Публикации канала «Книжная полка|Рассказы и истории»

Лера открыла окно. Постояла. И начала сдвигать коробки к стене — пока не выбрасывать, просто освободить угол под стеллаж. Она собирала его два часа, материлась шёпотом на корявую инструкцию, прищемила палец. Но когда стеллаж встал — белый, ровный, чужой в этой комнате с мятой, — Лера ощутила прилив такой правоты, что закружилась голова. Вот так должно быть. Светло. Функционально. По-человечески. Она поставила на полку лампу и фотографию — их с Серёжей, с моря. Фотографию свекрови с полки она убрала. В коробку «Серёжины». Аккуратно. Звонок раздался на пятый день. В полдесятого вечера. — Лера. — Голос Серёжи был странный. — Мама звонит. Она… она сбежала. — В смысле сбежала. — Уехала из санатория. Сама. Она уже в поезде. Будет утром. Лера сидела на кухне, перед ней остывал чай. Внутри сделалось пусто и звонко. — Через сколько дней, — спросила она ровно. — Что? — Сколько она там пробыла. Из двадцати одного. — Лер, какая разница. Два дня. Говорит, там клопы и кормят перловкой. Два дня. Из двадцати одного. Лера медленно встала и пошла в комнату — посмотреть на стеллаж, который теперь надо было разбирать. Белый, ровный. Она оперлась на него ладонью и поняла, что план рухнул не потому, что был плох. А потому что Тамара Петровна оказалась живучее плана. — Ладно, — сказала Лера в трубку. — Встречаем. И уже тогда, в полутёмной комнате, рядом с чужим стеллажом, она начала чувствовать, как обида разворачивается в ней — тёплая и удобная. Не она просчиталась. Это свекровь растоптала. Плюнула в душу. Сбежала из подарка. Тамара Петровна вошла в квартиру в начале десятого — серая, помятая, с дорожной сумкой и авоськой. От неё пахло поездом. Она остановилась в прихожей и обвела глазами стены, будто проверяя, всё ли на месте. — Доброе утро, — сказала Лера. И тут началось. — Это что такое! — Лера сама не заметила, как сорвалась с тихого тона на звенящий. — Тамара Петровна, вы понимаете, что вы сделали? Я вам путёвку! Я от сердца! А вы — через два дня?! — Там клопы, — устало сказала свекровь. — Клопы! — Лера всплеснула руками. — Серёжа, ты слышишь? Клопы ей! Я три месяца откладывала, я отпариватель себе не купила, а ей клопы помешали! Про три месяца и отпариватель вылетело само, и Лера на ходу удивилась, как складно. Половина уже была неправдой, но звучало так искренне, что сама почти заплакала. — Лерочка, — Тамара Петровна впервые назвала её уменьшительно, и в этом было что-то жуткое, тихое. — Ты так старалась меня сбагрить, что аж отпариватель не купила. Бедная. — Я заботилась о вашем здоровье! — Ты заботилась о моей комнате. Серёжа стоял в дверях кухни. Лера ждала, что он, как всегда, исчезнет — уставится в пол, промычит «ну хватит вам». Он и правда смотрел в пол. Но потом поднял глаза. Не на мать. На неё, на Леру. — Лер, — сказал он медленно. — А что у мамы в комнате стеллаж стоит? Тишина повисла нехорошая. Тамара Петровна, не разуваясь, прошла по коридору и толкнула дверь в свою комнату. Постояла на пороге. Лера видела её спину — прямую, неподвижную. Видела через её плечо белый стеллаж, лампу, фотографию с моря. И отсутствие своей фотографии на полке. Свекровь обернулась. Лицо у неё было не злое. Усталое. — Вон, значит, как, — сказала она тихо. — Я ещё в поезде трясусь, а тут уже всё переставлено. — Я просто прибралась, — голос у Леры предательски пополз вверх. — Я хотела как лучше! Чтобы вам, когда вернётесь, было… — Куда я вернусь, Лера? — перебила Тамара Петровна. — Ты мне уже стеллаж на фикусы поставила. Серёжа подошёл к матери. Встал рядом с ней — впервые за полгода Лера увидела их по одну сторону, а себя — по другую. — Лер, — сказал он. — Зачем ты фото убрала? И вот тут Лера поняла, что проиграла эту сцену. Не из-за стеллажа. Из-за фотографии. Стеллаж ещё можно было объяснить заботой. Убранное фото — нельзя.

