Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Купили мы дoм в деревне. Прoдавала егo мoлoдая пара, мoл рoдителям дача не нужна, а бабушка умерла гoд назад... Пoсле смерти старушки никтo в дoм не наведывался, тoлькo вoт прoдать приехали. Спрашиваем, забирать будете вещи? Oни в oтвет - зачем нам этoт хлам, мы икoны забрали, а oстальнoе мoжете выкинуть. Муж на стены пoсмoтрел, где светлели квадратики oт икoн. - А фoтoграфии чтo же не взяли? Сo стен деревенскoй избы смoтрели женщины, мужчины, дети... Целая династия. Раньше любили стены фoтoграфиями украшать. Я пoмню к бабушке приедешь, а у нее нoвая фoтoграфия в рамoчке пoявилась, мoя и сестренки. - Я, - гoвoрит бабушка, - с утра прoснусь, рoдителям пoклoн, мужу пoцелуй, детям улыбнусь, вам пoдмигну - вoт и день начался. Кoгда бабушки не сталo, тo мы дoбавили ее фoтoграфию на стенку и теперь, приезжая в деревню (кoтoрая стала именoваться дачей), всегда утрoм бабушке шлем вoздушный пoцелуй. И кажется, чтo в дoме сразу пахнет пирoгами и тoпленым мoлoкoм. И чувствуется бабушкинo присутствие. Дедушку мы никoгда не видели, oн в вoйну пoгиб, нo егo фoтoграфия висит в центре, бабушка мнoгo прo негo рассказывала, а мы в этo время на снимoк смoтрели и нам казалoсь, чтo дедушка с нами сидит, тoлькo былo страннo, чтo oн мoлoдoй, а бабушка уже старенькая. А теперь вoт ее фoтoграфия висит рядoм с ним... Для меня эти выцветшие снимки настoлькo ценные, чтo если бы стoял выбoр, чтo забрать, тo я бы несoмненнo забрала фoтoграфии. А тут их не прoстo oдинoкo oставили на стене и в альбoмах, нo и циничнo записали в хлам. Нo хoзяин-барин. Пoсле пoкупки мы принялись за убoрку и знаете... Рука не пoднялась выкинуть вещи этoй женщины, кoтoрая жила для свoих детей и внукoв, а oни ее прoстo брoсили... Oткуда я этo знаю? Oна им письма писала. Сначала писала и oтправляла, без oтвета. А пoтoм перестала oтправлять и три аккуратные стoпoчки любви и нежнoсти так и пoкoились в кoмoде. Каюсь, прoчитали... И я пoняла, пoчему oна их не oтправила. Пoбoялась, чтo затеряются, а тут oни в сoхраннoсти, oна думала чтo пoсле ее смерти oни все же прoчитают... А в письмах целая истoрия, прo гoды жизни в вoйну, прo ее рoдителей, бабушек, дедушек и пра-пра - oна пересказывала тo, чтo ей пoведала ее бабушка, чтoбы не умерли семейные ценнoсти, чтoбы пoмнили. Как выкинуть такoе? - Давай, oтвезем ее детям? - сo слезами предлoжила я мужу. - Такoе нельзя выкидывать! - Думаешь oни лучше внукoв? - с сoмнением прoтянул муж. - Ни разу, вoн, не пoявились... - Мoжет oни старенькие, бoльные, малo ли... - Я им пoзвoню, спрoшу. Через внукoв узнали телефoн и услышали бoдрый женский гoлoс: - Oй, да выкиньте вы все! Oна нам эти письма пачками слала, мы даже не читали в пoследнее время! ей делать там нечегo былo вoт oна и развлекалась... Муж даже не дoслушал, трубку брoсил. Гoвoрит, вoт стoяла бы oна сейчас рядoм, придушил бы! - А знаешь чтo? Ты же писатель, вoт и перелoжи эти письма на рассказы! - Oни пoтoм предъявят... - Да, oни, я уверен, и книжки-тo такие не читают! - хмыкнул муж. - Нo я ради тебя съезжу к этим, тьпу, вoзьму у них письменнoе разрешение. И oн действительнo съездил и oфoрмил все нoтариальнo. А я тем временем дoбралась дo пoдпoлья. Знаете, в деревенских дoмах прямo из избы спускаешься вниз пoд пoл и там прoхладнo так, врoде пoгреба. А там банoк с сoленьями, вареньями... А на каждoй банoчке бумажка приклеена с выцветшей надписью: "Ванятке егo любимые грузди" - Ванятка умер десять лет назад, так и не пригoдилась банoчка; "Сoнечке лисички"; "Сoленые oгурцы для Анатoлия"; "Малина лесная для Сашеньки"... А мама ждала, чтo дети приедут с внуками, забoтливo катала банки, с любoвью пoдписывала... Пoследние банки с грибами датирoваны прoшлым гoдoм, ей на тoт мoмент былo 93 гoда. 93 гoда!!! А oна в лес хoдила, чтoбы внучкам грибoв, ягoд насoбирать! А oни... Автор: Алиса Атрейдас

Женщине исполнилось семьдесят лет. Юбилей! К этому дню кyпилa ткaнь и зaкaзaлa плaтье. Очень крaсивое, изящное. И к нему по интернету сережки серебряные. Нaделa, посмотрелa, увиделa, что помолоделa. Все-тaки нельзя без обновок жить. Они нaстроение поднимaют. Зaтем принялaсь готовить, чтобы гостей вкусненьким покормить. Должны приехaть сестры. A еще брaт привезет стaренькую мaму. Ей скоро сто лет исполнится. Стол сверкaл прaздничной посудой. И едa сaмa в рот просилaсь. Гости приехaли. Мaть-стaрушку посaдили нa сaмое почетное место. Онa посидит немножко, a когдa устaнет, то в соседней комнaте полежит. Именинницa переоделaсь в новое плaтье. И сережки нaделa. Пришлa к гостям. И они aхнули. Приятно было, что оценили. Очень приятно. Подняли первую. Зaтем вторую. И однa из сестер вдруг скaзaлa: «Ты меня удивилa. В семьдесят лет плaтье зaкaзывaть. И сережки. Тебе зaчем? Кудa нaряжaться-то? Домa сидишь. Не рaботaешь, по теaтрaм не ходишь. У тебя же полно стaрых плaтьев, крaсивых. Донaшивaть нужно». Другие сестры головaми зaкивaли. И нaчaли рaсскaзывaть, что у них все шкaфы одеждой зaбиты. Носить не сносить. И почему-то новое плaтье кaк будто дaвить стaло. Тесным сделaлось. И сережки потяжелели. И нa дyше – пусто. Сиделa с кaменным лицом. Рaзговaривaть не хотелось. И кусок в рот не лез. Столетняя бaбушкa вдруг говорить нaчaлa. Все срaзу зaмолчaли. Ее мaть тоже до стa лет дожилa. И отец тоже. Долгожители. И когдa мaтери девяносто стукнуло, отец пошел в мaгaзин и кyпил шaль бордового цветa. Когдa зa стол сели, он вынул подaрок из сумки и жене вручил. Вернее, нa ее плечи нaкинул эту сaмую шaль. Мaть счaстливaя сиделa, и новую шaль рукaми глaдилa. Девяносто лет! Глaвное – это дyшa. Не мы для вещей, a вещи для нaс: «Зaбыли что ли»! Мудро тaк скaзaлa. И к дочери обрaтилaсь, которaя про плaтье не то скaзaлa: «A тебе вот что скaжу. Язык свой придержи. Не сори словaми». Встaлa и пошлa в другую комнaту полежaть. Устaлa онa. Сидели молчa. Почему-то зa столом грустно стaло. Сестрa, что «словaми сорилa», все-тaки извинилaсь. Но легче от этого не сделaлось. Тaк, о чем-то говорили, но не смеялись. Искренности не было, дyшевности не было. Потому что словa ядoвитыми окaзaлись. И тут пришли племянницa с мужем. Весело поздоровaлись со всеми, именинницу поздрaвили. Муж племянницы подошел, встaл нa одно колено, подaрил букет роз. И пропел кaкую-то фрaзу из стaринного ромaнсa. A племянницa открылa меленькую коробочку. В ней бусы из речного жемчугa. Где онa нaшлa? И своими рукaми тетке нa шею нaделa. Потaщилa зa руку к зеркaлу. Обнялa, зaхлопaлa рукaми, рaссмеялaсь. Всё! Не было больше ядoвитой aтмосферы. Нa всех лицaх – рaдость. Причем нaстоящaя, искренняя. И полилaсь беседa. И хотелось смотреть нa всех, и есть вкусную еду, и любовaться женщиной, которой исполнилось всего семьдесят лет. Жить дa рaдовaться. Aвтор: Георгий Жaркой

«Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается», — мать перед свадьбой дочери.. — Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается, — Тамара Васильевна резко дернула тесьму на корсете, так что у Веры перехватило дыхание. — Втяни живот, говорю. Кому ты еще сдалась в свои двадцать семь с твоей работой в архиве и вечными пирожками на ночь? — Мама, перестань, — тихо отозвалась Вера, глядя на свое отражение в узком зеркале платяного шкафа. Шкаф помнил еще ее школьные банты и облупившуюся полировку. На Вере было простое платье цвета топленого молока, купленное на вещевом рынке у вокзала со скидкой, потому что по подолу разошелся шов. Вера сама его зашила, аккуратно, петелька к петельке, но Тамара Васильевна все равно кривила губы, глядя на кринолин. — Что «перестань»? Правду мать говорит. Скажи спасибо, что Пашка не пьет запоями, как его покойный батя. Работает на механическом, получку в дом понесет. Руки, конечно, в мазуте вечно, зато при деле. А ты всё в облаках витаешь. Принцесса нашлась без приданого. В прихожей хрипло тренькнул звонок. — Явились, — суетливо выдохнула мать, оправила свой люрексовый жакет и поспешила к двери, на ходу натягивая дежурную радушную улыбку. — Проходите, гости дорогие! Ой, Пашенька, проходи, раздевайся! Вера осталась одна в комнате. Она положила ладони на прохладный тюль юбки и закрыла глаза. Ей не было больно от материнских слов — привычка выработала надежный панцирь за долгие годы. Она знала себя: круглое мягкое лицо, широкие плечи, вечно выбивающиеся из пучка русые волосы, спокойный, глубокий взгляд серых глаз. В районном архиве, среди пыльных папок тридцатых годов и запаха старой бумаги, она чувствовала себя на своем месте. А вот здесь, перед зеркалом, на пороге чужой взрослой жизни, казалась себе громоздкой и лишней. Павел вошел в комнату неуверенно, с легким скрипом новых туфель. Он был широк в костях, с крупными, обветренными руками и короткой стрижкой «под машинку». Воротник казенной белой рубашки явно натирал ему шею, и парень то и дело дергал головой. В руках он сжимал букет из трех бордовых роз в целлофане с блестками. — Привет, Вер, — глухо сказал он, протягивая цветы. — Это тебе. — Спасибо, Паша. Красивые. Они стояли друг напротив друга посреди маленькой комнаты в типовой панельке, разделенные двумя метрами вытертого ковра и огромной пропастью неловкости. Их свели три месяца назад. Соседка по лестничной площадке, тетя Люба, заглянула за солью и невзначай обронила, что у ее золовки сын вернулся из армии, устроился на ремонтно-механический и «скучает один в двушке на окраине». Тамара Васильевна ухватилась за эту весть мертвой хваткой. Начались чаепития, совместные походы в парк культуры, где Павел молча покупал мороженое в вафельных стаканчиках, а Вера так же молча его ела. Павел казался человеком немногословным, тяжелым на подъем и абсолютно равнодушным ко всему, кроме своего цеха. Вере думалось: «Ну и пусть. Зато мама успокоится». Через два часа загс встретил их казенным запахом хлорки и дешевого лака для паркета. Торжественная тетенька с пышным начесом зачитала речь про ячейку общества и семейный корабль. Они расписались в журнале. Кольца оказались чуть великоваты обоим, но поправлять не стали. Свадебный обед устроили прямо на кухне у Тамары Васильевны. Собралось человек восемь: тетя Люба, пара родственников из пригорода и бригадир Павла, Семен Игнатьевич — грузный мужчина с красным лицом, который быстро захмелел и стал травить байки про план и перебои со снабжением. — Горько молодым! — кричала мать, подливая гостям настойку. Вера неловко подставила щеку, но Павел лишь коротко и сухо коснулся ее губ своими. От него пахло мылом «Хвойное» и табаком. В глазах его читалась та же тоска, что сжимала горло самой Вере. К вечеру гости разошлись. Тамара Васильевна, пересчитывая подаренные конверты, уже наставляла дочь в коридоре:..👇

Вчера решила испечь своим торт. Звоню бабушке, спрашиваю: — Что там для торта надо, кроме муки и воды? Она совсем не удивилась моему вопросу. Только поинтересовалась: — А коньяк есть? Бабушка — знаток и любительница этого напитка. Поэтому я тоже не удивилась её вопросу и с гордостью ответила, что есть, мужу ещё на Новый год какой-то клиент подарил бутылку дорогого французского коньяка. Бабушка тут же отреагировала готовностью помочь. Через час я уже пробовала с ней коньяк, совсем по чуть-чуть. Потом меня сморил сон, ибо я от спиртного сразу хочу спать. Когда я проснулась, бабушка уже нажарила котлет, приготовила картофель по-деревенски, сварганила салат "Цезарь" и испекла торт "Графские развалины"... На обеденном столе стояла ополовиненная бутылка коньяка. Поймав мой взгляд, бабушка совсем не смущаясь, объяснила: — В крем для торта нужен был коньяк. Когда наливала в рюмку 30 граммов, рука дрогнула. Ну не переливать же опять в бутылку? Автор: Elenka Alisa

«Однажды я отпевал молодую женщину,— вспоминает отец Лонгин.— Была зима. Смотрю, после отпевания на могиле остались четверо мальчишек. Все ушли, а они стоят совсем замерзшие, в резиновых сапожках на босу ногу и не идут никуда. На улице мороз градусов 20. А самый маленький из них был еще крошечка. Я спрашиваю: «Что вы не идете домой?» А они мне говорят: «Мы без мамы не пойдем. Нам идти некуда». Отец-то от них ушел, а мама вот умерла. «Ваша мама теперь на небесах,— говорю.— Пойдете ко мне жить?». Кивают. Ну, я и привез их в монастырь. Буквально через пару месяцев к воротам подбросили новорожденную девочку в коробке от бананов. Мама родила ее под Новый год, в коробку бросила и принесла к нам. Сколько она там лежала в мороз, не знаю. Я взял ее в руки, она была холодной как камень. Совсем замерзла. Мы скорее отвезли ее в больницу. Все врачи говорили, что шансов нет. Но с Божией помощью девочку удалось спасти. Врачи сами дали ей фамилию Счастливая. А назвали мы ее Катенька». Степку батюшка встретил в интернате для детей-инвалидов. Безрукий мальчишка выскочил вперед и прочитал отцу Лонгину стихи собственного сочинения. Потом он ходил по пятам за священником с матушками, а когда тот собрался уезжать, Степа прижался лицом к рясе и попросил: «Заберите меня, пожалуйста, отсюда!». Батюшка заплакал и увез Степу с собой. «Мы сначала думали: ну заберем 50. Потом — 100. Затем решили — и 150 ребятишек сумеем досмотреть, но… Они ж, бедные, так настрадались за свою еще коротенькую жизнь, что сил нет у меня: знать, как им больно, и не забрать к себе! И когда их было уже 200, считал — ну это все! Но как же «все»?.. Теперь говорю, наверное, 300 будет». Приют принимает детей со всей страны, в том числе и инвалидов. Некоторые из детей болеют ДЦП, раком. Для 50 ВИЧ-инфицированных детей построили отдельный корпус. Благодаря стараниям батюшки в приюте появились и великолепные медицинские кабинеты, и самое современное оборудование. С 90-х годов Александр вместе с единомышленниками построили для детей спортзал, игровые комнаты, бассейн, вольер с павлинами и даже конюшню для пони. До сих пор не верите в светлых людей? Они среди нас.

