ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА
Вспомнилась мне сегодня Катерина Матвеевна, наша учительница. Статная, строгая, с пучком седых волос. Её побаивались, но уважали. Жила она одна в домике с резными наличниками, утопавшем в цветах. Детей не было, замуж не выходила, хотя парни увивались. Деревенские шептались: сердце у неё накрахмаленное, холодное. Всю любовь вложила в Пушкина да в математику.
Но я-то знаю: самые тихие омуты — самые глубокие. И была у Катерины Матвеевны тайная, молчаливая любовь. И звали эту любовь — Митька Ромашкин.
Митька был первым сорванцом на селе. Отец пил, мать на ферме надрывалась. Рос как бурьян: то стекло разобьёт, то в чужой огород залезет. Вся деревня махнула рукой: «Пропащий». И только Катерина Матвеевна в нём что-то видела. Она незаметно совала ему в карман пирожок, оставляла после уроков и терпеливо объясняла задачки. Бабы судачили: «С ума сошла, привязалась к оболтусу».
А потом случилась беда. Митька сцепился с сыном председателя, тот разбил голову. Шуму было на всё Заречье. Собрали собрание в школе. Все гудят: «Наказать! Исключить!» Мать Митьки плачет, сам он бледный, губу закусил.
И тут встала Катерина Матвеевна. Тихая, строгая, в накрахмаленном воротничке. Сказала спокойно, но звенящим голосом: «Я беру Дмитрия на поруки. Виноваты мы все, кто отворачивался. Если он сделает неверный шаг — судите меня с ним». Это был крик души. Ей поверили.
С того дня Митька изменился. Дрова ей колол, воду носил, огород полол. А она просто была рядом. Лечила его душу. Он оттаял, стал лучше учиться. Уехал в город, выучился на инженера. Приезжал редко, но первым делом шёл к ней.
А потом Катерина Матвеевна слегла. Сердце. Она таяла как свеча. В один из дней попросила меня открыть шкаф и достать старую бархатную шкатулку. Внутри лежали фотография и маленький отполированный речной камешек.
На снимке — паренёк лет шестнадцати. Взъерошенный, с непокорным вихром. Вылитый Митька Ромашкин. «Это мой брат, — прошептала Катерина. — Ванечка. Младший. Мать рано ушла, я ему была за сестру и за мать. Только что-то работала в школе, строгая была до ужаса. Думала, дисциплина — главное. А ему воли хотелось. Я его муштровала, за каждую двойку отчитывала. Он замкнулся. А я гордая была: «Потом спасибо скажет». Не успел…
Ему было семнадцать. Подрался из-за девчонки, неудачно упал, ударился о камень. За одну минуту. Виноватых нет — несчастный случай. А я знаю, кто виноват. Я. Если бы я была ему не строгой учительницей, а сестрой… Я сама построила стену. И в тот день умерла вместе с ним. Осталась только оболочка.
А потом в мой класс пришёл этот мальчик — Митька. И я обомлела. Тот же взгляд, та же непокорность. Будто Ваня вернулся, будто жизнь дала второй шанс. И я поклялась: теперь буду любить не за что-то, а вопреки всему. Он не родня мне по крови, — тихо закончила она. — Он родня по боли. Моё искупление. Моя молчаливая любовь к тому, кого уже не вернуть».
Она попросила позвонить Мите. Он примчался, опустился на колени у кровати. А она погладила его по голове: «Хороший ты вырос, Дима…» Это были её последние слова. Она умерла у него на руках.
Вот и думай, милые мои. Можно ли любовью к одному человеку искупить вину перед другим? И спасая чужую душу — спасаем ли свою?