— Мам, ну Лера же старалась, — выдавил он. «Старалась». Лера мысленно поставила это слово себе в зачёт. Старалась — это да. Никто не понимает, как она старалась. Дело было не в суставах. Дело было в одиннадцати метрах. Свекровь въехала к ним полгода назад — «на месяцок, пока ремонт у себя». Месяцок растянулся, ремонт замер на стадии «сняли обои», деньги ушли на что-то неназываемое, и теперь дальняя комната в их двушке жила по законам Тамары Петровны. Там стояли её фикусы, её коробки, её запах валокордина и сушёной мяты. Лера каждое утро проходила мимо закрытой двери и чувствовала, как одиннадцать квадратных метров их собственной квартиры медленно становятся не их. А ведь Лера всё рассчитала. Санаторий — двадцать один день. Двадцать один день — это срок. За это время комнату можно проветрить, отмыть, перекрасить. И — Лера уже знала это твёрдо — обратно фикусы туда не вернутся. Не по-злому. Просто всему своё место. А место Тамары Петровны — в её собственной квартире, где обои. — Тамара Петровна, — Лера всё-таки села напротив, сложила руки. — Я понимаю, что грязи звучит несовременно. Но врачи говорят… — Какие врачи! — свекровь хлопнула ладонью по столу, и чашка подпрыгнула. — Ты мне врачей не шей! Ты меня сплавить хочешь, я что, слепая? В точку. Лера на секунду опешила — будто её поймали с рукой в чужом кармане. Но только на секунду. — Как вам не стыдно такое говорить, — сказала она тихо, и обида в голосе была почти настоящая. — Я для вас. От сердца отрываю. И ведь правда отрывала. Путёвка стоила одиннадцать тысяч — Лера до сих пор морщилась, вспоминая эту цифру. За эти деньги можно было наконец новый отпариватель. Но она выбрала здоровье свекрови. Кто после этого эгоистка? — Серёжа, — Тамара Петровна поднялась. — Я подумаю. «Подумаю» в её устах означало «поеду, чтобы не быть виноватой». Лера это знала. На том и держался весь план. Свекровь ушла к себе, прикрыв дверь. За дверью зашуршало, закапало в стакан — валокордин. Серёжа выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Лер, может, не надо? — сказал он. — Ну живёт и живёт. — Серёж. — Лера взяла его за руку, переплела пальцы. Это всегда работало. — Я о ней забочусь. О её здоровье. А заодно — о нас. Мы с тобой полгода спим в шесть утра под её радио «Маяк». Ты сам говорил. — Я не говорил. — Ты думал. Я видела. Он не нашёл, что ответить. Лера умела договаривать за него то, что ему было удобнее не произносить вслух. В тот же вечер, когда Серёжа уснул, Лера открыла маркетплейс. Она не планировала. Само получилось. Просто посмотреть, сколько стоят нормальные стеллажи — вместо свекровкиных коробок. Стеллаж лёг в корзину. К стеллажу — пробковая доска, она давно хотела рабочий уголок. К доске — лампа на струбцине, тёплый свет, три тысячи двести, со скидкой две девятьсот. Палец сам тянулся. «Это не я выселяю, — думала Лера, листая шторы цвета пыльной розы. — Это она оздоравливается. Я просто готовлю пространство к её возвращению. Чистое, светлое». Возвращаться, по плану, было некуда. Но формулировка грела. К полуночи в корзине лежало на четырнадцать тысяч. Лера убрала шторы — рано. Стеллаж и лампу оставила. Нажала «оформить» и почувствовала почти физическое облегчение, будто комната уже стала её. Через три дня Тамара Петровна уехала. Серёжа отвёз её на вокзал, вернулся притихший. — Плакала? — спросила Лера. — Молчала. Это хуже. — Ничего. Грязи, режим, подышит сосной. Спасибо потом скажет. Лера верила в это секунд на сорок. Потом перестала, но вслух уже не отказывалась. Стеллаж приехал на второй день. Лера дождалась, пока Серёжа уйдёт на работу, и вошла в комнату свекрови как на чужую территорию — на цыпочках. Фикусы. Коробки, подписанные круглым почерком: «зима», «лекарства», «Серёжины». Стопка вязаных салфеток. Пахло мятой и чем-то стариковским, неуловимым.

