ты и не могла знать. Тебе сколько тогда было – пять, шесть? Такое не рассказывают детям. Мать твоя вообще не любила об этом говорить. Делала – и молчала. Я один раз спросила: зачем тебе это? Она ответила: у неё никого нет. Кто-то должен. Вера сидела молча. В голове звенело. Она думала о матери – о той женщине, которую знала всю жизнь и, оказывается, не знала совсем. – А потом? – спросила она наконец. – П

Дочки было 3 месяца. По халатности врачей (не услышали вовремя хрипы) дочка заболела бронхитом переходящим в астму. В очередной из приёмов нас по скорой положили в больницу. Прописали ингаляции, в первый же вечер после ингаляции снится мне сон, большая молодежная компания, знакомая местность, сидим разговариваем. Поворачиваю голову, вдали стоит друг, зову его, а он не идёт, поворачиваюсь к друзьям говорю, что это он, а друзья отвечают, он не там, он же погиб два года назад (разбился на машине через 2дня после прибытия с горячих точек). Говорю ну как так, если вон он стоит, оборачиваемся, а там никого. Сидим дальше, я перевожу взгляд обратно в сторону где видела друга а он сидит перед моим лицом, резко толкает меня в плечи со словами проснись. Я открываю от неожиданности глаза ,вскакиваю к дочери, а она не дышит. Резко подскакивает соседка по палате, хватает дочку вниз головой и дочка задышала. Трое суток по очереди спали столбиком, причина остановки дыхания не правильное лечение. Сейчас дочери 9лет . Но друг покойный снится, за пару дней до болезни дочери. Ангел хранитель.

🌿Что происходит, когда освящённая верба входит в дом? Её ставят в угол — рядом с иконами. Иногда хранят целый год. До следующего Вербного. Это не суеверие — это память. Память о том, что Он приходил. Что Его встречали. Что в этом доме — Его ждут. Есть древний обычай: в Вербное воскресенье легонько похлопывать друг друга освящёнными ветками со словами «Верба бьёт — не я бью. Через неделю — Пасха». Это передавалось от бабушек к внукам. Живой, тёплый, домашний обычай. И у каждого, кто держит вербу в руках — кто-то на сердце. Тот, за кого особенно молишься. Тот, кому сейчас трудно. Тот, кого уже нет рядом — но кто не забыт. Встретим ЕГО вместе. С освященной вербой - как знаком весны и воскресения. С тихой молитвой за тех, кого любим. С надеждой, которая не гаснет.

На улице деньги никогда не подбираю и детям запрещаю. А вот свекровь все тащит домой,что найдет: лоскуты, монеты, пуговицы...Ругала её, мужа просила с ней поговорить. Отмахиваются от меня. Как то свекровь деньги нашла: 5000 бумажкой. В снегу примерзли. Я ей говорю: унеси в церковь или на приют отдай на кассе супермаркета. Только не бери на семейные нужды в кошелёк - больше потеряешь. Слушать не стала. Через три недели схоронила старшего сына: умер в 46 по невыясненным причинам у себя дома. А про деньги ещё и мне высказала: накаркала беду. Вот как до них достучаться? А вы поднимаете найденные деньги?

Но сейчас Полина шла не туда. Вера спряталась за толстым стволом сосны, выглянула осторожно. Дочь свернула влево, прошла мимо старых надгробий с нечитаемыми надписями, мимо покосившихся крестов, мимо оградки, в которой росла дикая малина. Остановилась у самой дальней могилы – в углу кладбища, у стены, за которой начиналось поле. Могила была запущенная. Серый камень, покрытый лишайником. Никаких цветов, даже искусственных. Трава вокруг – по колено, не кошенная, может быть, годами. Табличка с именем почернела от времени, буквы едва различимы. Полина достала хлеб. Размяла в руках, разломила на кусочки. Положила на край камня – аккуратно, ровной горкой. Постояла минуту молча, глядя на надгробие. Потом повернулась и пошла обратно. Вера вжалась в ствол, затаила дыхание. Дочь прошла в трёх шагах, не заметила. Когда шаги стихли, Вера вышла из-за дерева. Ноги были ватными. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Она подошла к могиле. На камне лежал хлеб – белые куски на сером. И старые крошки рядом, присыпанные землёй. Значит, не первый раз. Значит, давно.

