— Мам, ну Лера же старалась, — выдавил он.
«Старалась». Лера мысленно поставила это слово себе в зачёт. Старалась — это да. Никто не понимает, как она старалась.
Дело было не в суставах. Дело было в одиннадцати метрах.
Свекровь въехала к ним полгода назад — «на месяцок, пока ремонт у себя». Месяцок растянулся, ремонт замер на стадии «сняли обои», деньги ушли на что-то неназываемое, и теперь дальняя комната в их двушке жила по законам Тамары Петровны. Там стояли её фикусы, её коробки, её запах валокордина и сушёной мяты. Лера каждое утро проходила мимо закрытой двери и чувствовала, как одиннадцать квадратных метров их собственной квартиры медленно становятся не их.
А ведь Лера всё рассчитала. Санаторий — двадцать один день. Двадцать один день — это срок. За это время комнату можно проветрить, отмыть, перекрасить. И — Лера уже знала это твёрдо — обратно фикусы туда не вернутся. Не по-злому. Просто всему своё место. А место Тамары Петровны — в её собственной квартире, где обои.
— Тамара Петровна, — Лера всё-таки села напротив, сложила руки. — Я понимаю, что грязи звучит несовременно. Но врачи говорят…
— Какие врачи! — свекровь хлопнула ладонью по столу, и чашка подпрыгнула. — Ты мне врачей не шей! Ты меня сплавить хочешь, я что, слепая?
В точку. Лера на секунду опешила — будто её поймали с рукой в чужом кармане. Но только на секунду.
— Как вам не стыдно такое говорить, — сказала она тихо, и обида в голосе была почти настоящая. — Я для вас. От сердца отрываю.
И ведь правда отрывала. Путёвка стоила одиннадцать тысяч — Лера до сих пор морщилась, вспоминая эту цифру. За эти деньги можно было наконец новый отпариватель. Но она выбрала здоровье свекрови. Кто после этого эгоистка?
— Серёжа, — Тамара Петровна поднялась. — Я подумаю.
«Подумаю» в её устах означало «поеду, чтобы не быть виноватой». Лера это знала. На том и держался весь план.
Свекровь ушла к себе, прикрыв дверь. За дверью зашуршало, закапало в стакан — валокордин. Серёжа выдохнул так, будто всё это время не дышал.
— Лер, может, не надо? — сказал он. — Ну живёт и живёт.
— Серёж. — Лера взяла его за руку, переплела пальцы. Это всегда работало. — Я о ней забочусь. О её здоровье. А заодно — о нас. Мы с тобой полгода спим в шесть утра под её радио «Маяк». Ты сам говорил.
— Я не говорил.
— Ты думал. Я видела.
Он не нашёл, что ответить. Лера умела договаривать за него то, что ему было удобнее не произносить вслух.
В тот же вечер, когда Серёжа уснул, Лера открыла маркетплейс.
Она не планировала. Само получилось. Просто посмотреть, сколько стоят нормальные стеллажи — вместо свекровкиных коробок. Стеллаж лёг в корзину. К стеллажу — пробковая доска, она давно хотела рабочий уголок. К доске — лампа на струбцине, тёплый свет, три тысячи двести, со скидкой две девятьсот. Палец сам тянулся.
«Это не я выселяю, — думала Лера, листая шторы цвета пыльной розы. — Это она оздоравливается. Я просто готовлю пространство к её возвращению. Чистое, светлое».
Возвращаться, по плану, было некуда. Но формулировка грела.
К полуночи в корзине лежало на четырнадцать тысяч. Лера убрала шторы — рано. Стеллаж и лампу оставила. Нажала «оформить» и почувствовала почти физическое облегчение, будто комната уже стала её.
Через три дня Тамара Петровна уехала. Серёжа отвёз её на вокзал, вернулся притихший.
— Плакала? — спросила Лера.
— Молчала. Это хуже.
— Ничего. Грязи, режим, подышит сосной. Спасибо потом скажет.
Лера верила в это секунд на сорок. Потом перестала, но вслух уже не отказывалась.
Стеллаж приехал на второй день. Лера дождалась, пока Серёжа уйдёт на работу, и вошла в комнату свекрови как на чужую территорию — на цыпочках. Фикусы. Коробки, подписанные круглым почерком: «зима», «лекарства», «Серёжины». Стопка вязаных салфеток. Пахло мятой и чем-то стариковским, неуловимым.