Вернуться в канал:https://max.ru/club226765272

– У вас слезы на глазах, – отметила я. – Это от лука. – Вы не ели лук. – Это от счастья… *** Жалобы писать я перестала. И больше не оставляла дверь открытой, когда спускалась вниз. Через три месяца он меня поцеловал. Возле мусоропровода. Неловко, в щеку. Пес сидел рядом и не вмешивался. – Я не люблю собак, – зачем-то сказала я. – А меня? – Вас – тем более. – А Рекса? – Рекса – возможно… – Тогда с него и начнем... *** Я начала. Водила пса на прогулки, когда сосед задерживался на работе. Мы ходили в парк, он нюхал кусты, я сидела на лавочке и читала книгу. Люди оборачивались. Наверное, думали: «Бедная женщина, собаку выгуливает». А я не была бедной. Я была довольной. Впервые за много лет. Сосед – его звали Виктор – сделал мне предложение через полгода. На кухне. Под пироги с вишней. – Лена, выходи за меня. – Зачем? – Чтобы Рекс не скучал. – А вы? – Я привык к вам. Тоже. – Это не любовь. – А что такое любовь? Я любил жену. Она умерла. Я не хочу любить так же – это больно. Я хочу жить спокойно. С вами. И с Рексом. – А я? – А вы хотите умереть в одиночестве? Я не хотела. Я боялась этого сильнее, чем собак. Мы расписались через месяц. Свидетелем был Рекс. В галстуке – я купила ему специальный, на липучке. Он терпел, не срывал. Наверное, понимал: хозяйке нужен праздник. На свадьбе не было никого. Дочь прислала смс: «Мама, ты с ума сошла». Бывший муж позвонил, сказал: – Ленка, ты дура, но счастливая. Я согласилась. Я была счастливой. Впервые за много лет. Теперь мы живем втроем. Я, Виктор и Рекс. Он по-прежнему лает в семь утра. По-прежнему измазывает мою машину слюнями. Но я не злюсь. Я выхожу, глажу его за ухом и говорю: «Спасибо, что выбрал меня». А он виляет хвостом. И мне кажется, что он улыбается. Виктор говорит: ‒ Ты изменилась. А я говорю: ‒ Просто я перестала бояться собак. ‒ А меня? Я молчу. Потому что бояться перестала, а говорить ‒ еще не научилась. Но Рекс смотрит на меня своими умными глазами и кивает. Ему нравится мой ответ. Вот и вся история. О том, как я ненавидела собак и вышла замуж за собачника. Точнее – за того, кто научил меня, что любовь бывает разная. Не только бабочки в животе. Но и мокрый нос в ладони… Автор: Сушкины истории

– Я держу. Он сам вырывается. Но он добрый. – Добрый?! Он похож на динозавра! Сосед вздыхал и вешал трубку. Так продолжалось полгода. Я писала жалобы в управляющую компанию, полицию, даже в ветеринарную клинику – вдруг пес бешеный? Но он был здоров. И да: он был добрым. Пес просто любил жизнь. А я не любила ничего… *** В тот год у меня развалился брак. Муж, с которым мы прожили пятнадцать лет, заявил: – Я устал, Лена. Ты злая. Чересчур. Я ответила: – А ты – чересчур слабый. Он собрал чемодан и ушел к молодой коллеге. Дочь училась в другом городе, приезжала раз в месяц, отбывала повинность и уезжала. Родители умерли. Друзья рассосались – кому нужна злая тетка с хронической мигренью? Я осталась одна. С ненавистью к собакам. И к соседу. И ко всему миру. Однажды, возвращаясь с работы, я увидела соседа на лавочке. Он сидел, опустив