ния. Соседские дети – у Комаровых мальчишки-двойняшки, у Сергеевых девочка чуть постарше, – качели у магазина, лужа за забором, старый пень, на котором можно играть в дом. Мало ли куда можно убежать в шесть лет. Но потом Вера заметила: Полина уходит всегда в одну сторону. Не к магазину – тот был направо. Не к соседям – их участки слева и напротив. Дочь шла прямо – туда, где кончался сад и начинался лес. В сторону кладбища. Вера стояла у окна, вытирая руки о полотенце. Плечи сами собой приподнялись – они всегда так делали, когда она нервничала. Муж это замечал, говорил: расслабься, ты как пружина. Она не умела расслабляться. Разучилась давно, может, ещё в детстве. Полина шла по тропинке между соснами. Светло-русые волосы, тонкие, прямые, до лопаток, покачивались в такт шагам. В кармане куртки – хлеб, завёрнутый в салфетку. Птиц там не водилось. Вера это точно знала. И тогда она накинула кофту, вышла на крыльцо и пошла следом. *** Тропинка была узкой, засыпанной прошлогодней хвоей. Пахло смолой и прелой листвой. Вера кралась осторожно, стараясь не хрустеть ветками под ногами. Полина была далеко впереди – светлое пятно между тёмными стволами – и не оглядывалась. Двигалась уверенно, не сбиваясь с дороги. Будто ходила этим путём сто раз. Наверное, так и было. Вера почувствовала, как холодеют пальцы. Что там, в конце тропинки? Что её дочь нашла в лесу такого, о чём не хочет рассказывать? Кладбище началось раньше, чем она ожидала. Из-за деревьев показалась старая ограда – чугунная, местами проржавевшая до дыр. Ворота были распахнуты, одна створка висела на единственной петле. За оградой тянулись ряды могил: кресты, памятники, оградки. Многие – заросшие травой, покосившиеся. Сюда давно никто не приходил, разве что на Радоницу, да и то не ко всем. Мамина могила была в другой части, ближе к входу. Вера ходила туда в начале июня, сразу как приехали. Убрала прошлогодние листья, выдернула сорняки, посадила анютины глазки – мама их любила. Полина была с ней – стояла рядом, смотрела на портрет на памятнике. Ничего не говорила. Потом спросила: «Бабушка слышит нас?» Вера ответила: «Я думаю, да». И дочь кивнула, будто этого было достаточно.

