Публикации канала «Книжное танго|Рассказы и истории»

ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА Вспомнилась мне сегодня Катерина Матвеевна, наша учительница. Статная, строгая, с пучком седых волос. Её побаивались, но уважали. Жила она одна в домике с резными наличниками, утопавшем в цветах. Детей не было, замуж не выходила, хотя парни увивались. Деревенские шептались: сердце у неё накрахмаленное, холодное. Всю любовь вложила в Пушкина да в математику. Но я-то знаю: самые тихие омуты — самые глубокие. И была у Катерины Матвеевны тайная, молчаливая любовь. И звали эту любовь — Митька Ромашкин. Митька был первым сорванцом на селе. Отец пил, мать на ферме надрывалась. Рос как бурьян: то стекло разобьёт, то в чужой огород залезет. Вся деревня махнула рукой: «Пропащий». И только Катерина Матвеевна в нём что-то видела. Она незаметно совала ему в карман пирожок, оставляла после уроков и терпеливо объясняла задачки. Бабы судачили: «С ума сошла, привязалась к оболтусу». А потом случилась беда. Митька сцепился с сыном председателя, тот разбил голову. Шуму было на всё Заречье. Собрали собрание в школе. Все гудят: «Наказать! Исключить!» Мать Митьки плачет, сам он бледный, губу закусил. И тут встала Катерина Матвеевна. Тихая, строгая, в накрахмаленном воротничке. Сказала спокойно, но звенящим голосом: «Я беру Дмитрия на поруки. Виноваты мы все, кто отворачивался. Если он сделает неверный шаг — судите меня с ним». Это был крик души. Ей поверили. С того дня Митька изменился. Дрова ей колол, воду носил, огород полол. А она просто была рядом. Лечила его душу. Он оттаял, стал лучше учиться. Уехал в город, выучился на инженера. Приезжал редко, но первым делом шёл к ней. А потом Катерина Матвеевна слегла. Сердце. Она таяла как свеча. В один из дней попросила меня открыть шкаф и достать старую бархатную шкатулку. Внутри лежали фотография и маленький отполированный речной камешек. На снимке — паренёк лет шестнадцати. Взъерошенный, с непокорным вихром. Вылитый Митька Ромашкин. «Это мой брат, — прошептала Катерина. — Ванечка. Младший. Мать рано ушла, я ему была за сестру и за мать. Только что-то работала в школе, строгая была до ужаса. Думала, дисциплина — главное. А ему воли хотелось. Я его муштровала, за каждую двойку отчитывала. Он замкнулся. А я гордая была: «Потом спасибо скажет». Не успел… Ему было семнадцать. Подрался из-за девчонки, неудачно упал, ударился о камень. За одну минуту. Виноватых нет — несчастный случай. А я знаю, кто виноват. Я. Если бы я была ему не строгой учительницей, а сестрой… Я сама построила стену. И в тот день умерла вместе с ним. Осталась только оболочка. А потом в мой класс пришёл этот мальчик — Митька. И я обомлела. Тот же взгляд, та же непокорность. Будто Ваня вернулся, будто жизнь дала второй шанс. И я поклялась: теперь буду любить не за что-то, а вопреки всему. Он не родня мне по крови, — тихо закончила она. — Он родня по боли. Моё искупление. Моя молчаливая любовь к тому, кого уже не вернуть». Она попросила позвонить Мите. Он примчался, опустился на колени у кровати. А она погладила его по голове: «Хороший ты вырос, Дима…» Это были её последние слова. Она умерла у него на руках. Вот и думай, милые мои. Можно ли любовью к одному человеку искупить вину перед другим? И спасая чужую душу — спасаем ли свою?

– Татьяна, я полюбил другую и ухожу от тебя. На развод подам сам, и не пытайся вернуть. Прости меня, если сможешь, – сообщил муж – Коля, ты опять суп не посолил, – Таня бросила ложку на стол. – Двадцать лет одно и то же. Ты можешь хоть раз сделать что-то нормально, без того чтобы за тобой приходилось переделывать? Я стоял у плиты, вытирая тряпкой столешницу. Взял солонку, поставил ближе к её тарелке и проговорил: – Извини, Танюш. Мне показалось, бульон и так насыщенный. Сейчас подсолишь, как тебе нравится. Таня работала терапевтом в городской поликлинике, весь день принимала тяжелых больных, поэтому дома требовала идеального порядка и тишины. Я её понимал. Нагрузка у неё огромная, ответственность колоссальная. А кто я? Массажист в небольшом кабинете при районном физкультурном комплексе. По мнению Тани, моя работа заключалась в том, чтобы разминать чужие спины и не заставлять свой мозг лишний раз напрягаться. Она часто повторяла это при наших общих знакомых, смеясь с легким пренебрежением: – Коля у нас человек простой. Ему высшее образование ни к чему, ему бы руками поработать, да на кухне ужины готовить. Я в такие минуты улыбался. Зачем спорить? В доме всегда было чисто, обед приготовлен из свежих продуктов, белье выглажено и разложено по полкам. Я делал всё это сам, потому что Таня уставала. Мой рабочий график позволял выкраивать время на быт: прибежать среди дня, поставить бульон, встретить её вечером с ужином. Мне казалось, в этом и заключается нормальная семейная жизнь – поддерживать того, кому тяжелее. – Ты халат мой из чистки забрал? – спросила она, двигая тарелку в сторону. – Забрал, в шкафу висит, на плечиках. – А порошок без отдушки купил, как я просила? – Купил, в ванной стоит, на нижней полке. Таня отодвинула тарелку с супом и поднялась из-за стола. – Ладно, пойду отдыхать, завтра опять прием с восьми. Не шуми тут посудой, у меня голова разламывается. Она ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Я остался на кухне один. Доел суп, вымыл посуду, вытер раковину сухой салфеткой. Настенные часы отсчитывали секунды. 🕰️ 🕰️ Обычный вечер. Такой же, как сотни вечеров до этого. Я обещал себе, что буду стараться лучше, буду внимательнее к её просьбам, но с годами понял: сколько ни старайся, для Тани я всё равно останусь неторопливым мужем без больших амбиций, которому просто повезло оказаться рядом с образованной женщиной. В конце октября позвонил мой младший брат Игорь…