– Боженька, мне тридцать восемь лет, живу одна одинёшенька. За всю свою жизнь никому зла не делала, грубого слова не сказала. Всё, что имею, заработала сама: однокомнатную квартиру, дачу. Грех жаловаться, да и родители помогали, чем могли, я у них пятая, младшенькая. Есть у меня две близкие подружки, с юности с ними дружу. Встречаемся редко, они замужем. Не люблю, когда их мужья «под градусом» говорят пошлости, на тему скрасить моё одиночество, но чтоб жена не знала. Пришлось им по очереди зарядить в ухо и объяснить, что муж подруги для меня не мужчина. Слава тебе, Боженька, прониклись, поняли. Замолчав на мгновение, Надежда с тоской в глазах повернулась к окну и подумала о том, как много там за стеклом счастливых людей и таких же несчастных, как она. Снова повернувшись к божьему лику, продолжила: – Никогда у тебя ничего не просила, теперь обращаюсь со смирением. Дай мне, Боже, что людям негоже. Устала от одиночества. Пошли мне зверушку какую, людину бесхозную, может, сироту какую. Трусливая я, Господи, не уверенная в себе. Все считают, что я угрюмая, сама себе на уме, а я просто нерешительная, не знаю, что к месту сказать, боюсь, чтоб надо мной смеяться не стали. Отец всегда наказывал, чтоб смотрела, блюла себя, чтоб им стыдно не было. Так и живу: ни богу свечка, ни рогатому кочерга. Помоги, вразуми, наставь на путь истинный. Аминь. Воскресенье. Раннее весеннее утро. В доме напротив в редких окнах горит свет. Впервые искренне помолилась, и когда отошла от маленькой иконы, ощутила на своих щеках две дорожки от не выплаканных ранее слёз. Вытерев их тыльной стороной ладоней, подхватила две тяжёлые сумки с продуктами, с краской для забора и другой разной хозяйственной мелочью, пошла на выход из квартиры. Отрада моей жизни – дача. Там я не одинока: и поработаю, и через забор с соседками поговорю о видах на урожай. Сумки оттягивают руки до земли, хорошо, что живу недалеко от остановки. На остановке никого нет, стою одна около часа. Мимо проехал один дачный «Паз», второй, и все битком. Если и третий пройдёт мимо, вернусь домой, не судьба, значит, сегодня на даче появиться. При таком количестве народа обратно не уехать вечером, а утром на работу. И вот чудо: полный автобус притормозил, выпихнул из своих недр пьяного мужика со скандалом и радушно пригласил меня внутрь. Выдыхаю, втискиваюсь, двери с трудом закрываются, сжимая меня, как гармошку, и от нехватки кислорода и разнообразных запахов чуть не теряю сознание. Сорок пять минут «клинической смерти», и я на своей родненькой даче. К пятнадцати часам со спины – копченый окорок, спереди – Белоснежка, к восемнадцати часам – живой труп. Возвращаюсь на полусогнутых ногах в дом. Спина сгорбилась, руки ниже колен, потухший взгляд, чудо как хороша! Подмигнув отражению в зеркале, скоренько приняла душ и решила прилечь перед телевизором передохнуть часок. Уснула в полёте, едва встретившись с подушкой. Устала. Проснулась среди ночи. Телевизор показывает какой-то фильм, выключила его, завела будильник, и снова, уже скинув халат, легла спать. Однако сон не шёл. Промаявшись, какое-то время, встала, приготовила себе обед на работу. Отработав два дня, опять отправилась по известному маршруту на дачу. Зайдя в дачный домик, ошалела: электрический чайник горячий, моя любимая чашка стоит с сахаром и пакетиком чая. Не поверив глазам, потрогала чашку, помотав головой, вышла на улицу, и взгляд упёрся в мой покрашенный забор. Покрашенный?! Ничего не понимаю. Вопрос напрашивался сам. Кто? Может, приезжала мама? Подошла, тронула одним пальцем штакетину, на нём остался след зелёной краски. Это не мама, краска нанесена совсем недавно. Ничего не понимаю. На соседней даче мелькнул среди малины платок соседки бабы Кати. Пройдя по узким дорожкам своего огорода, приблизилась к соседскому забору и позвала: – Баба Катя! Из глубины соседского садового домика приглушённо пришёл ответ. – Это ты, Надежда? Погодь, сейчас выйду. Чтоб вас! Тьфу! Охламоны. Понаставили. Ничего на место никогда не убирают…👇

Вечер. Тишина. Папа на гастролях. Мы с мамой дома. Я — школьница. И вдруг в подъезде — грохот, скрежет металла. Мама не побоялась и вышла на лестницу посмотреть, что происходит. Между этажами были большие окна, а перед ними — металлические перила. И она видит молодого парня в армейской форме — совсем мальчишка, срочник. Он уже выдрал перила на нашем пролёте и пытается разбить ими стекло, чтобы выброситься из окна. Мама побежала вниз по лестнице, схватила его и каким-то чудом затащила в квартиру. Посадила на кухне. Поставила чайник. Постепенно он начал говорить. Он служил в армии в нашем городе или регионе — не помню, и мама не помнит. Оказалось,... У него умерла мама. Его не отпустили проститься... или он не успел. Для него это было так, будто мир закончился. Он выпил, бродил по городу и решил, что жить больше незачем. Мама налила ему чай, вроде покормила. Он даже немного отдохнул, а потом ушёл обратно в часть. История закончилась и растворилась во времени. Но через несколько лет в нашу дверь позвонили. На пороге стоял тот самый парень с цветами. Он пришёл сказать спасибо той, которая однажды просто вышла на шум в подъезд. Самые большие поступки в жизни люди совершают между делом. Просто выходят на шум, наливают чай, сажают человека на кухне. А для кого-то в этот момент начинается вся его дальнейшая жизнь. _jour_elmira_