Девочка 6 лет приносила хлеб на одну могилу. Родители думали — птицам. Но птицы там не водились Каждую субботу Полина просила хлеб. – Мам, дай кусочек. Белого. Вера отрезала от батона, заворачивала в салфетку, отдавала дочери. Полина прятала свёрток в карман куртки и убегала во двор. Калитка хлопала, и наступала тишина – та особенная дачная тишина, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблонь и где-то далеко гудит электричка. Шесть лет – возраст, когда дети любят кормить голубей. Вера сама в детстве крошила булку на площади у фонтана, смотрела, как птицы слетаются со всех сторон, толкаются, клюют прямо из ладони. Тёплые лапки, шершавые клювы, курлыканье. Это было нормально. Обычно. Не о чем беспокоиться. Только вот на их дачном участке птиц почти не было. Вера заметила это в начале июня, когда они приехали на всё лето. Дом стоял на краю посёлка, за забором начинался сосновый лес, а дальше – старое кладбище, которому было лет сто, не меньше. Тихое место. Слишком тихое. Ни воробьёв на крыльце, ни синиц у кормушки, которую Вера повесила ещё три года назад, когда мама была жива и приезжала сюда с внучкой на всё лето. Кормушка висела пустая, деревянная, потемневшая от дождей. Дно покрылось мхом. А Полина всё равно брала хлеб. Каждую субботу, как по расписанию. – Птичкам? – спросила Вера однажды утром, когда дочь уже стояла на пороге, засовывая свёрток в карман. Полина кивнула. Слишком быстро. Отвела глаза – серые, с зеленоватыми крапинками у зрачка. Бабушкины глаза. Каждый раз, когда Вера смотрела на дочь, она видела в ней мать. – Ладно, – сказала Вера. – Только далеко не уходи. Она не стала настаивать. Дети врут – это нормально. Маленькая ложь, чтобы сохранить свою тайну. В шесть лет у каждого должны быть секреты. Вере самой когда-то было шесть, и она прятала под кроватью бездомного котёнка, а матери говорила, что мяуканье ей снится. Но через неделю Вера нашла в кармане Полининой куртки крошки. Много крошек – полная горсть. Значит, хлеб дочь не ела. И не птицы его съели – те склёвывают начисто, не оставляют. Куда-то несла. Куда-то, где никто не подбирал. В тот вечер Вера долго стояла у окна, глядя на пустую кормушку. Закат красил небо в персиковый, сосны отбрасывали длинные тени. Где-то за лесом садилось солнце, и кладбище – она знала это, хотя отсюда его не было видно – тонуло в сумерках. Она тряхнула головой. Глупости. При чём тут кладбище. *** Денис приезжал на выходные, уезжал в воскресенье вечером. Ему было под сорок, он работал инженером на заводе в городе, и летом, когда жена с дочкой перебирались на дачу, оставался один в пустой квартире. Вера знала, что ему тяжело – но знала и то, что Полине нужен воздух, лес, свобода бегать босиком по траве. В городе ребёнок сидел в четырёх стенах, а здесь расцветал. Сама Вера вела бухгалтерию из дома – между отчётами и обедом, между стиркой и поливом грядок. Ноутбук стоял на веранде, и она работала, глядя на яблони, которые посадил ещё отец. Отца не стало давно, когда Вере было двадцать три. Мать пережила его на много лет и умерла два года назад, осенью, от инсульта. Вера до сих пор просыпалась иногда с ощущением, что мама жива – что вот сейчас раздастся телефонный звонок, и в трубке будет знакомый голос: «Верочка, как дела?» Полине тогда было четыре. Слишком маленькая, чтобы понять смерть, – но достаточно большая, чтобы спрашивать, куда уехала бабушка и почему она больше не звонит. Вера тогда не нашла правильных слов. Сказала что-то про небо и звёзды, про то, что бабушка теперь смотрит на них сверху. Полина слушала серьёзно, кивала, а потом ушла к себе и до вечера собирала из конструктора лестницу – чтобы достать до звёзд, объяснила она потом. С тех пор они на дачу не приезжали. Целых два лета. Вера не могла – слишком больно было видеть мамин дом без мамы. Но в этом году Денис настоял: Полине нужен отдых, хватит сидеть в городе. И Вера согласилась. Сейчас она думала, что зря. Дочь стала пропадать. Не надолго – на час, полтора. Вера поначалу не придавала значе

Сестра Эту историю рассказала моя покойная бабушка. Родилась она в Волгоградской области, и детство ее пришлось на страшные тридцатые годы. От голода тогда в их селе умерло очень много людей, не обошла беда и бабушкину семью. Умерла старшая бабушкина сестра, лет тринадцать девочке было. И вот однажды, дней через десять после похорон, бабушкин брат Пётр, которому лет шестнадцать тогда было, шел вечером с рыбалки и увидел эту умершую сестру, стоящую на тропинке, ведущей к старой церкви. Она поманила его, повернулась и пошла к церкви, оглядываясь на брата, будто хотела убедиться, что он понял ее и идет за ней. Потом брат рассказывал семье, что страха не чувствовал и будто даже не понимал, что сестра умерла, просто шел за ней быстрым шагом, но догнать никак не мог. Призрак (или что это было?) прошел мимо входа в церковь и свернул за угол. Парень направился туда же, но когда зашел за угол, сестры не увидел. Зато он заметил несколько вывалившихся из стены камней у самой земли. Мальчишеское любопытство заставило залезть в эту дыру. Пётр оказался под полом церкви и обнаружил там кучки пшеничной и овсяной шелухи вперемешку с зерном — когда большевики вывозили из села хлеб, они использовали церковь, как временное хранилище, ссыпая зерно на пол. Бабушкин брат нашел то, что просыпалось сквозь половицы. Каждую ночь он ходил в тайник и приносил домой в рубахе понемногу драгоценной добычи. Варили похлебку тоже ночами, чтобы не вызвать интерес у соседей. Благодаря этому в семье больше никто не умер, все пережили страшные времена. Так погибшая девочка спасла свою семью от голодной смерти. Верить в эту историю или нет, я не знаю. Мало ли, что от длительного голода может привидеться. А там, кто его знает?

