Поставила на стол в коробке, открыла крышку. Белый, красивый, розочки по краю — именно такой, как она хотела.
И сразу увидела.
С правой стороны, там, где шёл ряд розочек, — три были срезаны. Точнее, не срезаны — сняты пальцем, неаккуратно, с ямками в креме. Пальцевые следы были хорошо видны на белом боку торта.
Людмила подняла глаза.
Младший мальчик смотрел на неё без всякого выражения. Облизывал палец.
— Зина, — сказала Людмила — и голос у неё, кажется, был спокойный, хотя внутри что-то сжалось. — Зина, смотри.
Зинаида Петровна обернулась. Посмотрела на торт. На внука. Снова на торт.
— Ну дети же, — сказала она. — Они сладкое любят, что поделаешь. — И повернулась обратно к Серёже, который рассказывал что-то про соседнее садовое товарищество.
Люда смотрела на неё.
Ни извинения. Ни смущения. Ни — «ой, Лёша, ну что ж ты, извинись перед тётей Людой». Ничего. Просто — «дети, сладкое любят» — и всё.
Виктор, сидевший рядом, тихо накрыл руку жены своей ладонью. Она почувствовала это и немного выдохнула.
Торт разрезали, подали чай. Мальчики съели по куску, потом пошли гулять по участку. Было слышно, как они что-то делают в саду — кажется, лазили по яблоне, но Людмила решила не смотреть.
***
Зинаида Петровна ушла в начале девятого — тепло попрощалась, обняла Людмилу, сказала:
— Спасибо тебе, Люда, хорошо посидели. Давно так не отдыхала. Внуки, говорите спасибо.
Мальчики сказали «спасибо» одновременно, негромко, глядя в сторону.
Калитка закрылась.
Людмила вернулась на веранду и посмотрела на стол.
Форель — ноль. Икра — одна икорница пустая, вторую она успела спрятать. Фаршированные яйца — три штуки из двенадцати. Сырокопчёная колбаса из нарезки — исчезла вся. Торт стоял с ободранным боком.
Нина подошла и молча обняла её за плечо.
— Людочка, — сказала она. — Всё равно было вкусно и хорошо.
— Да, — согласилась Людмила.
Гости разошлись отдыхать к десяти. Виктор помогал убирать — собирал тарелки, выносил пустые бутылки.
— Надо было сказать, чтобы шли домой, — произнёс он, не глядя на жену.
— Надо было, — согласилась Людмила.
Она домыла посуду, вытерла стол, собрала скатерть. На кухне в холодильнике стояла та самая вторая икорница — нетронутая, спасённая. Людмила достала её, посмотрела и убрала обратно. Подаст её на завтрак к блинам.
Захотелось вдруг плакать — не от обиды даже, а от какого-то усталого недоумения. Она готовила три дня. Везла торт на коленях. Засаливала рыбу, раскладывала её с лимоном — красиво, как в ресторане. И всё это исчезло за пятнадцать минут, было съедено двумя молчаливыми мальчиками, пока их бабушка говорила про тлю и про газ.
***
На следующий день, когда гости уже уехали, Зинаида Петровна снова зашла — просто так, поболтать, как заходила всё лето. Села на крыльце, начала рассказывать про внуков: старший хорошо учится, младший пошёл в секцию плавания.
Про вчерашнее — ни слова. Совсем. Как будто ничего не было — ни форели, ни торта, ни розочек, оторванных руками.
Людмила сидела напротив и слушала.
Она смотрела на Зинаиду Петровну — на её открытое, добродушное лицо, на то, как та щурится на солнце — и думала, что та искренне не понимает. Не притворяется, не избегает темы намеренно. Просто не понимает, что было что-то не так. Пришли, поели, хорошо провели время — что за повод извиняться?
Для Зинаиды Петровны это был нормальный вечер.
И это, пожалуй, было самым странным из всего.
— Как внуки, говоришь, уезжают? — спросила Люда.
— В воскресенье, — сказала Зинаида Петровна. — Жалко, хорошие мальчишки.
— Хорошие, — согласилась Людмила.
Она смотрела на соседку и думала, что злиться, в общем-то, не на что. Зинаида Петровна такой человек. Она всегда была такой.
Просто надо было знать это раньше.
И калитку — держать закрытой.
Автор: Женский журнал Cook-s
