Лера открыла окно. Постояла. И начала сдвигать коробки к стене — пока не выбрасывать, просто освободить угол под стеллаж. Она собирала его два часа, материлась шёпотом на корявую инструкцию, прищемила палец. Но когда стеллаж встал — белый, ровный, чужой в этой комнате с мятой, — Лера ощутила прилив такой правоты, что закружилась голова.
Вот так должно быть. Светло. Функционально. По-человечески.
Она поставила на полку лампу и фотографию — их с Серёжей, с моря. Фотографию свекрови с полки она убрала. В коробку «Серёжины». Аккуратно.
Звонок раздался на пятый день. В полдесятого вечера.
— Лера. — Голос Серёжи был странный. — Мама звонит. Она… она сбежала.
— В смысле сбежала.
— Уехала из санатория. Сама. Она уже в поезде. Будет утром.
Лера сидела на кухне, перед ней остывал чай. Внутри сделалось пусто и звонко.
— Через сколько дней, — спросила она ровно.
— Что?
— Сколько она там пробыла. Из двадцати одного.
— Лер, какая разница. Два дня. Говорит, там клопы и кормят перловкой.
Два дня. Из двадцати одного. Лера медленно встала и пошла в комнату — посмотреть на стеллаж, который теперь надо было разбирать. Белый, ровный. Она оперлась на него ладонью и поняла, что план рухнул не потому, что был плох. А потому что Тамара Петровна оказалась живучее плана.
— Ладно, — сказала Лера в трубку. — Встречаем.
И уже тогда, в полутёмной комнате, рядом с чужим стеллажом, она начала чувствовать, как обида разворачивается в ней — тёплая и удобная. Не она просчиталась. Это свекровь растоптала. Плюнула в душу. Сбежала из подарка.
Тамара Петровна вошла в квартиру в начале десятого — серая, помятая, с дорожной сумкой и авоськой. От неё пахло поездом. Она остановилась в прихожей и обвела глазами стены, будто проверяя, всё ли на месте.
— Доброе утро, — сказала Лера.
И тут началось.
— Это что такое! — Лера сама не заметила, как сорвалась с тихого тона на звенящий. — Тамара Петровна, вы понимаете, что вы сделали? Я вам путёвку! Я от сердца! А вы — через два дня?!
— Там клопы, — устало сказала свекровь.
— Клопы! — Лера всплеснула руками. — Серёжа, ты слышишь? Клопы ей! Я три месяца откладывала, я отпариватель себе не купила, а ей клопы помешали!
Про три месяца и отпариватель вылетело само, и Лера на ходу удивилась, как складно. Половина уже была неправдой, но звучало так искренне, что сама почти заплакала.
— Лерочка, — Тамара Петровна впервые назвала её уменьшительно, и в этом было что-то жуткое, тихое. — Ты так старалась меня сбагрить, что аж отпариватель не купила. Бедная.
— Я заботилась о вашем здоровье!
— Ты заботилась о моей комнате.
Серёжа стоял в дверях кухни. Лера ждала, что он, как всегда, исчезнет — уставится в пол, промычит «ну хватит вам». Он и правда смотрел в пол. Но потом поднял глаза. Не на мать. На неё, на Леру.
— Лер, — сказал он медленно. — А что у мамы в комнате стеллаж стоит?
Тишина повисла нехорошая.
Тамара Петровна, не разуваясь, прошла по коридору и толкнула дверь в свою комнату. Постояла на пороге. Лера видела её спину — прямую, неподвижную. Видела через её плечо белый стеллаж, лампу, фотографию с моря. И отсутствие своей фотографии на полке.
Свекровь обернулась. Лицо у неё было не злое. Усталое.
— Вон, значит, как, — сказала она тихо. — Я ещё в поезде трясусь, а тут уже всё переставлено.
— Я просто прибралась, — голос у Леры предательски пополз вверх. — Я хотела как лучше! Чтобы вам, когда вернётесь, было…
— Куда я вернусь, Лера? — перебила Тамара Петровна. — Ты мне уже стеллаж на фикусы поставила.
Серёжа подошёл к матери. Встал рядом с ней — впервые за полгода Лера увидела их по одну сторону, а себя — по другую.
— Лер, — сказал он. — Зачем ты фото убрала?
И вот тут Лера поняла, что проиграла эту сцену. Не из-за стеллажа. Из-за фотографии. Стеллаж ещё можно было объяснить заботой. Убранное фото — нельзя.
