Распишись, сынок: свекровь принесла бумаги на невесткин дом ч.1
Серёжки Марья продала в июне. Через неделю после того, как отца придавило сосной на делянке. Мамины, с маленькими алыми камешками. Покупатель долго вертел их на ладони, потом отсчитал деньги: «На окна, что ли?» Марья кивнула. Он больше ни о чём не спросил.
Стекло привезли в августе. Пять окон на солнечную сторону. Отец, Фёдор Ильич, сам рассчитал, где ставить дом, — чтобы света было больше.
Фёдор Ильич начал рубить этот дом давно, когда дочка Марья ещё в девках ходила. Для неё. Сам валил сосны на дальнем участке, сам скатывал брёвна к дороге, сам тесал и поднимал сруб — год за годом, между колхозной работой. Топором работал ровно. В избушке за полверсты конюхи засыпали под его стук.
Марья тем временем дождалась Гришу из армии — два года ждала, письма писала. Вернулся весной. В первую субботу июня сыграли свадьбу. Жить пошли к Гришиным родителям, за ситцевую занавеску, в одну комнату с его сёстрами — даже разговаривать приходилось вполголоса. Фёдор Ильич, услышав, как дочь мечтает о собственном очаге, сказал: «К осени будет вам дом. С пятью окнами, как у людей. Дострою».
До осени он не дожил. Через две недели после свадьбы рубил последнее бревно для крыши — его и придавило.
Отец успел поставить сруб под матицу и почти покрыть крышу. Не хватило последней сосны — той, что пошла бы на тёс. Крышу докрывали вдвоём: Гриша ладил стропила и обрешётку, Марья подносила доски и дранку, придерживала лестницу, чтобы не съехала.
Наличники Гриша вырезал сам. Узорчатые, с виноградной лозой. Завиток за завитком, а потом покрывал олифой — и доски на другой день отдавали желтизной, как молодая сосна на срубе.
После смерти отца старый дом с огородом отошёл мачехе — она жила там со своей дочкой. А участок с недостроем остался Марье. Когда дом был готов, сельсовет оформил его на неё — как на дочь погибшего, одной бумагой с землёй. Бумагу она держала в комоде, под отцовским портсигаром — трофейным, серебряным, с войны.
Гришины родители не помогли со стройкой ни разу. Свёкор Аркадий Семёнович отмахивался: некогда, своё хозяйство. Свекровь Клавдия Петровна вздыхала: молодые, справятся, им и полезно.
Крышу докрыли, полы настелили, окна вставили — и перед первым снегом въехали. В первую ночь Марья не сомкнула глаз: лежала и слушала, как потрескивают новые брёвна. Брёвна укладывались, привыкали к теплу. И от этого звука у неё щемило в груди: дом стоял. Отец его построил — а сам не вошёл в него ни разу. Не успел порог переступить.
На новоселье пришло полдеревни — Гришины родители, брат, сёстры, соседи. Клавдия Петровна обошла горницу, постучала по потолку — крепкий ли, — похвалила окна. Пирог принесла, банку варенья. Посидели, выпили, ушли довольные.
А через месяц свёкры пришли снова. Вдвоём. Сели за стол, и Клавдия Петровна, ни к кому особенно не обращаясь, сказала:
— Хорошо у вас, просторно. Пять окон. Нам с отцом много ли надо: одну горенку дадите — и нам хватит. А наш дом Толику отдадим. У них скоро третий родится — тесно.
Сёстры Гришины обе были на выданье — с ними, считала мать, вопрос был решён. А Толик, Гришин брат, пил запоями и был женат вторым браком. Из-за него Клавдия Петровна с половиной деревни не здоровалась — злилась, что судачат.
Марья как раз ставила на стол чугунок — и замерла, не донеся.
— Клавдия Петровна, это дом моего отца.
— Какого отца, милая? Нет твоего отца. Дом теперь общий, Гришин. А Гриша — мой сын, стало быть, и дом мой.
Марья повернулась к мужу. Гриша смотрел в столешницу и не поднимал глаз.
Продолжение ⬇️
#рассказы #истории #пролюдей #ЕленаГерц