Нелёгкое детство было у моей мамы. Родная мать погибла во время войны, а отец, оставшись вдовцом с двумя детьми, женился во второй раз. Мужики тогда были нарасхват, много их было, не вернувшихся с войны. Одни бабы по деревням, старухи да ребятня. Ну так вот, мама моя (царствие ей небесное) не любила рассказывать о своём детстве. Я сама пришла к выводу, что мачеха, звали её Светланой, приёмных детей не жаловала, а они-то как раз в матери нуждались, родную почти не помнили и совершенно искренне сразу стали называть её мамой, тем более что и отец так велел. Не шибко тогда с детьми церемонились. Вот как-то предложили маминому отцу работу, ехать пришлось очень далеко. Первыми выехали жена и дочь, не помню, да и не важно, но мужской половине - отцу и старшему брату - по какой-то причине пришлось задержаться. Дальше для удобства буду писать от первого лица, от лица моей мамы. Приехав на новое место жительства и получив в распоряжение избу в неплохом состоянии, получила я полный список того, что надо было сделать по хозяйству, детство в те годы было прямо сказать - не сахар, а тут ещё и мать не родная. Как самую нелегкую работу - помню, как таскала воду из колодца. Тем временем Светлана пошла наводить знакомства. Уж не знаю где, но прознала она, что живёт в этой деревне гадалка-ясновидящая, что ни скажет - всё правда. Прибежала Светлана домой и давай меня прихорашивать, разъяснив по дороге, куда мы идём. Не так я себе всё представляла, да и мачеха, по-моему, тоже. Изба маленькая, одна комнатушка, она же и , и длинный-длинный коридор. Людей в том коридоре видимо-невидимо - и старые, и молодые по обе стороны, кто сидит на корточках, кто стоит с ноги на ногу переминается, все с корзинками, с продуктами, Светлана, как я понимаю, деньги взяла. Ох и долго сидели мы в этом коридоре. Наконец шторка распахнулась, и вышла старуха, похромала вдоль коридора и стала кому-то что-то говорить на ухо. Те, кому она что-то нашептала, вставали, если сидели, и уходили, потом она подняла голову вверх и, словно что-то вынюхивая, резко начала продвижение вперёд, люди расступались, вжимаясь в стены, а она, будто направляемая какой-то ей одной ведомой целью, стремительно подошла к Светлане, наклонилась и сказала: "Нет. Встань и уйди; нет!" - я в это время, прижимаясь к подолу мачехи, испытывала больше интерес, чем беспокойство. Обычное детское любопытство. Мачеха сконфузилась, но ненадолго. Обозвав бабку мошенницей, она сослалась на то, что всех здесь она знает как облупленных, а про неё, приезжую, она ничего не знает, вот и гонит: "А что нет? Зачем я пришла?!" - Светка скандальная была, гордая, надменная, да и похоже, не шибко верила в старушечьи способности. Старуха посмотрела на Светлану в упор и сказала: "У тебя никогда не будет своих детей, ты это пришла узнать. Ну так знай!" Светка и на этот раз не растерялась, схватила мою мать на руки и давай голосить: "Люди добрые, да вот дочурка моя, кровинушка!" - тут старуха её резко прервала: "Не твоя это дочь, и мальчик приедет тоже не твой, сироты они, померла их мать от голода, последний кусок им отдавая. Мужа это твоего дети! Зачем замуж пошла - сказать?!" - вот тут мачеха выбежала из избы как ошпаренная. Замуж она пошла фамилию сменить, она была древнего дворянского рода, но такая слава ей в те времена была ни к чему. Когда старуха к нам шла, мне казалось, что впереди неё идёт очень красивая женщина, и я сразу почувствовала такую любовь и тепло, что сразу вспомнила - ну вот же она моя мама, мамочка, родная, как я могла её забыть? С тех пор хоть убей - мачеха - это мачеха, мать - это мать. Сей протест поддержал старший брат. Сначала было тяжело, потом ничего, привыкли, договорились звать мачеху только по имени, но относились всегда к ней с большим уважением. Своих детей у Светланы так и не было.