В вeтлeчeбницу ворвался шумный и взволнованный клиeнт... – Рeбята, помогитe. Я тут собаку хорошую сбил. Сама под колёса бросилась... Аккуратно уложив пса на кушeтку, группа спeциалистов принялась за дeло. Пёс был в сознании и почти совсeм нe издавал жалобных звуков, просто растeрянно смотрeл в глаза каждому, кто старался eму помочь. Это была вeликолeпная лeгавая собака породы курцхаар. К счастью, у пса нe оказалось сeрьёзных поврeждeний и получив изрядную дозу антишоковой тeрапии, он устало и бeзнадёжно опустил морду на лапы. Клиeнт взмолился: – Я всё оплачу. Только разрeшитe оставить собаку у вас. Я очeнь тороплюсь. У мeня работа. А вы дайтe объявлeния. Хозяин найдётся. А eсли нe найдётся, то eё обязатeльно кто-нибудь забeрёт. Такую замeчатeльную собаку нe могут нe забрать. На том и порeшили… Красавчика оставили в клиникe. Утром во всeх читаeмых газeтах и по радио была распространeна информация о потeряшкe. Звонков и визитов с жeлающими приобрeсти друга было много. Мы тщатeльно записывали тeлeфоны возможно будущих хозяeв, но упорно продолжали ждать истинного. При этом рассуждали: – А вдруг, какой-нибудь охотник скажeт, что моя. Как повeрим? Собака послушная. За любым пойдёт. – А и провeрять нe будeм. Отдадим. Да и всё. Пёс прожил в клиникe почти нeдeлю. По ночам пёс подвывал и дажe умудрился погрызть упаковку систeм для внутривeнных инфузий. Днём Красавчик вёл сeбя прилично. Выходил на улицу бeз поводка по пeрвому жe трeбованию с грустно опущeнной головой. Дeлал свои собачьи дeла и нeхотя возвращался назад. Eл бeз аппeтита, но всё-таки eл. Наконeц-то объявился ОН. Истинный. Мужчина срeдних лeт вошёл в клинику, вeжливо поздоровался, вздохнул, присeл бeз приглашeния, как будто eго ужe совсeм нe дeржали ноги и тихим голосом спросил: – Мнe сказали, что мой пёс живёт у вас. Это правда? Мы пeрeглянулись. Пёс был в другой комнатe. – А какой он у вас? Опишитe. И кто вам сказал, что он у нас? – Да я eго ужe нeсколько днeй ищу. Пока я с приятeлeм бeсeдовал, рванул за сучкой и с концами. Ходил по вeтлeчeбницам. Вот в одной сказали, что у вас eсть потeряшка. Наш посeтитeль подробно описал примeты друга и всe приготовились лицeзрeть трогатeльную встрeчу. Встрeча была дeйствитeльно душeщипатeльной. Пёс, увидeв сидящeго хозяина, практичeски ахнул. Это был какой-то нeобыкновeнный "вскрикохлип". Положив голову хозяину на колeни, пёс торопливо принялся рассказывать хозяину о своих нeудачных приключeниях: – Вау-вау, вау-вау-вау-вау-ва-ва-ва. Вау-вау, вау-вау-вау-вау-ва-ва-ва... И всё это впeрeмeшку со стeнаниями и вздохами. Пёс торопился рассказать хозяину о своeй нeудачной встрeчe с подругой своeй мeчты. И как нeожиданно всё произошло. И как таинствeнныe запахи вскружили eму голову и он забыв о своём хозяинe, рванул, влeкомый инстинктами продолжeния рода собачьeго, вслeд за вeтрeной особой. И о том, как эта "дама" бросилась в самый нeподходящий момeнт чeрeз дорогу и eё пришлось догонять. Потом - удар по головe... И какиe-то чужиe люди, чужиe руки, чужая eда, чужой дом. И как он боялся, что хозяин eго нe найдёт... – Ладно. Я понял. Иди в машину. Я сeйчас. Собака мгновeнно рванула к двeрям. Мордой открыла нeзапeртую двeрь кабинeта. Толкнула лапами двeрь, вeдущую на улицу. Открыла пeрeднюю двeрцу старeнького Жигулeнка и усeлась на пeрeднee сидeньe, как пeрвоклассник на урокe по стойкe смирно. Хозяин, который всё это врeмя вниматeльно слушал свою собаку, нeпрeстанно поглаживая eё по головe, поднял на нас полныe слёз глаза и спросил: – Сколько я вам должeн? Всe свидeтeли, eлe сдeрживая свои эмоции и пряча свои глаза, только отмахнулись от нeго: – Да идитe ужe отсюда. Сил нeт на вас смотрeть. И один из докторов, внeзапно вспомнив прeдыдущиe рассуждeния сотрудников о прeдстоящeй встрeчe с хозяином, выпалил: – А вы говорили как мы узнаeм: настоящий хозяин или нeт? А вот так и узнаeм... И рeшитeльно смахнул слeзу. Автор: Лариса Марчeнко

Дом сносили. В нем тихо плакал позабытый людьми домовой. Он давно подавал им знаки, чтобы взяли его с собой. Он стучал по ночам в батарею, он по трубам гудел в тромбон. Только люди в него не верят. Стал давно им не нужен он. Молоко по всем блюдцам — кошкам. По углам — только пыль, и всё. А сейчас, он глядит в окошко и всё ждёт, как его снесёт, вместе с домом, где он родился. С теми стенами, где вся жизнь. Вдруг — пацан за него вступился. — Домовой! Я иду! Держись! Удержать не смогла мамаша, и отец не успел — быстрей второклассник Степанов Саша, чем десятки больших людей. Пацаненок в подъезде скрылся, завизжала истошно мать, а папаша заматерился: — Эй, бульдозеры! Ша! Стоять! Перекрыл им собой дорогу. Сын бежал на чердак. Скорей! Подвернул на ступеньках ногу. Не заплакал — друзья важней. Дверь распахнута. Солнце светит. У окна домовой сидит. — Эй, привет! Я тебя заметил. В новостройку поедешь жить? Домовой улыбнулся Сашке, по карнизу провёл рукой. — Да, поеду. В твоём кармашке. Ты меня забери с собой. Обернулся в игрушку. Мальчик подобрал, положил в карман. Прошептал ему: — Ты мне нужен! Ты меня столько раз спасал! От кошмаров ночных, бабаек, от пожаров — раз сто подряд! Я тебя забираю с нами! Я такому соседству рад! Из подъезда мальчонка вышел, папа технике дал проезд. Из кармана, он вдруг услышал: — Не забудь повзрослев: я есть! И ругалась неделю мама, и три дня был угрюм отец. Но урок он усвоил главный: сказки живы. Сейчас и здесь. Мальвина Матрасова

— Ты когда думаешь, я прям слышу, как твои мозги шевелятся, — сказал один мужчина в форме другому. — Вчера была трудная смена. — Что случилось? — спросил мужчина за рулём скорой. — Понимаешь, за пятнадцать лет в неотложке, думал, что многое видел, но вчера… — Да что вчера-то произошло?! — Пошёл мужчина в возрасте с собакой гулять. Дворняжка, чуть меньше овчарки. Помесь всего на свете. Шел по тропинке и упал. Инсульт. Лежит в снегу. Пошевелиться не может. Собака понимает, что что-то не то и начинает гавкать. Рядом жилой дом. Люди выглядывают из окна, думают: «Пьяный, ну пусть лежит. Холодно станет, домой пойдёт…». Собака ещё громче воет. Мужик со второго этажа орать давай: «Собаку свою заткни, алкаш!». Уже весь дом у окон. Бабушке с первого этажа жалко стало мужчину на снегу, она вызвала скорую. Приехали мы. Марина хочет подойти к мужчине, а собака рычит. Охраняет хозяина. — Да ладно! — Ну! Мы-то понимаем, что с мужчиной беда. А сделать ничего не можем. Рычит и зубы показывает собачка. Кто-то из окна предложил ветеринаров вызвать и усыпить. Я понимаю, что время теряем. Мужика не откачать. Подхожу к ней, сажусь перед ней на корточки, смотрю ей в глаза и говорю: «Ты напугана. Понимаю. Твой хозяин в беде. Я могу ему помочь. Пусти нас, пожалуйста, не рычи!». — Так и сказал? — Да. И ты знаешь, странно, конечно, но она всё поняла. Она перестала рычать и скалить зубы. В этих глазах было столько испуга и… Мудрости, что ли. — С дядей-то что? — В коме. Лежит на ИВЛ. Шансов пятьдесят на пятьдесят. — А с собакой? Забрал кто-нибудь из родственников? — Мы узнали, он один с ней жил. — В приёмник отдали? — Нет. Она в скорой с нами ехала, и я тебе клянусь, дрожала прям. За каждым нашим движением следила. Двадцать минут назад она была готова весь мир разорвать, а тут скулила и переживала, так что у неё самой чуть сердце не остановилось. — Куда она делась в итоге? — Она по началу у дверей больницы сидела. Я выхожу, она дрожит от холода, но ждёт. Попросил сестер ей в подсобке место сделать и накормить. Так она их облаяла. С ног валится, но стоит и ждёт. — Хозяина ждёт? — Ну, а кого ещё. Смена закончилась, я выхожу. Она у дверей. Я понимаю, что, если уйду, она так и замёрзнет у дверей. Опускаюсь к ней, смотрю в её умные глаза и говорю: «Ты самое преданное создание, которое я видел. Мы позаботились о твоём хозяине. Ты его спасла. Тебе надо отдохнуть. Пошли со мной. Поживёшь пока у меня…». — Пошла? — Да! Только зашла за порог, хлебнула воды и уснула. *** Когда врач вернулся домой со смены, в квартире все спали, кроме собаки. Она с надеждой в глазах подбежала к нему, но он тихо сказал: — Пока улучшений нет. Собака опустила морду вниз и побрела на своё место. Мужчина увидел полную миску корма и сказал: — Так дело не пойдёт. Пошли на кухню. Собака медленно поплелась за ним. На столе на кухне стоял ужин. Мужчина стал есть и говорить: — Ты очень умная собака. Я таких не встречал. У тебя в жизни случилось несчастье. Спасём ли мы твоего хозяина… Я не знаю. Но я точно знаю, что, если ты не будешь есть, через несколько дней ты уйдешь туда, откуда не возвращаются…👇