У моих знакомых заболел пекинес. Перестал есть и загрустил. Кроме всего прочего у него нашли опухоль прямо под хвостом. Приятели мои, молодая семейная пара, мысленно с собакой прощались. Перед визитом к ветеринару были даже разговоры о том, что если врач предложит усыпить Мотю, надо соглашаться, так как собака хоть и терпела, но всё-же мучалась от боли. Но, как говорится, беда не приходит одна. До кучи в этой же семье захворал дед. С ним всё сложнее. Дед в отличие от собаки капризный, мнительный и злой. Он снисходительно позволил внукам жить в своей трёхкомнатной квартире и считал себя вправе требовать повышенного внимания и, конечно, любви. Аппетит он не терял, но слабость ощущал во всём теле, поэтому возлегая в кровати, требовал шахматы, сладкий чай и чего-нибудь пожрать. Так они и лежали вместе - собака и дед. Игрок вялой рукой передвигал шахматные фигуры то за чёрных, то за белых, переворачивая доску туда-сюда, а Мотя валялся у него в ногах и грустно смотрел по сторонам. Если дома была внучка или её муж, дед наглел и просил крутануть доску, имитируя бессилие. Молодые чередовали походы на работу с визитами к врачам и каждый день, по пути на службу, заносили в лабораторию новые анализы. И вот, когда в очередной раз дети спотыкались где-то между работой и клиниками, в доме раздался сигнал телефона. Звонил ветеринар, чтобы сообщить результаты обследования Моти. Дед превозмог себя, дошёл до аппарата и со свойственной ему враждебностью к любым незнакомым голосам крикнул: - Алё! Говорите! - Это доктор. Звоню вам по поводу анализов и результатов обследования.... - Слушаю! - Вариант опухоли мы окончательно исключили. Это промежностная грыжа. Ее надо срочно оперировать. Грыжу дед конечно же принял на свой счёт и только слово "промежностная" вызвало некое недоумение: - Это где? - спросил дед. - В области ануса, - ответили на другом конце провода. Надо сказать, что последние десять лет дед имел вопросы к каждому своему органу и периодически проверял печень, сердце и почки. Но тут он понял, что конкретно анус пустил на самотёк. - А если не оперировать?, - спросил дед. - Она сама не исчезнет. К сожалению, возможен и летальный исход, так как грыжа мешает функционировать кишечнику. Когда он последний раз опорожнял кишечник? Тут бы деду сообразить, что речь идёт о собаке. Ведь доктор сказал "он". Но дед решил, что врач одушевляет его анус, поэтому задумался и после небольшой паузы выдохнул: -Давно. -Вот видите... Предлагаю не откладывать и записаться на операцию. И потом предлагаю кастрировать. Анализ крови показал очень высокий уровень полового гормона. Именно он и провоцирует образование грыжи. Такой поворот дед не ждал. С одной стороны приятно, что половой гормон высок. После такой новости можно пробовать вертеть шахматную доску вовсе не руками. Но возможный летальный исход откровенно пугал. К вечеру шахматист наелся слабительного, заперся с ферзями в туалете и оттуда кричал, что кастрировать себя не даст, что доспехи хоть и утратили прежний лоск, но лично ему дороги как память. А кто не понимает этих его чувств, пусть выметается из квартиры нахрен. - Ишь, что вздумали! Думаете, раз лежу, так можно всё что угодно вырезать?! Может ухо вам своё отдать? Уши то не стареют! Надо ухо вам? Берите! Грыжу разрешаю оперировать! Строго по инструкции! Грыжу! Всё остальное мне нужно! Пока выясняли, кто покушается на органы дедушки, у гроссмейстера закончился постельный режим. Он схватил шахматную доску и ушёл во двор. Через несколько дней в округе пошёл слух о высоком половом гормоне деда, а это уже определённое внимание. Очень много внимания...

Вчера была на дне рождения у маминой подруги. Дружат они с мамой много лет. Меня эта подруга с ползунков знает. Ее дочь хоть и старше меня значительно, но мы тоже с ней подруги. Праздник закончился, почти все гости разошлись, остались самые близкие. Вот я и услышала историю маминой подруги. Пишу с ее слов. Когда немцы пришли в нашу деревню, где на тот момент жили наши матери, ребятня и деды, у моей мамы было пятеро детей. Я же была последней - около шести месяцев от роду. Мои братья и сестры были тоже небольшие. И пришлось маме в ночь бежать из собственного дому куда глаза глядят, успев собрать кое-какие пожитки: буханку хлеба, крынку молока и штук семь картофелин. На такую-то ораву! Куда шла наша мама? Она не знала, просто бежала от немцев ради нас. Шла мама с нами уже несколько дней, останавливались переночевать на сеновалах. Съестные припасы кончились, а была осень. Дождь, холод и голод. Я не переставая плакала. Братья с сестрами ели ноги волокли. Мама в стог сена ребятишек закопала, угрелись они и уснули, а сама сидит и меня успокаивает. Молока в груди ни капли, кормить меня нечем, да и малых тоже. Отчаялась. Всю ночь думала, думала, глаз не сомкнула. А под утро я утихла, глазки закрыла. Вот мама и решила оставить меня в сене. Подняла остальных деток, и пошли они. Отошла мама совсем немного от стога, как перед ней лицом к лицу старушка с посохом в руке появилась. Была она в сарафане, а рубаха белая-белая, словно свет от нее отражается. Ударила маму по плечу и говорит: - Дитя свое на что оставила?! Этих, знать, ведешь, а та девка пропади, что ли? Места здесь святые. Не дай Бог, такой грех. Дай мне девку, я тебя выведу. Мама, словно теленок, все выполняла, что ей старуха скажет. Меня из стога достала, дала старушке в руки, и поплелись мы. Шли долго, молчали, дети ни слова не произнесли. Как опять ударила старушка посохом маме по плечу, меня в руки маме сунула. Я лежу, глазки закрытые, тихонькая такая, что мама подумала - я померла. А старуха говорит: - Эта девка тебе что ни на есть само счастье. Грудь вместе с рассветом давай, и побежит она у тебя ножками к лету, - и растворилась в воздухе, словно ее только что здесь и не было. Сестра и братья тоже видели, как старуха исчезла у них на глазах, но они были очень маленькие, ничего не поняли, как и сама мама. Мама услышала гудок поезда, пошла по направлению к железной дороге. Там отходил эшелон, который и увез нас в Западную Сибирь... Так и есть, молоко у мамы появилось. Кормила грудью на рассвете меня до двух лет. Вот так и жили мы с мамой вместе до конца ее дней, ведь все остальные мои братья и сестры разъехались по всему Союзу. Много раз она рассказывала мне эту историю, плакала, каждый раз рассуждала, что это была за старуха, откуда взялась посреди поля и куда исчезла. Да и одета была не по погоде: поздней осенью - и в сарафане.