Веночек на болоте В прошлом году я купил маленький домик в очень живописном месте: песчаные речные откосы, заливные луга, мелкая речушка, прекрасная рыбалка, пусть даже ничего, кроме ершей, в этой речушке не водилось. Я по натуре оптимист, зажил отшельнической жизнью в ожидании семьи дочери, которая обещала привезти в эти дивные места моих четырёх внуков. К их приезду решил наведаться на болото, километрах в десяти от деревни, и набрать клюквы, которой, по словам местных, было видимо-невидимо. Разузнал маршрут, собрал нехитрую снедь, взял большую корзину и отправился часов в восемь утра на болото. Дочь ждал только на следующий день и уже прикидывал, какое потрясение испытают дочь и внуки при виде невиданной доселе ягоды. До болота добрался без приключений и довольно быстро. Знать бы тогда, какие приключения меня ждут, никогда бы не поехал... Клюквы действительно было так много, что я без труда набрал почти целую корзину. Оставалось совсем немного, но вдруг моховые кочки с клюквой пропали. Кругом была сплошная осока и болотная жижа. Как я забрёл в это место, я не понял. Какие-то глубокие канавы с чёрной болотной водой, кривые сосенки. Пропала тропинка, и я оказался в сумрачном месте, сплошь заросшем камышом выше меня ростом. Растерялся, не могу вспомнить, откуда пришёл. Стою и не понимаю, куда идти. Нет ни тропинки, ни какого-либо ориентира. Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг на другой стороне чётко вижу двух девушек или женщин, которые спокойно вроде бы собирают клюкву, между собой переговариваются и даже смеются. Я сразу духом воспрянул, хотел было их окликнуть и спросить дорогу, как они вдруг пропали. Каким-то седьмым чувством отметил, как странно они одеты: то ли халаты длинные, то ли сарафаны. Но только нет уже их, исчезли... Опять не знаю почему, но мне показалось, что я сразу понял, куда идти. И вскоре вышел на сухое место и заметил на кривом сосновом деревце почти высохший веночек из ромашек и каких-то ещё полевых цветов. Не обратил особого внимания. Нашёл свой велосипед, приехал в деревню и рассказал соседу о своих болотных приключениях. А он выслушал очень серьёзно и сказал, что много лет назад утонули в болоте две девушки, и что их я видел сегодня. И веночек этот висит с тех пор и не осыпается, хоть и высох.

Эту историю поведал мне один старый знакомый, несколько лет назад похоронивший свою преклонных лет бабушку. Ей было уже 97 лет, но при этом она до последних дней была в здравом уме и памяти. Однажды вечером сидя у кровати своей бабули, мой знакомый заметил что бабушка неотрывно смотрит в одну точку и как будто что то слушает. Недоумевая он спросил: - Бабушка, куда ты смотришь? Не отрывая глаз бабушка, спокойным голосом ответила: - Я слышу их... - Кого ты слышишь? - Своих родителей, они пришли за мной, мне пора к ним. - Но я никого не вижу, там никого нет! - Тебе еще очень рано Вова, отвечала старушка. Он прижался к ней и заплакал, через минуту ее сердце перестало биться... Что это было? Что видела старушка перед смертью? Иллюзия разума или духи родных и правда пришли проводить ее в иной мир? На эти вопросы у меня нет ответов. Углубившись в тему, я нашел статью одного американского врача, работавшего с неизлечимо больными людьми в специальном пансионате. Он утверждал что у людей перед смертью грань между мирами практически стирается и они видят то что скрыто от других. Кто то видел "ангела смерти", кто то своих умерших родственников, а кто то видел странные пейзажи невиданных миров. Во вселенной много тайн и загадок, эта тайна остается так и не разгаданной, но ответ на нее рано или поздно узнает каждый...