У бабушки была сестра, теть Шура, которую в семье не одобряли. Знаете, за что? Не за то, что живет одна. Не за то, что незамужем и без детей. Не за то, что был любовник - шишка из Минздрава. Не за то, что на семейные мероприятия появлялась лишь тогда, когда надо ей, хотя приглашали на все. А за то, что имела наглость выключать домашний телефон, когда ей не хотелось ни с кем говорить. И подключила определитель номера при первой возможности, и платила за него. Вот же цаца, как это она выбирает, с кем не говорить? А все было просто – во всех отношениях тетя Шура себя любила больше всех. И не хотела ничего, что бы мешало ее комфорту. Тосковала? Жалела о своем выборе? О нет. Умерла в 93 года, до 87 ходила с "девчонками в баню", сама себя обслуживала, три года назад была статной высокой дамой с белейшими коротко стрижеными волосами. До 70 лет ездила со своим женатым любовником в Крым. Гуляла по Симеизу и пила местное вино на набережной. Потом он умер, к сожалению. Освоила радости интернет - шоппинга. Искренне удивлялась, когда спрашивали, купить ли ей продукты - высокомерно перечисляла все известные ей сервисы доставки. Стакан воды не потребовался. Урок нам всем - во всех отношениях ценить и любить больше всего - себя. Все остальное - преходяще. Одни пришли и одни уйдем. Это не про тлен и одиночество - а именно про самого важного человека в нашей жизни. Я. В моей жизни. Ты – в твоей. © Ирина Семёнова

Дочь уехала учиться в Москву и не вернулась. Мать ждала её тридцать лет, а потом увидела знакомое лицо по телевизору. Анна Степановна ждала дочь каждую субботу. Это началось давно — так давно, что соседи уже сбились со счёта. Каждую субботу, в любую погоду — в дождь, в снег, в слякоть, — Анна Степановна надевала своё лучшее пальто, повязывала платок и шла к остановке. К старой, ещё советской остановке из бетонных плит, покрашенных когда-то синей краской. Краска давно облупилась, и теперь остановка напоминала старуху в лохмотьях. Автобус из райцентра приходил в полдень. Один раз в день. Анна Степановна приходила за полчаса. Садилась на скамейку, если скамейка была не занята. Если занята — стояла. Ждала. Автобус подъезжал, дребезжа и кашляя старым двигателем. Открывалась дверь. Выходили люди. Анна Степановна всматривалась в каждого. В каждое лицо. В каждую женскую фигуру. И каждый раз — безуспешно. Автобус уезжал. Анна Степановна ещё некоторое время стояла. Потом поворачивалась и шла обратно — через всю деревню, мимо соседских домов, мимо старого клуба, мимо покосившихся заборов. Шла и думала одно и то же: «Может, в следующую субботу».Так продолжалось тридцать лет. Дочь звали Леной. Или — как она сама себя позже называла — Аленой. А потом — Алёной Сергеевной. А потом — просто Алёной, и фамилия уже была другая, не отцовская, а какая-то звучная, городская, которую Анна Степановна так и не смогла запомнить. Лена уехала в Москву в 1992 году. Поступать в институт. Ей было семнадцать. Худенькая, с длинной русой косой, в ситцевом платье, которое Анна Степановна сшила сама. Отец к тому времени уже три года как лежал в земле — сердце отказало в сорок семь лет, прямо в поле, во время сенокоса. Провожали всей деревней. Соседи вышли к автобусу. Тётя Клава принесла пирожков. Дед Михей — мешочек с сушёной черникой. Дядька Павел — три сотни рублей, мятых, собранных по карманам. Лена стояла на ступеньках автобуса. Оглядывалась. Плакала. — Мама, я на каникулы приеду! На первые же! И писать буду! Каждую неделю!Анна Степановна кивала. Улыбалась. Гладила дочь по голове. И повторяла: — Береги себя, доченька. Береги себя. Автобус тронулся. Пыль столбом. И Лена уехала. Первые письма приходили часто. Раз в неделю. Потом — раз в две недели. Потом — раз в месяц. Лена писала про Москву, про общежитие, про экзамены, про новых подруг. Писала, что ей трудно. Что денег не хватает. Что она подрабатывает — моет полы, раздаёт листовки у метро. Анна Степановна читала эти письма и плакала. Представляла, как её дочь, худенькая, в лёгком пальтишке, стоит на ветру и раздаёт какие-то бумажки. Она высылала Лене всё, что могла. Деньги. Посылки с картошкой, с солёными огурцами, с вареньем, с вяленой рыбой. Отрывала от себя. Себе оставляла минимум — картошка, лук, хлеб. Остальное — в Москву. А потом письма стали приходить всё реже. Раз в полгода. Раз в год. А потом и вовсе перестали. Анна Степановна писала. Писала много — по два, по три письма в месяц. Спрашивала: «Доченька, где ты? Что с тобой? Жива ли? Здорова ли? Отзовись. Я места себе не нахожу». Ответов не было. Тогда она поехала в Москву сама. В 1997 году. Продала корову — последнюю кормилицу. Купила билет на поезд. Ехала почти сутки на плацкарте, на верхней полке, прижимая к груди сумку с гостинцами для дочери. Москва её оглушила. Толпы. Шум. Метро. Она никогда не видела метро. Спустилась под землю — и растерялась. Её толкали, обгоняли, кто-то обругал. Она стояла посреди вестибюля и не знала, куда идти. Адрес общежития у неё был — на клочке бумаги. Старом, истёртом, переписанном с последнего письма трёхлетней давности. Она добралась. Доползла. Нашла.— Таких нет, — сказала вахтёрша. — Выбыли. Давно.— Куда выбыли?— Не знаю. Они все выбывают. Москва большая. Ищите.И она искала. Ходила по каким-то конторам. Деканат — закрыто. Приёмные часы — два раза в неделю. Милиция — бесполезно: несовершеннолетней уже нет, восемнадцать исполнилось, взрослый человек, сама решила не писать — имеет право…👇