голову, и сжимал в руках поводок. – Пес сдох? – спросила я с надеждой. – Убежал. – Он поднял на меня красные глаза. – Я выпустил его на пять минут, а он... он никогда не убегал. Что-то случилось. – Поздравляю. Вы теперь свободны. – А вы всегда такая? – Какая? – Безразличная. – Благодаря вашему псу – всегда. Он ничего не ответил. Встал и пошел искать своего монстра. Я поднялась в квартиру, села у окна и смотрела, как он бродит по двору, зовет свое чудовище, свистит. Пес не возвращался. Через три дня его нашла я. Он лежал в подвале. Грязный, голодный, с больной лапой. Увидел меня – заскулил. Не зарычал, не оскалился. Щаскулил, как щенок. – Ну чего ты? – сказала я псу. Не реви… Он вильнул хвостом. Один раз. Медленно. Как будто спрашивал разрешения. Я позвонила соседу. – Ваш пес в подвале. Лапа сломана, я думаю. Приходите. Он прибежал через минуту. Упал на колени перед псом, обнял, заплакал. Я стояла и смотрела. Было неловко. – Спасибо, – сказал он. – Вы спасли его. – Я всего лишь позвонила. – А могли не позвонить. Я промолчала. Потому что он был прав. *** Через неделю пес уже лаял у меня под окнами. Гипс ему совершенно не мешал. А потом сосед написал мне записку и сунул под дверь: «Мы с Рексом приглашаем вас на чай. В знак благодарности. Без обид». Я хотела выбросить записку. Но пойти было некуда. Дочь не звонила, работа бесила, в холодильнике – кефир третьей свежести. Я надела свитер без дыр, причесалась и спустилась этажом ниже. Квартира соседа была маленькой, чистой, пахло пирогами и собакой. Пес лежал на подстилке, лениво вилял хвостом. Увидел меня – неуклюже поднялся: гипс мешал. – Лежать, Рекс, – скомандовал сосед. – Она своя. – Я не своя, – бросила я. – Придется стать. Мы пили чай с вишневым вареньем. Он рассказал, что работает на заводе, что жена умерла пять лет назад от рака, сын живет в Германии, приезжает раз в год. Рекса они завели вместе, за месяц до ее ухода. – Он – ее последний подарок, – сказал сосед. – Она знала, что я останусь один. И оставила мне пса. Чтобы было кого любить. Я смотрела на Рекса. Он смотрел на меня. В его глазах не было зла. Было что-то другое. Понимание. Или усталость. Или просто голод. Не знаю. Чай мы пили три часа. Сосед рассказал, как познакомился с женой – в очереди за сахаром, в девяностые. Как стояли по четыре часа, а она читала ему вслух Бродского. Как потом растили сына, строили дачу, лечили рак и не вылечили. – А вы? – спросил он. – А что я? Муж ушел, дочь не звонит, работу – терпеть не могу. – Это не жизнь. – Это моя жизнь. Он посмотрел на меня. Долго. Я отвела глаза. Пес вздохнул и уткнулся в мою ладонь. Я не отдернула руку. Шерсть была мягкой. Теплой. – Он вас выбрал, – сказал сосед. – Выбирают собак, а не людей. – Это вы так думаете. На следующий день пес снова измазал мою машину. Я не орала. Взяла тряпку, вытерла сама. Вечером купила в магазине кость – огромную, с мясом. Позвонила в домофон: – У меня есть кость. Ваш монстр осилит? – Осилит. Заходите. Мы снова пили чай. Рекс грыз кость. Я гладила его за ухом. Он закрывал глаза от удовольствия. Сосед смотрел на нас и улыбался.