Мой отец ездил в деревню помогал брату строить дом. Отцу было 40 -41 год. Ну там еще приходили родственники , в том числе и папкина двоюродная сестра ( надо сказать что она не любила мою маму , т.к.мама моя совсем не пила и пьянки не приветствовала и когда папина родня к нам в гости приезжала мама накрывая стол до усеру ни кого не поила - 1 бутылочку купит для приличия и харэ) а папины родственники выпить были горазды ! Напьются и песни орут, а отец им на баяне играет. Ну вот они там строили а потом все это ,,обмывали,, и маме моей ,,кости мыли,, заодно И вот эта сестра говорить отцу : " Бросай свою городскую непьющую, а я мол, тебя со своей подругой сведу ,она и выпить и поплясать любит,, и ведь свела!!! И отец бросил маму и ушел к тетке, кот.была старше его на 11 лет!!! А мама начала чахнуть ....придет с работы , ляжет лицом к стене и до утра лежит, потом опять на работу и за 0,5 мес.похудела - одни кости остались... Приехала к ней ее родная тетка, увидела ее и охренела .. .и повезла ее к экстрасенсу Балакиреву ( кажется так его фамилия если я не ошибаюсь - было это в 1990 году) тот на маму посмотрел и сказал :" В спальне в шкафу ищи корочку хлеба! Тебе на эту корочку на смерть сделано , корочка сохнет и ты сохнешь ,корочка рассыпется ты умрешь ,,, Мы с мамой весь шкаф перерыли - нету никакой корочки, мама на работе рассказала про это ( на заводе работала много лет, коллектив был дружный, все как родные люди друг другу ) и вот подходит к ней один мужчина и говорит :" Отдай мне этот шкаф на дачу, а себе новый купи,, мама согласилась. Тот приехал за шкафом , отодвинули его а там ....сухая корка хлеба лежит ....задняя стенка была из ДВП - внизу отошла и эта корочка за шкаф и завалилась... Шкаф вывезли ...а корочку мама взяла пакетиком и понесла на улицу жечь ( так ей Балакирев велел :" мол когда найдешь надо ее сжечь,,, мама выкопала ямку, вытряхнула туда эту корочку, облила растворителем и подожгла - растворитель вспыхнул, сгорел а корочка не горит....в общем мама целую бутылку растворителя истратила пока эту корочку сожгла. Пока мама ее жгла вышла соседка т.Галя спросила че мама делает, та ей рассказала , т.Галя взяла да потопталась по этой сгоревшей корочке ...на след.день у нее нога распухла - долго лечила, а вскоре рак ....от кот.она и умерла. Отец потом мне сказал что новая жена дала ему эту корку и сказала маме подложить куда -нибудь чтоб , мама по ему не скучала. А вы верите в порчу?

У нас два кота (дымчатый и пятнистый) и абсолютно белая кошка. Это вторая белая кошка, которая живёт с нами в этом доме. Первая погибла 14 лет назад. Так вот. Ночью долго не могла уснуть. А после полуночи мейн-кун решил, что ему пора на улицу. Стоит, морда наглая, мяукает прямо в ухо. Не выдержала, встала, пошла выпускать. Выхожу в прихожую, а белая кошка бежит быстро наперез мне и тоже к двери. Я ещё удивилась, что она в доме, так как она всегда в ночь уходит на улицу. Шла я в темноте, но кошку видно, она ж белая. Открываю входную дверь и.... с улицы заходит наша белая кошка. Оп-па... Я включила свет, пытаясь найти ту, первую белую кошку, которая бежала к двери наперегонки с мейн-куном. А нету, нигде. Да и откуда? В лёгкой недоумении. Не испугалась, совсем. Но интересна мысль - а кто это был?