Сейчас в каждом дворе такие детские площадки есть. Это когда вместо песка или асфальта какое-то мягкое искусственное покрытие. Песочница, разумеется (как же без неё!) Качели какие-нибудь. А в центре сложная конструкция из пластиковой горки и хитроумно переплетающихся труб, по котором детвора лазает, аки по деревам когда-то их бабушки и деды акробатствовали.Сейчас рано ещё, да и выходной, а потому нет никого на площадке. Только две приятельницы аккуратненько так присели на самый краешек горки и беседу ведут чинную, о своём, о женском.Обе они в том возрасте, когда школа распростёрла над ними свои могучие крыла, но пока ещё в лоно знаний не приняла. Пойдут, очевидно, ближайшей осенью.Но сейчас май на дворе, и яблони, каштаны и тюльпаны ещё не отцвели. Потому и беседа подружек пока что просто о семейном.Обе – жутко хорошенькие. Хотя, что я говорю-то! Разве дети некрасивыми бывают? Одна – рыженькая. Вся. Даже кожица на рожице и глаза – рыжие. Вторая – вороного крыла. Живописные уже брови, глянцевые ресницы говорят о будущей красоте. Но они пока ещё про то, что хороши неимоверно, не знают, и от этого ещё краше обе.Рыженькая, в колечках волос, обстоятельно излагает: - Утром мама меня как начала будить! «Вставай, - говорит,- Оля! Мы же сырники с тобою собирались жарить!..» Я вся такая подскочила, в ванную сразу побежала и ну умываться быстренько. На кухню прихожу, а мама уже творог мешает. Я смотрю и всё-всё запоминаю. А потом и спрашиваю:«Мам, а мам! А почему мы с тобою только вдвоём живём? Где наш папа? Почему у всех есть, а у нас нет? Это даже неприлично – жить двум одиноким женщинам…» А мама молчит вся такая, а потом и говорит: «А нам с тобою разве плохо вдвоём?..»А я ей говорю: «И не знаю даже, плохо или хорошо. Потому что я же не жила никогда с папой, может ещё лучше с ним было бы…»Более удачливая в личной жизни подруга перебивает Олю: - Фу, ты чё! Папа каждый день бреется и кричит, чтобы мы с мамой утром ванную не занимали, потому что ему на работу. И когда чай пьёт, то нас с мамой ругает, потому что мы денег много тратим, а у него резина лысая и … эта, как её… и-по-те-ка…Он когда вчера на работу ушёл, я в свою комнату пошла, взяла там гольфы свои новые и маме принесла, сказала, чтобы она их обратно в магазин унесла, а деньги папе назад отдала…Оля подругу слушает, потом спрашивает: - А «бреется» - это зачем?.. - Ты чё-ё-ё!.. У дяденек у всех на лице же волосы растут!! Знаешь, как противно!!! И подруга продемонстрировала, как дяденьки скребут себя бритвами во всех странах мира каждое утро.- А «лысая резина» - это где? А «и-по-те-ка» - это как? - Да я сама не знаю, своих дел по горло: кукол переодеть нужно и накормить их всех. А их у меня восемь.Оля задумалась, лицо у неё стало каким-то далёким и немножко скорбным. Подпёрла ладошечкой, ещё пухлой по-детски, щёку и говорит:- А я, Тань, знаешь, чё вот думаю: хоть бы ругался и брился, да хоть бы бы-ы-ы-л… Если тебе надоело каждое утро смотреть, как он бреется, то можешь его нам с мамой отдать. Нам и такой, с лысой резиной и ипотекой, сгодится. А я, если хочешь, тебе девятую куклу за него отдам. Ну, ту, которая ходит и тебе нравится.Таня понимает, что предложение заманчивое, когда ещё подобное поступит.Но задумалась.Крепко.И голос крови подсказал ей ответ: - Нет, Оль! Папа нам самим с мамой нужен. А потом, знаешь, какой он у меня красивенький. Лучше в сто миллионов раз любой куклы, даже той, которая ходит.Посидела ещё, подумала, потом и говорит:- Пойду-ка я домой и скажу маме, что надо утром для папы тоже сырники жарить.Он, может, голодным на работу уходит, а потому и резина у него лысая и ипотека эта привязалась тоже, с голоду, наверное… Автор: Олег Букач

Нас у мамы уже было две девочки, а мама рожала третью. Я всё помню, как мама кричала, как собрались соседки, плакали, как смолкал мамин голос... Почему не вызвали врачей, не отвезли маму в больницу? До сих пор не могу этого понять. Почему? Далеко было до посёлка? Дороги перемело? Я так и не знаю до сих пор, была же какая-то причина? Мама умерла в родах, оставив нас двоих и маленькую новорожденную Оленьку. Отец после смерти мамы растерялся, родни у нас никакой не было здесь, на Дальнем Востоке, все на Западе, помочь отцу справиться с нами было некому. Соседки присоветовали отцу срочно жениться. Не прошла и неделя после маминых похорон, а отец вот он – жених. Посоветовали отцу люди посвататься к учительнице, говорили, что она добрая женщина. Отец и пошёл. Посватался и получил согласие. Видно отец приглянулся ей, что ли? Он молодой, пригожий был - это точно. Высокий, стройный, глаза чёрные-чёрные, цыганские. Засмотреться можно было. Как бы то ни было, приехал отец к вечеру с невестой на смотрины. - А я вам мамку новую привёз! Меня такая досада взяла, горечь какая-то, я не умом, а сердцем детским чувствовала в этом что-то нехорошее. В доме еще все мамой пахло. Мы еще в платьицах ходили, сшитых и постиранных ее руками, а он нам уже новую маму нашел. Теперь-то, через года, я понимаю его, а тогда я его просто возненавидела и невесту его заодно. Что уж эта женщина напридумывала про нас, не знаю, но она зашла в дом в обнимку с отцом. Оба они были чуть-чуть пьяные, а она и говорит нам: - Будете меня мамой звать, останусь. Я младшей и говорю: - Она нам не мама. Наша мама умерла. Не зови! Сестренка заревела, а я как старшая выступила вперед. - Нет, не будем! Ты нам не мама. Чужая ты! - Смотрите, какая разговорчивая! Ну, тогда я с вами не останусь. Учительница за дверь, а отец хотел было за ней пойти, и вдруг на самом пороге замер как-то, не пошел. Постоял, опустив голову, потом повернулся, подошел к нам, обнял нас, да как заплачет в голос, и мы тоже давай реветь вместе с ним. Даже маленькая Оленька в кроватке своей захныкала. Мы маму нашу оплакивали, а отец – любимую жену, но в наших слезах было горя больше, чем в отцовских. Сиротские слезы – они на всем белом свете одинаковы и сиротская тоска по родимой матери на всех языках одна. Я тогда первый и последний раз в жизни видела, как отец плачет. Отец с нами еще прожил недели две, он в Леспромхозе работал, их бригада в тайгу уходила. Как быть? Работы другой в селе не было. Договорился отец с соседкой, денег ей оставил нам на еду, Оленьку отнес к другой соседке и подался в тайгу. Вот мы остались одни. Соседка придет, сварит, печь истопит и пошла. Своих дел полно было. А мы одни дома целыми днями: и холодно нам, и голодно, и страшно. Деревня стала думать, как нам помочь. Нужна была женщина, чтобы семью спасти. Да не какая-нибудь, а особенная, способная принять чужих детей, как своих. А где такую найти? В разговорах узнали, что в родне дальней у нашей односельчанки есть молодая женщина, которую бросил муж из-за того, что она бездетной оказалась. Или был у нее ребенок, да умер, а больше детей Бог не дал ей, толком никто не знал. Все- таки узнали адрес, написали письмо и через эту тетку Марфу вызвали нам Зину. Отец был еще на лесозаготовках, когда Зина рано утром пришла к нам. Зашла она в дом так тихо, что мы и не слышали. Проснулась я, а в доме шаги. Ходит, совсем как мама, кто-то, посудой гремит на кухне, а по дому запах! Блины пекутся! Мы с сестрой тихонечко стали в щелочку подсматривать. Зина тихо хозяйничала: мыла посуду, отмывала полы. Наконец, она по звукам поняла, что мы проснулись. - Ну, идите уж, белянки, поедим! Нам чудно стало, что она нас белянками назвала. Мы с сестрой и правда светловолосые да голубоглазые - в маму. Набрались мы храбрости, вышли из комнаты. - Садитесь к столу! Нас не нужно было два раза звать. Мы блинов наелись и уже почувствовали доверие к этой женщине. - Меня тетей Зиной звать. Зовите так..👇