СТАРЫЙ ДОЛГ Лет двадцать назад это было. Жили у нас в селе два друга — Николай да Иван. Вместе на рыбалку бегали, вместе избы рубили. Если у одного беда — второй уже дверь плечом подпирает. Жили просто, по-соседски. А потом у Николая супруга, Людмила, тяжело заболела. Понадобились деньги, да большие по тем временам. Николай мест себе не находил. А Иван всё, что с женой-покойницей годами копили, в газетный кулёк завернул и принёс. Положил на стол и сказал: «Отдашь, когда сможешь. Выкарабкаетесь, Коля». Николай только руку его обеими ладонями сжал. Обещал через год вернуть. Но жизнь свои узоры плетёт. Через несколько месяцев Иван неожиданно умер. Сердце. Утром ещё вёдра полные нёс, а к вечеру не стало. Николай на похоронах стоял каменный. Людмила-то поправилась, а у него внутри словно пружина сломалась. Деньги, что успел собрать, лежали в старом конверте на дне шкафа. Он их не тратил — рука не поднималась. Поначалу говорил: «Соберу до копеечки, разберусь». Потом: «Узнать бы, кому отдавать. Жены Ивана нет, а сын Алёша в городе». А позже стал убеждать себя: «Некому отдавать. Алёшке эти деньги не нужны, сам зарабатывает. А Иван бы простил». Со стороны казалось — всё быльём поросло. Только я, сельский фельдшер, замечала, как менялся Николай. Раньше жизнь из него ключом била, а тут стал молчаливым, смурным. Всё чаще видела его вечером у пустого дома Ивана. Стоит у калитки, курит, на тёмные окна смотрит. Заходил ко мне в медпункт просто посидеть — валерьянкой пахнет, спокойно. А по весне разнёсся слух: приехал Алёша, сын Ивана. Дом продавать. Николай в тот день постарел сразу на десять лет. Вечером встретила его возле сельпо. Поздоровался глухо, а потом вдруг обернулся: «Валентина Семёновна, как думаете… Если отец простил бы долг — сыну всё равно отдавать надо?» Я ответила: «Есть долги, которые людям возвращают. А есть такие, которые самому себе возвращают». Он кивнул тяжело и побрёл домой. Потом уже признался за чаем: не спал всю ночь. Вспоминал, как Иван смеялся, запрокидывая голову. Как без вопросов достал деньги. Как сказал: «Не переживай». Под утро Николай понял — больше не может носить этот груз. Встал тихонько, достал конверт, умылся ледяной водой и пошёл к дому друга. Алексей во дворе стоял, отцовские инструменты в машину складывал. Николай руки за спину спрятал, так тряслись. А потом достал конверт и молча протянул. Алёша опешил: «Что это?» — «Долг твоего отца. Я занимал на лечение Людмилы. Не успел отдать при жизни». Сын растерялся: «Первый раз слышу». — «А я не первый», — тихо ответил Николай. Во дворе стало тихо, даже собака соседская замолчала. Алёша заглянул в конверт, потом поднял глаза: «Отец никогда не говорил про деньги». — «Значит, не считал нужным. Он верил мне». Николай уже развернулся уйти, но Алёша сказал: «Знаете… отец часто о вас рассказывал. Говорил, что вы хороший друг. Надёжный». Тут Николая будто кипятком ошпарило. Он стоял посреди двора, седой взрослый мужик, и по щекам текли слёзы. Он их не утирал. Друг даже с того света защитил его своим доверием. Алёша продал дом хорошим людям, а часть денег пустил на памятник отцу. А Николай после того утра словно распрямился. Будто сбросил с плеч невидимый мешок. Снова стал шутить с мужиками, забор подправил, глаза у него стали ясными. Вот о чём я думаю. Мы так устроены: можно спрятать свой поступок от соседей, выстроить тысячу оправданий перед родными, убедить себя, что поступил правильно. Ум — он адвокат изворотливый. Но есть внутри один свидетель, от которого не скроешься. Совесть. И чем дольше от неё бежишь, тем громче она однажды постучит в дверь. А случалось ли у вас такое, что совесть спать не давала из-за давней мелочи или невысказанного слова?

Ты же дома Когда у Виктора Палыча после развода потекла жизнь в одиночестве, дочь Лена позвала его пожить у них. — Пап, переезжай к нам. Мальчишкам дед нужен. Сначала всё казалось хорошим: внуки, семейный шум, забота. Он забирал Кирилла из садика, водил Артёма на занятия, ждал мастеров, ходил в аптеку и магазин. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Но постепенно просьбы стали обязанностями. — Пап, заберёшь ребёнка? — Пап, купи продукты. — Пап, переставь машину. — Ты же дома. Эта фраза звучала всё чаще. Однажды он собрался поехать к себе в квартиру, но дочь попросила посидеть с детьми, пока они с мужем поедут в торговый центр. Два часа превратились в пять. Постепенно Виктор Палыч понял: его воспринимают не как гостя и не как родного человека, а как того, кто всегда под рукой. Особенно больно стало после слов зятя: — Ты же всё равно гуляешь. И вдруг он вспомнил, как когда-то сам говорил похожее своей жене Тамаре: — Ты же дома... Тамара много лет тянула семью, а он не замечал её труда. Потом она ушла, сказав: — Я больше не хочу быть удобной. Когда Виктор Палыч попытался объяснить дочери свои чувства, разговор стал тяжёлым. — Ты меня из садика два раза забрал, — сказала Лена. — Всё остальное делала мама. Уроки, болезни, очереди, заботы. Ты приходил домой и спрашивал: «Что вы тут целый день делали?» Обидеться не получилось. Это была правда. Тогда он решил вернуться в свою квартиру. — Я буду приходить к внукам. Но не жить здесь постоянно. На следующий день он собрал вещи. Внуки подарили рисунок и пластилинового червя-охранника. Вернувшись домой, Виктор Палыч увидел старую сковородку. Тамара много лет просила подтянуть на ней винт. Он всё отвечал: — Потом. Теперь винт был расшатан, как и многое в его жизни. Он нашёл отвёртку, починил ручку и долго смотрел на телефон. «Прости» казалось слишком маленьким словом. «Как ты?» — слишком поздним. Тогда он написал всего три слова: «Ты была права». И впервые за долгие годы нажал кнопку «Отправить».