У нас дома пару месяцев назад ночью внезапно упал стул. Упал без видимых причин. Мы спали, но сразу же вскочили, переполошились от грохота. Удивились, но потом как ни в чём не бывало отправились доглядывать сны. Мне этот случай напомнил одну жуткую историю времён моей юности. Я заселилась в студенческое общежитие с девочками, с которыми училась вместе в колледже. Мы тогда перевелись на третий курс. Это были проверенные боевые подруги. Первые пару-тройку месяцев привыкали к новым правилам, жили –не тужили. Но потом в общаге стал твориться лютый ужас. Как сейчас помню, началось всё в декабре. Однажды ночью моя соседка проснулась от ощущения, что кто-то перебирает ей волосы. Мы над ней сначала посмеялись, но вскоре и нас постигла та же участь: то одну кто-то погладит ночью по голове, то другую. Стало не до смеха. Дальше – больше. Наши соседки, девчонки с филологического факультета, держали много книг на подоконнике. И вдруг услышали, что эти книги каждую ночь двигаются, словно кто-то листает научные монографии. Звук такой, что ни с чем другим студенческое ухо его не спутает: кто-то брал книжку и сквозь пальцы пропускал страницы, они перекатывались и шелестели. С тех пор мы начали волноваться, стали спать с включённым светом. Но едва ложились, посуда на столике начинала греметь. У нас приключился настоящий психоз! В то время я уже повстречала будущего мужа, тоже студента. Рассказала ему, что у нас происходит. А он пришёл, дурак, в нашу комнату и стал орать: «Эй ты! Что, такой крутой? Ну выходи!» Никто, естественно, не вышел, все поржали. Легли спать. Забыла сказать: в той общаге гостям разрешалось оставаться на ночь. Часа в три ночи началось то, что никогда не забуду. Мимо кроватей с топотом, который слышали абсолютно все, кто-то носился, противно хихикая. После той ночи будущий муж сразу слинял, сказав: «Да ну вас на фиг, это вы прикалываетесь надо мной!» Но почему-то больше с ночёвками не приходил. Когда мы возвращались с пар, наши матрасы порой лежали поверх постельного белья и подушек. Сначала мы решили, что кто-нибудь из соседей шутит. Но потом поняли: это проделки неведомого духа. Наступила сессия. Ко мне в гости в общагу приехала сестра. Спим, и вдруг нам в лицо прилетает увесистая тетрадь со стола. После этого я проснулась и поняла, что больше не смогу находиться в этом общежитии. Маме обо всём рассказала. Там и будущий муж подключился, сняли мне комнату в двухкомнатной квартире недалеко от института. Соседки вскоре тоже съехали, сказали, что там стало просто невыносимо. Думаю, это был домовой общаги, хотя не уверена, обитают ли домовые в общежитиях. Чем мы его взбесили, не совсем понятно. Ведь он изначально себя не проявлял, а потом будто с цепи сорвался, кошмарил нас каждую ночь. Вообще ни одной спокойной ночёвки не припомню. Мы были молодыми, в мистику особо не верили, пока не столкнулись с ней лицом к лицу. Возможно, умей мы договариваться с домовым, всё получилось бы иначе. Но никто из нас не знал, как общаться с обитателями параллельных миров.

Январь 1942 года. Советский Союз. Деревня, стёртая с лица земли и исчезнувшая даже с карт. От избы уцелела лишь одна деталь — русская печь. Крепкая, широкая, сложенная на века ещё до революции. Всё остальное — стены, кровля, крыльцо, где когда-то вечерами звучала гармонь, — обратилось в уголь и пепел. У уцелевшего очага хлопочут две женщины. На них ватники, головы покрыты платками, из-под которых виднеется седина. Хотя им едва за тридцать, горе состарило их прежде времени. Они бережно раздувают огонь, используя бересту, щепки и последние сухие поленья, откопанные под снегом. В чугуне варится пшённая каша. Женщины тихо шепчутся, будто молятся. Рядом, укутанная в лохмотья, к теплу тянется трёхлетняя девочка. Ей ещё не объяснить, почему сгорел дом и куда пропал отец, ушедший в ополчение ещё осенью. На заднем плане виднеются остовы других печей — словно надгробия. Из труб поднимается дым: кто-то тоже варит похлёбку из того, что удалось найти. Мороз достигает сорока градусов, ветер пронимает до костей, но печь держит тепло. Она кормит. Она греет. Она — единственное, что осталось от дома. Этот снимок не публиковали в прессе. Слишком тяжёлый, слишком настоящий. На нём нет героических поз, победных знамён или намёка на скорый конец войны. Только женщины у печи, варящие кашу в январе 1942-го. И продолжающие жить, потому что больше некому.