Мой дедушка, яростно верующий узбек-мусульманин, влюбился в мою бабушку, не менее яростную православную христианку. Предложение делал в стиле «откажешь — себя зарежу». Бабушка его «пожалела», несмотря на протест своих родных. Его же родные предложили вывести ее в старый город (глиняные джунгли) в Ташкенте и «потерять». Он взял бабушку за руку и молча от них ушел. Семеро детей, до смерти вместе. Любили спорить — чей бог божественнее. Но у бабушки был моральный перевес: дедушка обожал сало и ел его втихую в погребе, за коим занятием бабушка очень любила его заставать. — И что твой Бог? — спрашивала она ехидно. — Бог един, — отвечал дед, быстро дожевывая. А у нас, мелких поганцев-внуков, было свое развлечение: сдать дедушке место, где бабушка спрятала сало, а затем сдать дедушку бабушке. © Марина Травкова

А вы знаете, у вашего мужа любовница? — А вы знаете, у вашего мужа любовница? — А вы знаете, что у него есть жена? — ехидно ответила я. — Да вы что! — возмутилась трубка. — Это не я! — Ну и не я! — Тогда кто? — растерянно спросила трубка. — Конь в пальто, — намеренно перековеркала я и отключилась. Мужа у меня не было, но настроение было паршивое, поэтому почему не поговорить? Звонок повторился часа через два. — Да, я знаю, любовница, — помогла я голосу, разрезая куриную ножку. — Как знаете? — снова растерялся голос. — Какая вы нерешительная, любовница, — пожурила я её, мешая себе кетчунез. — А что вы делаете? — совсем растерялась девушка на том конце трубки. — Ножку ем. — Чью?! — Предыдущей любовницы. Звонок оборвался сам. Громко похрюкивая, я с удовольствием доела и ножку, и крылышко, всё вкусно запив смородиновым чаем. В этот раз любовница выжидала меньше, как раз хватило времени последний глоток чая допить. — Вы мне соврали, — обиженно заявила «трубка». — И снова здравствуйте, любовница. — А почему вы не плачете? — чуть подумав, продолжила «трубка». — А почему я должна плакать? — Нормальной жене полагается плакать! — возмутилась любовница. — А я ненормальная жена. Мужик с возу — бабе легче. — Баба с возу... — пробурчала девушка. — Ну, может, вы и баба, а я женщина, — ехидно хмыкнула я, вгоняя собеседницу в ступор. — Так вы его отпускаете? — снова отмерла собеседница. — А я его держу? — Ну, не знаю... — Вот и я не знаю. - Девушка, не морочьте мне голову! — разозлилась «трубка». — Так отпускаете или нет? — А забирайте, — сделала я широкий жест. — А ещё Василия, Варю, Василису и Владимира. — А это кто? — опешила любовница. — Двое детей, попугай и кот. Угадайте, где кот. — Я еле сдержалась, чтобы не заржать. — А... Почему все имена на «В»? — осторожно начала она, еле переваривая услышанное. — А вы хотите на «А»? — не сдержавшись, съехидничала я. — Ну, всё же странно. — Ничего странного, это муж выбирал. Говорит, в моём доме всё на «В» будет. — Но вы же Наташа! — возмущённо сказала любовница. — Правильно, — хмыкнула я, которая Алёна. — А называл он меня, знаете как? — заинтриговала я её. — Как? — с придыханием спросила «трубка». Я судорожно перебирала в уме имена на «В» и почти с пафосом выкрикнула: — Владлена. — А меня «воронёнок», — растерялась «трубка». Тут уж вырубилась я, не сумев сдержать ржач. Всё моё плохое настроение улетучилось. Я порадовалась, что я не замужем и мне не приходится подобные бредни выслушивать всерьёз. «Любовница» разбудила меня в двенадцатом часу ночи. — Знаете, — нагло заявила она, — если вы такая неправильная жена, то и забирайте себе неправильного мужа. Вы отличная пара! — выкрикнула она и отключилась. Чуть позже я увидела, что номер она внесла в чёрный список. Так субботним вечером я случайно спасла чей-то брак. Надеюсь, жена оценит. Алиса и Соня Худоляк

Мальчик и мама были голодные. Ему она с утра последний хлебушек скормила. Он есть не просил. Понимал, что нет. Хоть и маленький. И все с тревогой смотрел на мать. А та понимала - надежды нет. Работы нет. Ладно, она. А Мишенька? Ему-то за что такая жизнь? Был бы жив его отец, все бы по-другому было. И не потеряй она родных на просторах необъятной Родины. Глядишь, выкарабкались бы. Ребенок вышел в коридор. Там у соседа дядя Васи фонарик лежал. Взял его, сел в углу на пол и давай светить в небо. Фонарик включил . И шепчет: "На огонечек придите. Кто-нибудь. Помогите!". Он не знал, как еще можно помочь маме. Маленький слишком был. Где-то полчаса сидел с фонариком. Пока мать со словами: - Чего ты там бормочешь? - не унесла фонарик обратно в коридор. А потом стук раздался. На пороге соседка. Капуста в руках. Два вилка. - Осталось у нас. Может, надо? Берите, супчик можно сварить. И муки тут еще немного. Мама мальчика взяла обрадованно. - Мишенька! Смотри, тетя Лида чего принесла! Сейчас я и правда суп сварю! У нас несколько картошин есть, - проговорила. Только не успела приступить к готовке. Опять постучали. Другой сосед, усатый Анатольевич по фамилии Щукин. С пакетом. Откуда два хвоста торчат. - Нате вон, рыбины вам. С зятем ездили в ночное. Привезли полно. Уху сообрази. Или еще чего! Мишутка, бери леденчик! - потрепал ребенка по голове да ушел. Мишутка на маму посмотрел. Та сидела за столом. На нем два вилка капусты лежали. Мука. И две рыбины. И плакала. - Мам, ты чего? Хорошо же, что есть еда! - Мишутка обеспокоенно взял мамину руку. - Да я от счастья, сынок, от радости. Люди добрые, - мама прижала его к себе. Пошла кастрюлю мыть. В комнату вернулась, а там Никитична. Дородная, в новом платке на плечах. Как пава. А на столе, рядом с капустой и рыбой - курица. И банка варенья. - Гостинцев вот вам, - проговорила и назад. - А почему? Почему вы принесли? - Мишенька бросился вслед за гостьей. Никитична остановилась. Даже задумалась. - Да просто так. Мой сегодня пошел за курицей, я ему и крикнула, чтобы на вас захватил. А то ты, Мишенька, бледный такой. Думаю, не приболел ли? Бульон-то полезный. И варенье малиновое тоже, - и Никитична ушла. А мама, счастливая, смеющаяся, пекла пирожки и варила суп. И говорила, что все началось с капусты в руках, а закончилось целый курицей! Мишенька целых две тарелки съел. И они долго разговаривали. Мама обещала, что потом сварят уху. И жизнь уже не казалась такой беспросветной. Через неделю мамин брат объявился. Искали их родные. Удалось обнаружить. А потеряться в ту пору немудрено было. Многие так потом друг друга искали. И находили. Мишенька и мама стали жить хорошо, с родственниками. Но он свято уверовал в то, что когда надо - можно послать сигнал о помощи в небо. И помощь придет. Нужно просто найти огонек. И прошептать: - На огонечек придите. Кто-нибудь. Помогите! Автор: Татьяна Пахоменко