Вернуться в канал:https://max.ru/club226765272

Поставила на стол в коробке, открыла крышку. Белый, красивый, розочки по краю — именно такой, как она хотела. И сразу увидела. С правой стороны, там, где шёл ряд розочек, — три были срезаны. Точнее, не срезаны — сняты пальцем, неаккуратно, с ямками в креме. Пальцевые следы были хорошо видны на белом боку торта. Людмила подняла глаза. Младший мальчик смотрел на неё без всякого выражения. Облизывал палец. — Зина, — сказала Людмила — и голос у неё, кажется, был спокойный, хотя внутри что-то сжалось. — Зина, смотри. Зинаида Петровна обернулась. Посмотрела на торт. На внука. Снова на торт. — Ну дети же, — сказала она. — Они сладкое любят, что поделаешь. — И повернулась обратно к Серёже, который рассказывал что-то про соседнее садовое товарищество. Люда смотрела на неё. Ни извинения. Ни смущения. Ни — «ой, Лёша, ну что ж ты, извинись перед тётей Людой». Ничего. Просто — «дети, сладкое любят» — и всё. Виктор, сидевший рядом, тихо накрыл руку жены своей ладонью. Она почувствовала это и немного выдохнула. Торт разрезали, подали чай. Мальчики съели по куску, потом пошли гулять по участку. Было слышно, как они что-то делают в саду — кажется, лазили по яблоне, но Людмила решила не смотреть. *** Зинаида Петровна ушла в начале девятого — тепло попрощалась, обняла Людмилу, сказала: — Спасибо тебе, Люда, хорошо посидели. Давно так не отдыхала. Внуки, говорите спасибо. Мальчики сказали «спасибо» одновременно, негромко, глядя в сторону. Калитка закрылась. Людмила вернулась на веранду и посмотрела на стол. Форель — ноль. Икра — одна икорница пустая, вторую она успела спрятать. Фаршированные яйца — три штуки из двенадцати. Сырокопчёная колбаса из нарезки — исчезла вся. Торт стоял с ободранным боком. Нина подошла и молча обняла её за плечо. — Людочка, — сказала она. — Всё равно было вкусно и хорошо. — Да, — согласилась Людмила. Гости разошлись отдыхать к десяти. Виктор помогал убирать — собирал тарелки, выносил пустые бутылки. — Надо было сказать, чтобы шли домой, — произнёс он, не глядя на жену. — Надо было, — согласилась Людмила. Она домыла посуду, вытерла стол, собрала скатерть. На кухне в холодильнике стояла та самая вторая икорница — нетронутая, спасённая. Людмила достала её, посмотрела и убрала обратно. Подаст её на завтрак к блинам. Захотелось вдруг плакать — не от обиды даже, а от какого-то усталого недоумения. Она готовила три дня. Везла торт на коленях. Засаливала рыбу, раскладывала её с лимоном — красиво, как в ресторане. И всё это исчезло за пятнадцать минут, было съедено двумя молчаливыми мальчиками, пока их бабушка говорила про тлю и про газ. *** На следующий день, когда гости уже уехали, Зинаида Петровна снова зашла — просто так, поболтать, как заходила всё лето. Села на крыльце, начала рассказывать про внуков: старший хорошо учится, младший пошёл в секцию плавания. Про вчерашнее — ни слова. Совсем. Как будто ничего не было — ни форели, ни торта, ни розочек, оторванных руками. Людмила сидела напротив и слушала. Она смотрела на Зинаиду Петровну — на её открытое, добродушное лицо, на то, как та щурится на солнце — и думала, что та искренне не понимает. Не притворяется, не избегает темы намеренно. Просто не понимает, что было что-то не так. Пришли, поели, хорошо провели время — что за повод извиняться? Для Зинаиды Петровны это был нормальный вечер. И это, пожалуй, было самым странным из всего. — Как внуки, говоришь, уезжают? — спросила Люда. — В воскресенье, — сказала Зинаида Петровна. — Жалко, хорошие мальчишки. — Хорошие, — согласилась Людмила. Она смотрела на соседку и думала, что злиться, в общем-то, не на что. Зинаида Петровна такой человек. Она всегда была такой. Просто надо было знать это раньше. И калитку — держать закрытой. Автор: Женский журнал Cook-s