Ты же дома Когда у Виктора Палыча после развода потекла жизнь в одиночестве, дочь Лена позвала его пожить у них. — Пап, переезжай к нам. Мальчишкам дед нужен. Сначала всё казалось хорошим: внуки, семейный шум, забота. Он забирал Кирилла из садика, водил Артёма на занятия, ждал мастеров, ходил в аптеку и магазин. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Но постепенно просьбы стали обязанностями. — Пап, заберёшь ребёнка? — Пап, купи продукты. — Пап, переставь машину. — Ты же дома. Эта фраза звучала всё чаще. Однажды он собрался поехать к себе в квартиру, но дочь попросила посидеть с детьми, пока они с мужем поедут в торговый центр. Два часа превратились в пять. Постепенно Виктор Палыч понял: его воспринимают не как гостя и не как родного человека, а как того, кто всегда под рукой. Особенно больно стало после слов зятя: — Ты же всё равно гуляешь. И вдруг он вспомнил, как когда-то сам говорил похожее своей жене Тамаре: — Ты же дома... Тамара много лет тянула семью, а он не замечал её труда. Потом она ушла, сказав: — Я больше не хочу быть удобной. Когда Виктор Палыч попытался объяснить дочери свои чувства, разговор стал тяжёлым. — Ты меня из садика два раза забрал, — сказала Лена. — Всё остальное делала мама. Уроки, болезни, очереди, заботы. Ты приходил домой и спрашивал: «Что вы тут целый день делали?» Обидеться не получилось. Это была правда. Тогда он решил вернуться в свою квартиру. — Я буду приходить к внукам. Но не жить здесь постоянно. На следующий день он собрал вещи. Внуки подарили рисунок и пластилинового червя-охранника. Вернувшись домой, Виктор Палыч увидел старую сковородку. Тамара много лет просила подтянуть на ней винт. Он всё отвечал: — Потом. Теперь винт был расшатан, как и многое в его жизни. Он нашёл отвёртку, починил ручку и долго смотрел на телефон. «Прости» казалось слишком маленьким словом. «Как ты?» — слишком поздним. Тогда он написал всего три слова: «Ты была права».

— Осталось месяца два? — Ты шутишь? Ей же тридцать! А как же Макс? Олег ещё спрашивал, но уже понимал: это не шутка. Теперь ничего не будет по-старому. С Верой они прожили три года. Поженились по любви, но быстро утонули в быту и безденежье. Расставались уже чужими, с облегчением вздохнули, когда разъехались. От брака остался сын Максик — чудесный мальчик. Олег платил алименты, но встреч не искал, да и сын не рвался. Максу шесть, он привязан к матери, а Вера — круглая сирота: родители погибли, когда ей было шестнадцать, тётка умерла пять лет назад. И тут звонок Вериной подруги Лены. Четвёртая стадия, Вера умирает, Макс остаётся один. Ни отца, ни матери, ни родных. Куда? В детдом? Олег сидел в темноте, переваривая. Сначала хватался за соломинку: может, выздоровеет? Но Лена сказала: метастазы повсюду, шансов нет. — Ты приедешь? — Да. В этот момент он физически ощутил, как рухнул его мир. …Незадолго до этого Олег встретил Юльку в очереди на кассе. Влюбился в её шею, потом в неё саму. Помог собрать рассыпавшиеся продукты, их руки встретились на пакете молока, глаза — и он пропал. Свадьба должна была быть через месяц. Ровно через месяц. А теперь позвонила Лена. Через два дня Олег приехал к Лене. Макс сидел с планшетом, поднял кудрявую голову, серьёзно посмотрел. Они не виделись, наверное, год. Олег вздохнул: какой же он отец… Лена сказала: — К Вере съезди. Макс пока у меня, но у меня командировки. Ты должен решить. В больнице Олег застыл. Под простынями лежало высохшее существо, живыми были только глаза. Вера прошептала: — У него никого нет, только ты… Не бросай… Документы у Лены. Устала… И отвернулась. Дома Олег пил минералку, пытаясь залить душу, и уснул не раздеваясь. Утром он встретил в аэропорту Юлю. Она смеялась, обняла. Дома за чаем он осторожно спросил: — Ты знаешь, у меня есть сын, шесть лет. Хочу, чтобы вы познакомились. Юля легко согласилась: — Конечно! Потом и наши спиногрызики появятся. Вера умерла через пять дней. Кремация — несколько человек: Лена, Олег, Макс, пара приятельниц. Макс не заплакал. Лена сказала: — Не знаю, как он переживёт. Но проститься было нужно. Потом Лена спросила: — Ты определился? Олег попросил времени. Лена уезжала через неделю. На следующий день Олег привёз Макса к Юле. Мальчик насупился, а потом заплакал. Юля быстро подскочила, прижала его к себе, и он затих. Пили чай с эклерами, Макс зажмурился от удовольствия — первая победа. Дома, в холостяцкой берлоге, Олег постелил сыну в кабинете. Утром сварил овсянку. Макс спросил: — Папа, ты сдашь меня в детдом? Какая-то тётя на похоронах сказала, что я никому не нужен. Олег смямлил, перевёл тему — ему было стыдно. Он мучился весь день. А к вечеру принял решение. Написал Юле, что они приедут. Юля встретила с улыбкой, эклерами, картошкой. На кухне Олег сказал: — Вера умерла, Макс один, я хочу забрать его к нам. Юля тёрла чистую столешницу. — Нет. Я не могу посвятить жизнь чужому ребёнку. Олег не поверил: — Ты предлагаешь отдать сына в детдом? — Есть хорошие дома. Будем навещать. — Нет. — Тогда выбирай: либо я, либо он. Прямо сейчас. Олег повернулся и увидел в дверях Макса. Мальчик слушал и ждал. Олег шёпотом сказал: — Одевайся, сынок, мы едем домой. Дома он сел перед телевизором, ничего не видя. Макс спросил: — Пап, ты плачешь? — Соринка… Завтра поедем за вещами. — Можно мне жить с тобой? Не отдашь? — Никому не отдам. Ты мой сын. Сделаем тебе классную комнату. Макс бросился на шею: — Папочка, я тебя люблю! Утром забрали вещи, документы. Макс нашёл игрушечного мопса — Юлькину любимую игрушку. — Можно с ним спать? — Конечно, он твой. Юльки больше нет, Веры нет. Остались они с сыном. Надо как-то жить, всё наладить. Олег знал: они справятся.