У меня длинные черные волосы, и обычно по утрам я заплетаю косу вроде «рыбьего хвоста». Косу плету тугую, а то у меня уже был неудачный опыт. Раньше я ходила лахудрой, вот и подцепила себе как-то целый «зоопарк». С тех пор стараюсь ходить с плотно убранными волосами. Подруги в институте говорят, мол, ходи с распущенными, так красивее. Может и красивее, говорю я, но неудобно, а обрезать жалко. (Конечно, про своих временных жильцов я молчала и молчу). Но вот случилась ситуация, в корни изменившая мое положение. Утром я, как всегда, соорудила себе прическу и поехала на метро в институт. Вернулась домой под вечер, ключи лень доставать, стою, трезвоню. Причем вроде знаю, что родителей еще нет дома, а контрольный звонок всегда нажимаю! Детская привычка. Вдруг слышу голос сзади. Оборачиваюсь, а там соседка Тамара Александровна, женщина преклонных лет, я с ней почти никогда не общалась. - Эгге! Нынче мода какая пошла! - Это вы о чем? - недоуменно спрашиваю я. - Я про твой подарочек в волосах. - Какой еще подарочек?! - А вот же, - Тамара Александровна ловко подошла ко мне сзади и выдернула что-то из моей косы. – Держи, говорит, - говорит и протягивает мне булавку с наколотой фотографией. Я уставилась на «подарочек». Сначала я не могла толком понять, кто изображен на фото…Черт! Это же я! Только лет на 5 младше. Зачем запихивать кому-то мне в волосы мою же фотографию. Я поглядела на Тамару Александровну - старушка лишь лукаво улыбалась. Внезапно она подошла ко мне и сказала: - Не волнуйся, выброси в мусор. И косу обрежь! Не успела я опомниться, как старушенция исчезла у себя в квартире. Я выкинула булавку с фотографией в мусоропровод. Причем булавка не шуточных размеров была. Неужели я не почувствовала, как мне ее запихнули в косу? И никто из моих друзей не заметил? Чья-то глупая шутка. Но вот ночью мне приснился сон – сижу я в парикмахерской. С одной стороны к моим волосам тянется рука с белыми ножницами, с другой - с черными. Внезапно слышу голос Тамары Александровны: - Обрежь косу! Сон кончился. Думаю, бывает же такое. Конечно, я не стала резать волосы. Это и не понадобилось, т.к. спустя неделю у меня от густых локонов остались «три волосины». Выпадением волос я никогда не страдала, от чего это не знаю. Пришлось сделать каре. Теперь хожу с реденьким коротеньким леском. Связано это с той странной фотографией на булавке или нет, я не знаю. Но чувствую, зря старушку не послушала!

я. Проклятье снято, я же говорила... Она осеклась, поймав взгляд невестки. - То есть... я хотела сказать... как я рада за вас с Серёженькой... - Я поняла, что вы хотели сказать. Нина Васильевна замялась, но справилась с собой быстро. Улыбка вернулась - чуть смущённая, просящая прощения. - Лена, я правда рада. И я буду хорошей бабушкой, вот увидишь. Никаких больше глупостей, обещаю. Только... когда малыш родится... можно я приду? Просто посмотреть. Подержать на руках. - И извиниться перед безвинной душой? Свекровь не ответила. Но Лена видела - это именно то, чего она ждёт. Не просто внука. Не просто детский смех в доме. А возможность произнести заветные слова, которые, как ей кажется, снимут груз тридцатилетней вины. - Серёжа скоро придёт, - сказала Лена ровно. - Подождёте? - Конечно, подожду! Нина Васильевна уже оживилась, уже строила планы: - Надо отметить! Я торт куплю... нет, лучше сама испеку, у меня медовик хорошо получается. И пинетки свяжу, у меня нитки остались от того свитера... Лена слушала и думала о Гале. Молодая женщина двадцати пяти лет от роду - беременная, счастливая, копящая деньги на кооператив с любимым человеком. И её подруга, лучшая подруга с детства, которая пришла в гости и вынесла коробку из-под кровати, пока хозяйка варила чай на кухне. Три миллиона - большие деньги в девяносто восьмом. Квартира в Ленинграде. Новая жизнь, построенная на чужом горе. И теперь - внук. Невинная душа, перед которой можно повиниться и жить дальше со спокойной совестью. Лена положила ладонь на живот. Ничего не изменилось. Нина Васильевна так и не поняла, в чём её настоящая вина. Не в том, что прокляла её умирающая Галя. А в том, что она предала доверие близкого человека, разрушила две жизни, украла не просто деньги - украла чужое будущее. И никакие цыганские ритуалы, никакие извинения перед младенцем этого не исправят. Но ребёнок - её ребёнок, их с Серёжей ребёнок - не станет частью этого безумия. Не будет отпущением чужих грехов. Лена об этом позаботится. - Чаю? - спросила она свекровь. - С удовольствием, Леночка. С удовольствием. Большое спасибо, что были с нами до конца этой истории. Мы очень ценим вашу поддержку. Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь на наш канал, чтобы не пропустить новые, не менее захватывающие рассказы.