Торт заказала в городе — белый, с цветами из крема, с розочками по краю. Везла в коробке на коленях, как что-то хрупкое и важное. Гости приехали к четырём: дочь Ира с мужем Костей, подруга Валя с мужем, ещё одна пара — Серёжа и Нина, с которыми дружили лет двадцать. Итого восемь человек, стол на веранде был накрыт с запасом, всего хватит и ещё останется — была уверена Людмила. В половине пятого со стороны забора послышался голос. *** Зинаида Петровна жила через два участка — дачи здесь стояли плотно, заборы низкие, всё слышно. Соседка была женщиной общительной, из тех, кто считает, что зайти без приглашения — это и есть настоящее добрососедство. — Люда! Люда, ты там? — Голос у неё был такой, что перекрывал и музыку, и разговоры. Людмила вышла с веранды. Зинаида Петровна стояла у калитки — в цветастом халате, с двумя мальчиками. Один постарше, лет десяти, другой помладше, лет восемь. — Людочка, поздравляю тебя, золотая моя! — Зинаида Петровна раскинула руки. — Шестьдесят лет — это же событие! Внуки у меня сегодня, некуда деть, ты уж извини. Мы на минуточку, просто поздравить. Людмила открыла калитку. Что ещё сделаешь — гости на веранде всё слышат, неловко говорить «не заходите». Праздник всё-таки. — Заходите, — сказала она. — Присаживайтесь. Мальчики зашли первыми — молча, без «здрасьте», сразу оглядываясь по сторонам с тем особым детским взглядом, которым осматривают новое место в поисках чего-нибудь интересного. Стол они нашли быстро. *** Зинаида Петровна поздравила Людмилу — тепло, с объятиями, с каким-то свёртком в пакете, — села на свободный стул, приняла бокал, включилась в разговор. Через три минуты она уже рассказывала что-то Вале про огурцы и про то, что в этом году тля — просто катастрофа. Мальчики сели к столу. Людмила несла с кухни горячее и краем глаза видела, как старший тянется к блюду с форелью. Взял один кусок. Потом второй. Положил на тарелку, подумал, взял третий. Она сказала себе: дети, ничего страшного. Принесла горячее, поставила, вернулась за хлебом. Когда вышла снова, блюдо с форелью было наполовину пустым. Оба мальчика ели сосредоточенно и молча. Зинаида Петровна сказала, не глядя в их сторону: — Ну хватит, хватит, мальчики. Мальчики не отреагировали никак. Продолжали есть. Людмила поставила блюдо с отварной картошкой, хлеб, снова вышла — на этот раз за кетчупом. Вернулась через четыре минуты. Форель закончилась. Блюдо стояло пустое, с несколькими кольцами лимона и следами от пальцев на краю. Младший мальчик в этот момент накладывал себе икру ложечкой из икорницы прямо себе в тарелку — деловито, как будто так и надо. — Подожди, — сказала Людмила. Мальчик посмотрел на неё. — Это икра, она солёная, — сказала Людмила первое, что пришло в голову. — Я знаю, — сказал мальчик и снова зачерпнул ложкой. Людмила вернулась на кухню и постояла там минуту. Виктор зашёл следом — за вилкой. — Ты чего? — спросил он тихо. — Ничего, — сказала она. — Люд. — Они нашу икру ложками едят. Виктор посмотрел в сторону веранды. Потом на жену. — Скажи Зине. — Неловко. — Люда, это твой день рождения. — Я знаю, — сказала она. — Иди, я сейчас. Она взяла поднос и вышла. Икры в одной икорнице оставалось примерно треть. Вторая была нетронута — Людмила незаметно переставила её на дальний край стола, ближе к Виктору. Фаршированные яйца почти все исчезли — осталось три штуки из двенадцати. Зинаида Петровна говорила с Серёжей про цены на газ. Внуки ели. Нина — подруга, добрая женщина — поймала Людин взгляд и чуть повела бровью: мол, видишь? Людмила чуть пожала плечом в ответ. Старший мальчик тем временем добрался до нарезки. Выбирал куски внимательно — брал только сырокопчёную колбасу, остальное откладывал обратно. Тронутые куски ложились обратно на общее блюдо. Людмила убрала нарезку на кухню — под предлогом, что принесёт свежую тарелку. *** Торт она вынесла в семь вечера — когда, казалось, самое страшное уже позади.