— Свою маму ты теперь содержишь сам, — я устала работать на родственников мужа — Свою маму ты теперь содержишь сам! Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Дима застыл посреди кухни с телефоном в руке, и лицо его медленно меняло цвет. На столе остывал чай, который я налила полчаса назад и так и не отпила ни глотка. Из комнаты доносился телевизор: Галина Ивановна, как обычно по воскресеньям, приехала «на обед» и осталась на весь вечер. — Ты сейчас серьёзно? — голос у него дрогнул. — При маме? — Пусть слышит. Пусть слышат все. Она уже стояла в дверях, моя свекровь, прижав ладонь к груди, как актриса в последнем акте. За её плечом маячила Ксюша, сестра Димы, и в её улыбке поблёскивали брекеты, оплаченные из моей выручки. Вот в этот момент я поняла, что назад пути нет. Но чтобы вы понимали, как я дошла до этой кухни, до дрожащих рук и звенящей тишины, придётся вернуться к началу. Свой первый салон я открыла, когда мне казалось, что мир можно переделать маникюрной лампой и упрямством. Начинала мастером, брала клиенток на дому, копила на аренду крошечной комнаты возле метро. Потом появилось второе помещение, уже на другом конце города, в спальном районе, где женщины ценят удобство и не любят ездить далеко. Я научилась считать расходы, договариваться с поставщиками, держать в узде капризных мастеров и дружелюбно улыбаться тем клиенткам, которые к вечеру превращались в испытание для нервов. Дима появился в моей жизни в то время, когда я ещё пересчитывала мелочь перед закупкой материалов. Весёлый, лёгкий, с красивой манерой слушать. Он работал в строительной компании, получал приличные деньги, и мы жили вровень: он платил за квартиру, я вкладывалась в дело. Меня это устраивало. Нам обоим казалось, что мы строим одно общее будущее. Первый тревожный звоночек прозвенел, когда компанию Димы начали сокращать. Он пришёл домой бледный, сел на край дивана и долго смотрел в стену. — Меня увольняют, Свет. Я обняла его и сказала то, что сказал бы любой нормальный человек: — Ничего страшного. Найдёшь другое место. Отдохни, подумай, чего хочешь. Тогда я ещё не знала, что эти слова станут началом долгой дороги в никуда. Он отдыхал месяц, потом другой. Я не торопила. В салонах кипела работа, клиентская база росла, я открыла третий филиал в квартале новостроек, куда заселялись молодые семьи, и женщины там записывались на недели вперёд. Я пропадала на работе с раннего утра до позднего вечера, объезжала три точки, разбиралась с графиками, ругалась с подрядчиками, обучала новых мастеров. Домой приползала с тяжёлой головой и мечтой о тишине. Дима тем временем «искал себя». Он просматривал вакансии, ходил на собеседования, возвращался с рассказами о людях, которые «не ценят опыт» и «предлагают копейки». — Я не могу согласиться на что попало, — говорил он. — Это удар по самооценке. Я кивала. Продукты в доме покупала я, коммунальные платежи закрывала я, и разговоры о самооценке казались мне небольшой платой за семейный мир. Потом позвонила Галина Ивановна. Голос у неё всегда был такой, словно она сообщает о конце света, даже если речь идёт о забытых ключах. — Светочка, у Ксюши зубы. Врач говорит, нужны брекеты, иначе прикус испортится на всю жизнь. Ты же понимаешь, девочка растёт, ей улыбаться надо. Я понимала. Я перевела деньги и подумала, что это разовая помощь. Семья ведь, как же иначе. Через месяц пришла новая просьба. У Галины Ивановны потёк кран в ванной, и она решила, что давно пора сделать там нормальный ремонт. — Ты же видела, какая у меня плитка, — вздыхала она за воскресным обедом. — Прошлый век. А мне так хочется уютную ванную, чтобы душа радовалась. Дима накрыл мою ладонь своей. — Свет, ну мама одна, помочь некому. Ты же можешь.

«Эта пиявка вцепилась в моего сына»: как я закрыла рот свекрови одним банковским переводом Я застегнула серьгу и поймала взгляд мужа. — Ты правда едешь к маме? Пять лет ведь не приезжала. — Хочу посмотреть на её реакцию. На юбилей мы приехали с дорогим букетом и подарком. Тамара Ильинична сначала растерялась, потом расплылась в улыбке. За столом была сама любезность: хвалила моё платье, подкладывала лучшие куски, будто между нами никогда не было неприязни. Когда гости немного расслабились, я спокойно спросила: — Помните нашу свадьбу? Тогда вы сказали тёте Гале: «Эта пиявка вцепилась в Костика из-за квартиры и зарплаты». Свекровь побледнела. — Даша, ты что-то путаешь... — Нет. А потом вы не раз сравнивали меня с бывшей девушкой Кости и говорили, что я плохая хозяйка. Костя попытался остановить разговор, но я продолжила: — Вы каждый месяц получаете от сына двадцать пять тысяч. Летом он оплатил вам санаторий. Вы всегда говорите, какого замечательного сына воспитали, а его жена — никчёмная. Я положила телефон на стол. — Кость, скажи маме свою зарплату. — Девяносто тысяч. — А мою? — Триста двадцать. Свекровь застыла. — Уже два года я финансовый директор. Ипотеку закрыла я, машину купили на мои премии. А те двадцать пять тысяч и путёвку оплачиваю тоже я. Деньги уходят с моего счёта, Костя лишь делает перевод. В комнате повисла тишина. Я думала, что почувствую удовлетворение. Но ощутила только усталость. Свекровь закрыла лицо руками. — Я боялась, — тихо сказала она. — Ты уверенная, успешная... А Костя — всё, что у меня есть. Мне казалось, ты заберёшь его совсем. Поэтому я сделала тебя плохой в своих глазах... и в глазах других. Мне стыдно. Я верну все деньги. — Не нужно, — спокойно ответила я. — Мы и дальше будем вам помогать. Но больше никаких намёков, сравнений с бывшей и разговоров о меркантильной невестке. Либо вы принимаете меня, либо мы просто перестанем общаться. Она молча кивнула. По дороге домой Костя долго молчал. А я впервые за пять лет почувствовала лёгкость. Потому что настоящая семья начинается не там, где все делают вид, что всё хорошо, а там, где наконец перестают жить во лжи. 👇👇

Дом сносили В нем тихо плакал позабытый людьми домовой. Он давно подавал им знаки, чтобы взяли его с собой. Он стучал по ночам в батарею, он по трубам гудел в тромбон. Только люди в него не верят. Стал давно им не нужен он. Молоко по всем блюдцам — кошкам. По углам — только пыль, и всё. А сейчас он глядит в окошко и всё ждёт, как его снесут вместе с домом, где он родился. С теми стенами, где прошла вся жизнь. Вдруг — пацан за него вступился. — Домовой! Я иду! Держись! Удержать не смогла мамаша, и отец не успел — быстрей второклассник Степанов Саша, чем десятки больших людей. Пацанёнок в подъезде скрылся, завизжала истошно мать, а папаша заматерился: — Эй, бульдозеры! Ша! Стоять! Перекрыл им собой дорогу. Сын бежал на чердак. Скорей! Подвернул на ступеньках ногу. Не заплакал — друзья важней. Дверь распахнута. Солнце светит. У окна домовой сидит. — Эй, привет! Я тебя заметил. В новостройку поедешь жить? Домовой улыбнулся Сашке, по карнизу провёл рукой. — Да, поеду. В твоём кармашке. Ты меня забери с собой. Обернулся в игрушку. Мальчик подобрал, положил в карман. Прошептал ему: — Ты мне нужен! Ты меня столько раз спасал! От кошмаров ночных, бабаек, от пожаров — раз сто подряд! Я тебя забираю с нами! Я такому соседству рад! Из подъезда мальчонка вышел, папа технике дал проезд. Из кармана он вдруг услышал: — Не забудь, повзрослев: я есть! И ругалась неделю мама, и три дня был угрюм отец. Но урок он усвоил главный: сказки живы. Сейчас и здесь.

Клянусь, в тот день я всерьёз решила, что начинаю сходить с ума. Всё началось совершенно обычно. Решила испечь пирог. Замесила тесто, поставила основу в духовку, сама тем временем нарезала начинку, натёрла сыр, всё красиво разложила и снова отправила пирог допекаться. Поставила таймер на десять минут и ушла в комнату складывать бельё. Таймер запищал. Я спокойно пошла на кухню, открыла духовку... И застыла. Пирога не было. Вообще. Не подгорел. Не съехал. Не перевернулся. Его просто... не было. Я даже дверцу тихонько закрыла. Постояла секунд десять. Потом снова открыла. Пусто. Первая мысль была совершенно нормальная: «Наверное, поставила не туда.» Открыла верхний уровень духовки. Потом нижний. Заглянула под противень. Нет. Тогда я медленно оглядела кухню. Живу одна. Дверь закрыта. Кот отсутствует. Похитить пирог некому. И тут мозг начал выдавать такие версии, что самой сейчас смешно. Сначала вспомнила все статьи про первые признаки проблем с памятью. Потом почему-то пришла в голову бабушкина присказка: — Чёртик, чёртик, поиграл — теперь обратно отдай. Очень надо. Даже вслух сказала. На всякий случай вышла из кухни. Минуты через две вернулась. Открыла духовку. Пусто. Тут уже стало не до смеха. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Вроде всё нормально. Глаза на месте. Рога не выросли. Решила искать научное объяснение. Открыла телефон. И совершенно серьёзно набрала в поиске: «Из духовки исчез пирог.» Только когда увидела эту фразу на экране, поняла, что день явно пошёл куда-то не туда. Чтобы окончательно убедиться, что ещё дружу с реальностью, даже ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не сплю. Потом вдруг подумала про балкон. Он был открыт. А вдруг... ну мало ли... Выглянула. Нет. Никакой альпинист не рискнул бы лезть на четвёртый этаж ради моего пирога. Вернулась на кухню уже почти в отчаянии. В голове крутились самые невероятные мысли. Даже вспомнила сериал «Секретные материалы». Представила, как где-нибудь над домом зависла летающая тарелка, а инопланетяне сейчас с большим удовольствием доедают мою выпечку. И именно в этот момент мне захотелось воды. Открыла посудомоечную машину, чтобы поставить туда стакан... И чуть сама туда не села. На верхней полке, спокойно дожидаясь своей хозяйки, стоял мой пирог... Оказывается, когда я отвлеклась, автоматически открыла не духовку, а посудомойку. Дверцы-то рядом. Поставила туда форму. Закрыла. И ещё десять минут была абсолютно уверена, что пирог продолжает печься. Я так смеялась, что потом ещё полчаса не могла никому об этом рассказать. Хотя... После этой истории всё-таки решила, что отпуск мне действительно давно положен.

В сети вчера прочитала, как одна женщина утром целый час посвящает себе - моет голову, тело и душу, плотно и вкусно завтракает разнообразием вегетарианских блюд, делает разминку, медитацию и ароматный чай и что-то там еще, список был обширен, я, к примеру, все это в 38 лет жизни так и не уложила. Еще одна женщина, уже из сети, рассказывала, что успевает утром покормить мужа и детей, запустить стирку, развесить белье, погулять с собакой, вымыть полы, упаковать в правильную одежду детей и мужа и отправить их уже в большую жизнь - и все это тоже примерно за час. Или вот одна моя знакомая (тм) успевает за тот же пресловутый утренний час сделать сложный комплекс упражнений, увлажняющую маску для лица, маникюр, погладить одежду, погладить кота, проверить рабочую почту и плотно позавтракать тостами (так и сказала, это важно). Я же сегодня на полчаса опоздала на работу. Потому что решила примерить красный платочек. Автор: Роза Каценеленбоген

«Я буду ждать» — Ты опять не надел шарф, — ворчала Лена, застёгивая ему воротник. — Седой уже, а всё как мальчишка. Игорь улыбнулся. — Пока ты рядом, можно и мальчишкой побыть. Они прожили вместе тридцать восемь лет. Без громких признаний, без дорогих подарков. Зато каждое утро начиналось одинаково: чай на двоих, короткое «береги себя» и поцелуй у двери. Когда врачи сказали, что времени почти не осталось, Лена плакала ночами. Днём держалась. А Игорь всё шутил. — Только не вздумай после меня превратить квартиру в музей. Выброси мои старые свитера. И кактус не забудь поливать — он и так еле живой. — Замолчи… — просила она. — Нет. Мне важно, чтобы ты услышала. В последний вечер он долго держал её за руку. — Обещай мне одну вещь. — Всё, что скажешь. — Утром после похорон проснёшься. Умоешься. Причешешься. Выпьешь чай. Не выключай телефон. Не запирайся от людей. Не думай, что, если однажды засмеёшься, значит, предала меня. Она только качала головой. — Я не смогу… — Сможешь. Потому что я люблю тебя. А любовь не должна становиться цепью. Он помолчал и добавил совсем тихо: — Мне очень хотелось подарить тебе долгую счастливую жизнь. Просто моей жизни на это не хватило. ... Прошёл год. В тот день Лена впервые согласилась поехать с подругами за город. Долго смотрела на фотографию мужа, стоявшую на полке. — Ну что, Игорь… Не ругайся. Я еду. Ей вдруг показалось, что он улыбнулся с фотографии той самой спокойной улыбкой. Она вышла из дома. Телефон зазвонил почти сразу. — Лена? Это Марина. Мы уже ждём тебя. — Иду. Она подняла лицо к небу. — Я живу, слышишь? Так, как ты просил. Ветер тихо шелестел листьями. И почему-то именно в этот момент ей стало легче. Она поняла: настоящая любовь не заканчивается у последней черты. Она просто становится невидимой. И продолжает идти рядом, пока не придёт время снова встретиться.

Честно говоря, я в свои годы вряд ли смогла бы так работать с самого утра. Тут из соседнего двора выглянула другая бабулька. Платок набекрень, валенки, руки в карманы. Посмотрела на соседку и с удивлением спрашивает: — Ты чего это с утра пораньше? Ещё ведь темень... Та даже не остановилась. Только лопату на секунду воткнула в снег, улыбнулась и совершенно спокойно ответила: — Да скорую себе вызвала. Соседка перепугалась: — Господи... Что случилось?! А бабушка махнула рукой: — Да ничего особенного. Просто люди приедут. Неудобно, если дорожка снегом завалена. Пусть хоть к калитке нормально подойдут. Вот и всё. Стою, смотрю на неё и думаю: у нашего поколения слово «неудобно» означает совсем не то, что у них. Для них неудобно было не то, что самой плохо. Не то, что помощь понадобилась. А то, что другим людям придётся идти по нечищеной дорожке.

Стук повторился. Три коротких удара. Мария накинула платок и приоткрыла дверь. На крыльце стоял молодой лётчик. Гимнастёрка была обгоревшей, лицо — в копоти, левая рука бессильно висела вдоль тела. Он едва держался на ногах. — Наш самолёт сбили... Помогите... Сказал — и начал оседать на землю. Мария с дочерью едва дотащили его до сарая. За поленницей был старый погреб. До войны там хранили картошку, бочки с капустой и банки с солёными огурцами. Теперь это место стало единственным шансом спасти человеку жизнь. Дочь принесла воду. Мария осторожно смыла кровь с лица незнакомца. Только тогда заметила, какой он молодой. Совсем мальчишка. Почти ровесник её старшего сына, который уже второй год был на фронте. Весь день в деревне было неспокойно. Люди шёпотом говорили, что где-то неподалёку упал советский самолёт. К вечеру появились немецкие машины. Начались обыски. Солдаты заходили в каждый дом. Открывали сараи. Переворачивали сундуки. Протыкали вилами стога сена. Когда во двор Марии вошёл офицер, дети невольно прижались друг к другу. — Где лётчик? Она спокойно посмотрела ему в глаза. — Не знаю. Обыск продолжался почти два часа. Перевернули весь двор. Разбросали дрова. Рассыпали картошку из погреба. Даже сняли доски с пола в сарае. Но тайник не нашли. Ночью Мария спустилась к лётчику. Он уже мог говорить. — Если станет слишком опасно... отдайте меня. Она покачала головой. — Нет. — Из-за меня погибнете. — Если начнём спасать только себя... тогда зачем вообще жить? Через два дня немцы вернулись. На этот раз уже не с обыском. Они знали. Кто-то донёс. Марии снова предложили выбор. Назвать место, где скрывается лётчик. Или... Она молчала. Тогда начали допрашивать детей. Потом мужа. Потом всех по очереди. Но никто не сказал ни слова. Никто. Даже самый младший. Лётчика так и не нашли. А семью расстреляли. Позже жители деревни всё-таки вывели раненого пилота к партизанам. Он выжил. Дошёл до своих. После войны много раз приезжал на то место. И долго молча стоял у могилы...

Она задала этот вопрос неожиданно. Не в красивом ресторане. Не под музыку. Не в какой-то особенный день. А дома. На кухне. Пока он молча чистил картошку, а она размешивала чай. Он даже не сразу понял, что она говорит серьёзно. — Конечно, буду, — улыбнулся он. — Нет... Не сейчас. Тогда. Когда я стану старой. Когда буду долго собираться. Когда забуду, куда положила очки. Когда вместо красивых платьев будут тёплые кофты. Когда волосы станут совсем седыми. Когда мне уже будет не до красоты... Он отложил нож. Посмотрел на неё так, словно услышал самый важный вопрос в жизни. — Знаешь, — тихо сказал он, — люди почему-то думают, что любовь держится на молодости. На красивой фигуре. На гладкой коже. На лёгкой походке. Но если бы это было так, старики не ходили бы по паркам, держась за руки. Он улыбнулся. — Если нам повезёт дожить до восьмидесяти пяти, я, наверное, уже тоже не смогу быстро подняться с кресла. Буду искать свои очки по всей квартире, хотя они окажутся у меня на лбу. Буду ворчать на погоду и забывать, зачем открыл холодильник. А ты... Ты опять куда-нибудь спрячешь свои тапочки. И я буду ходить по дому и искать их. Ты свяжешь мне шарф, который окажется слишком длинным, но я всё равно буду его носить. Утром, проснувшись раньше тебя, первым делом прислушаюсь — ровно ли ты дышишь. Поправлю тебе одеяло. И подумаю, какое всё-таки счастье, что ты рядом. Она молчала. А потом вдруг сказала: — Знаешь... Раньше мне казалось, что самое страшное — постареть. — Нет, — ответил он. — Самое страшное — состариться без человека, о котором хочется заботиться. Настоящая любовь, наверное, начинается не тогда, когда дарят цветы. И даже не тогда, когда говорят: «Я тебя люблю». Она начинается в тот день, когда появляется желание поправить другому шарф. Подать лекарство. Найти потерявшиеся тапочки. Сто раз переспросить одно и то же — и ни разу не рассердиться. Когда любовь становится не праздником. А привычкой беречь друг друга. Наверное, именно о такой старости мечтает каждый. Не о той, где нет морщин. А о той, где есть рука, которую хочется держать до самого конца. 💬 А как вы думаете, в чём на самом деле проявляется настоящая любовь спустя много лет?

Ночь. Улица. Фонарь… Выходят после работы две немолодые продавщицы. Поговорили о том, о сем. Одна другой: - Ой, устала, как собака. Сейчас бы на чем угодно домой доехала, хоть на вертолете… Трамвая-то не дождешься уже… Другая ей в ответ с иронией: - Нет уж спасибо, я ТОЛЬКО сама… И поведала следующую историю: - Стою как-то на остановке... вечер, поздно уже, на улице ни души, трамвая как всегда нет и нет, сумки тяжеленные… Потом смотрю, вдалеке кто-то прыгает. Я напугалась, отошла вглубь остановки и вижу…парень на метле скачет, остановился напротив меня и спрашивает: - Чего, нет трамвая? Я стою, ни жива, ни мертва и говорю: - Нет пока, но придет скоро. А он: - Вряд ли ты его дождешься, время-то позднее, садись, подвезу тебя! Я ему с испугом: - Да что вы, спасибо, я сама как-нибудь… А он мне грубо: - Садись быстро, сказал, а то сейчас бензин закончится, я тебя сейчас с ветерком домчу… Я стою, ноги трясутся, озираюсь по сторонам, ни трамвая, ни людей….А парень-то крепкий был…Думаю, может больной какой из психушки сбежал. Сейчас как даст по башке метлой или еще чем, и вспоминай, как звали… Ну вот, взяла я свои котомки, ногу перекинула, и на метлу села в качестве «пассажира» . И поскакали мы с ним. А он мне и говорит: - Тетка, ты не просто так сиди, а покрикивай иногда: «Йехууууууууу, наконец-то я дождалась принца на вороном коне»…. Вот, скачем мы с ним, я ору периодически, а сердце замирает от страха, думаю, сейчас доскачем до дому, а дальше чего? Чего еще делать заставит, или прибьет вовсе, никто ведь не знает, что у него в голове… В общем проскакали мы с ним 3 остановки, молодежь нас на телефоны снимают, повзрослее люди, шарахаются в разные стороны… Прибыли к дому моему. Я слезла с метлы и в ужасе жду указаний. Он говорит мне: - Ну, благодари теперь, что бесплатно доехала))) Я ему: - Ой, спасибо, господин, что в целости и сохранности доставил. А сама боковым зрением посматриваю, чем бы огреть его, если что…. А он мне подмигивает: - Ну, пожалуйста! Может тебя до квартиры проводить? Я ему: - Да ладно, спасибо, я сама как-нибудь.. Он: - Ну как хочешь,- развернулся и поскакал прочь… Молнией добежала я до квартиры. Дверь захлопнула, сумки бросила, пот с лица смахнула, сижу на полу, в себя прихожу…. А тут дочь набросилась на меня, куда мол пропала, пешком что ли шла… - Да, - говорю, - бегом бежала! И поведала ей свое приключение. Настало утро, собираюсь я на работу. Вдруг звонок в дверь. Я с опаской смотрю в глазок, а там цветы. Я выдохнула, думаю, это дочке с утра пораньше ухажер букет притащил. Открываю дверь, а там… мужик тот стоит, с метлой и букетом. Я быстрее дверь закрывать, а он мне: - Извините-извините, это вам цветочки, и рассказывает. Играли они с друзьями в карты на желание, и проиграл он. Вот и придумали те эту историю с метлой, определили место и время встречи с какой-нибудь дамой, и чтоб она обязательно согласилась на метле прокатиться. Тут я и подвернулась. - Извините, - закончил он. - Сейчас я конечно со смехом вспоминаю ту историю, а сначала, недели 2 ходила и по сторонам озиралась, как бы ещё кто до дому не «подвёз»!)))

Однажды вечером к нам в гости пришёл друг. Он уже много лет живёт один. Сели ужинать. После ужина – дело было летом – я поставила перед каждым по плошке свежей малины. Друг машинально стал есть. Потом очнулся и удивился: - Малина... Сто лет не ел малину. Подумал и добавил: - Возможно, с детства. И стал есть дальше, но уже медленно, осознанно, прислушиваясь к эху давно забытого удовольствия. Меня это так кольнуло. Я тоже очень люблю малину. Но тоже вряд ли стала бы покупать её для себя, если бы не семья и дети. И если некому поставить тебе перед носом миску малины, возможно, ты до рождения детей так и не вспомнишь о её существовании. Я перевела взгляд на свою плошку. Детям я насыпала много, мужчинам тоже, а себе – так, несколько ягод. Что мешало положить всем поровну или детям меньше, потому что они меньше? А ещё этим летом я однажды заблудилась в лесу. Немного – ровно настолько, чтобы забрести в земляничник, где не ступала нога человека, и, ползая на коленях, обжираться этой земляникой с двух рук, пока она из ушей не полезла, потому что детей рядом не было, и ведёрка не было, и ничего не оставалось, кроме как есть её самой. Оказалось, что земляника – это тоже ужасно вкусно, особенно если тебе не надо нести каждую найденную ягодку детям, оставляя самые раздавленные или совсем зелёные – себе. Потому что всё лучшее – детям. А себе – по остаточному принципу. Нас с вами растили бабушки, которые прошли войну или застали её последствия, и родители, которые после работы бегали кругами по городу, чтобы купить курицу, и стояли в очередях по два часа, и заискивали перед знакомыми продавцами, и пёрли домой коробки с заказами перед праздниками, довольные до невозможности. Наши мамы и папы пережили реальный страх в 90-ые годы, запасали гречку и макароны, строили под кроватями пирамиды из консеровов, закатывали весь август в банки персики и кабачки и добывали – именно добывали – самую обычную еду, не говоря о приятных излишествах, типа бананов. А когда отпустили цены, действительно многие могли купить один апельсин на всю семью. Конечно, в таких условиях всё самое лучшее отдавали детям. Мы выросли с этой моделью в голове. Но когда установка «всё лучшее – детям» перестаёт быть жизненно необходимой, мне кажется, она становится вредной: ребёнок видит, что главный он и его желания, что взрослые сознательно зачем-то себя обделяют – ну, значит, так надо, маме с папой виднее. И дальше начинается: думают только о себе, обо мне никто не заботится, я для вас всегда, а вы для меня никогда... А чего о тебе заботиться, если ты сама всё время показываешь, что этого делать не надо? И кому ты нужна, если не нужна себе? И дело тут не только во фруктах. Кто с утра всех накормил и убегает на работу без завтрака? Кто пылесосит в субботу всю квартиру, пока остальные читают и занимаются своими делами? Кто почти никогда ничего не готовит для себя? Кто с завистью косится на своих детей во время уроков музыки, вместо того чтобы наконец начать заниматься самому? Кто тщательно следит за тем, чтобы дети вовремя ложились и правильно питались, достаточно двигались и много гуляли, а сам сто лет не был в спортзале и в парке, перехватывает что-то на бегу и заваливается в кровать в два часа ночи? Кто организует детям музей, выставку, мастер-класс и театр и при этом уже не помнит, когда он сам куда-то выходил? Кто, имея нормальные финансовые возможности, покупает детям красивые и дорогие вещи, а себе – подешевле и попроще? Я знаю, что и сейчас есть семьи, которые не могут себе позволить, например, яблок. И, получая что-то вкусное, редкое, дорогое, они отдают это детям. Но они вряд ли прочитают этот текст. Я пишу о тех и для тех, кто покупает яблок достаточно, чтобы накормить всю семью, но при этом сам, скорее всего, их даже не пробует. Я просто предлагаю иногда взять яблоко себе. Возможно, даже последнее. Ведь яблоки – это действительно очень вкусно. Почти так же, как малина.

Вoт пожилой мужчина, стоя у пекарни, звонит жене: — Аннушка, багет, или чиабату? Я не слышу ответа, но вижу, как расцветает нежностью враз помолодевшее лицо: — Да, да, да, родная… Зaбота — это любовь. Вoт молодой парень цивилизованно складывает в пакетик продукты жизнедеятельности своей собаки: — Это же ж ты наелась вчера, кулёма? — озабоченно спрашивает он, улыбаясь доверчивому носу любимицы, уткнувшемуся ему в джинсы… Отсутствие брезгливости — это любовь. Вот парень с девушкой возвращаются откуда-то по студёной набережной, согреваясь друг о друга. Согревать друг друга — это любовь. Вот таксист утешает по видеозвонку маленького сына: — Не плачь, мой родной! Я скоро приеду! Паровозик будем гонять! Утешать — это любовь. Вот водитель выгружает пирожные у киоска, разговаривая с немолодой женщиной-продавцом… А потом протягивает ей стакан кофе с пончиком из Мака: — Голодная ведь опять, — смущаясь, бормочет он, и добавляет, — встречу, как всегда… Накормить и встретить — это любовь. И она повсюду. Повсюду. Ты замечаешь её тогда, когда сам её испытываешь. Ты всегда замечаешь лишь то, на что способен. Именно поэтому так много тех, кто живёт в любви. И так много тех, кто говорит, что её не бывает. Дело в том, что есть в нас, а не в том, во что мы верим. Живите в любви! Она исцеляет.