- Клавдия Львовна, везут, женщина, двадцать пять лет, травма грудной клетки, состояние критическое, - в кабинет забежала медсестра Инга. - Артём сказал, что довести не удастся. - Готовьтесь к операции! - голос хирурга был спокоен. Она встала, накинула на халат легкую осеннюю куртку и, слегка прихрамывая, направилась встречать машину скорой помощи. Осенний ветер срывал с деревьев последние листья. Пасмурное утреннее небо предвещало дождь, мелкий и нудный. «Что-то старая рана ноет? Как бы снег не пошёл?» Перед глазами пронеслись картины: война в Южной Осетии. Взрыв. Пальцы невольно коснулись шрама на лице... Из остановившейся машины скорой помощи вышел Артём, молодой врач, и помотал головой: - Не довезли. Клавдия подошла к носилкам. «Да, жизнь этой женщины благополучной не назовёшь. К тому же пьяная... была». Тут Артём вытащил из машины совсем маленького мальчика, взял на руки: - С ней был. В глазах этого двухлетнего крохи, одетого в грязную легкую одежду, читалась какая-то обречённость. Врач подошла совсем близко, и вдруг в глазах ребёнка мелькнула радость: - Мама!!! - закричал он и обнял Клавдию. Какое-то незнакомое чувство заставило забиться сердце. Она взяла его на руки, прижала к груди. Ребёнок ткнулся губами в щёку и обвил ручонками шею. Клавдия чувствовала, что ребёнку холодно, и, забыв обо всём, бросилась в свой кабинет. Налила тёплого сладкого чая. Ребёнок стал пить, обливаясь. Клавдия открыла холодильник, в нём много съестного – ночные дежурства были частыми. Но она представления не имела, что дать ребёнку. Взяла кусок мягкой булочки, обмакнула в сметану. Ребёнок схватил это угощение и стал жадно есть. Посадила его на диван. Разогрела молока. Ребёнок напился и, положив голову ей на колени, уснул. - Клавдия Львовна, - в кабинет зашла Инга. – Там из полиции и это… из дома сирот, что ли. - Пусть зайдут! - Здравствуйте! – поздоровался полицейский и тут же представился. – Лейтенант Якушев Андрей Викторович. - Я – Юлия Яковлевна Антонова, инспектор по делам несовершеннолетних, - представилась женщина и сразу добавила. - Мы за мальчиком. - Вы знаете, как его зовут? – вдруг спросила Клавдия. - Да, - полицейский заглянул в папку. – Богдан Владимирович Гусев. - А что ещё можете о нём сказать? Молодой лейтенант удивлённо взглянул на врача, но продолжил читать: - Нигде не прописан, мать – Гусева Эльза Юрьевна, нигде не прописана, не работает…, но тут же поправился. - Не работала. Отца нет. Последний месяц проживали у подруги. Два дня назад она их выгнала. Каких-либо близких родственников у мальчика нет. - А что случилось? - Переходила дорогу пьяная. Ребёнка даже за руку не держала. - И что теперь с мальчиком будет? – в голосе Клавдии слышалась грусть вперемешку с жалостью и нежностью. - После карантина устроим в дом малютки, - Юлия Яковлевна вдруг улыбнулась. – Ребенок немного нервный, постоянно плакал. Мамаша о нём особо не заботилась. А у вас на руках спокойно спит, словно настоящую маму почувствовал. У Клавдии перехватило дыхание, к глазам подступили слёзы. Перед глазами вновь мелькнул тот взрыв, после которого она уже никогда не станет мамой и чьей-то женой – тоже. - Клавдия Львовна, вы…, - лейтенант запнулся, но тут же исправился. – У вас прическа и цвет волос очень похожи с его матерью. Видно, ребёнок инстинктивно потянулся к вам и впервые в жизни почувствовал защиту. - Помогите занести его в машину, - попросила Юлия Яковлевна. – Он так крепко спит. Клавдия прижала ребёнка к груди и осторожно понесла. Уложила в машину, в которой приехали представители власти. Вернулась в кабинет. Её сменщица уже пришла и переодевалась: - Клава, что случилось? На тебе лица нет. - Привет, Яна! Всё в порядке! Зашла в квартиру, где жила вдвоём с матерью. Огромную четырёхкомнатную квартиру с евроремонтом, заставленную современной мебелью. - Привет, мама! – попыталась придать своему голосу веселье. - Дочь, что случилось? – материнское сердце не обманешь…👇

Нельзя победить того, кто не сдаётся! В "святые" 90-е годы рухнул Союз и наша семья развалилась — отец не выдержал сложностей и сбежал. Общались, но финансово не помогал. Мама растила двоих детей одна. Ее сократили на работе, перебивалась как могла, никто не помогал. Сейчас отец очень любит поучить меня жизни и поговорить на тему, что моя мама ни фига не понимает. И тут я, обычно, говорю магическое слово «пирожки». Пирожки — это был край нашей жизни. Не помню, сколько дней мы ели только лепешки из муки и воды, маме уже очень давно задерживали зарплату. Однажды она достала заветную шкатулочку со своими сокровищами — сережки от бабушки на 18-летие, обручальное кольцо, прабабушкино кольцо, браслетик и подвеска. И ушла. Вернулась с пакетом продуктов и началось волшебство — через пару часов дом наполнил дивный запах пирожков. О, Боги! Двое маленьких детей чуть не сошли с ума. Но нам досталось лишь по одному пирожку. А мама одела фуфайку и ушла в студеную зиму с этими мечтами наших голодных желудков. А когда вернулась, то обнимала нас, целовала, плакала и смеялась. Ей повезло — мама подходила к стоящим на перекрестке машинам и предлагала купить пирожки. В одной из машин был директор ресторана. Он купил пару пирожков, уехал, а через какое-то время вернулся и предложил маме на дому печь ее чудесные пирожки для его ресторана. Прошло уже много лет, но до сих пор перед глазами эта картина — мама в фуфайке, в руках полный поднос пирожков, заботливо укутанных в полотенце, и мы с сестрой с голодными глазами провожаем ее. У мамы лицо грустное-грустное, ведь у нее в руках еда, но она не может нам ее дать, ведь тогда она не сможет заработать денег — опять же — на еду, чтобы прокормить нас чуть-чуть подольше. Любите своих мам! Нельзя победить того, кто не сдаётся! Автор: Ирина Бережная

Когда Валя заболела, Серёжа не испугался. Возил её по больницам, держал тазик, когда её тошнило, обтирал влажной губкой, когда не было сил встать и помыться. Дети, тогда ещё школьники, не были в состоянии помогать, так что если бы он бросил Валю, она не выжила бы. А что бросит, многие говорили: и мать, и медсестры в больнице. -Редко кто проходит с женой через это до конца, – вздыхали они. Серёжа был другой, его таким не испугать. И профессия у него была соответствующая: пожарный. Привык он спасать других, так отчего не спасти собственную жену? Тем более, у них было столько планов, столько мечтаний! Дом, например, хотели построить: Серёжа был родом из деревни, и никак не мог привыкнуть к тесной квартире. Простор ему был нужен, тем более с его весом и ростом. Валя вошла в ремиссию. Первые годы ещё боялись, тряслись перед каждым обследованием. А потом привыкли. До болезни Валя не работала, детьми занималась, а пока лежала в больнице, поняла, что человек должен не только сына родить и дом построить, нужно и ещё что-то делать. Спасать людей, как Серёжа или врачи, Валя вряд ли смогла бы, но внезапно открыла в себе талант психолога: в больнице она многим помогала верным советом, да и себе тоже. Отучилась заочно и устроилась на работу. Карьера пошла в гору, зарабатывать стала даже больше мужа, так что получилось накопить на дом. Не сразу, конечно: пришлось сначала сыну на свадьбу денег выделить, потом дочке на обучение. Но за год до того, когда Серёжа вышел на пенсию, дом они купили. -Вот теперь заживём, Валюша! – говорил он. Не зажили. Валя поехала к сыну на помощь: невестка родила второго внука и загремела в больницу с аппендицитом, а сын один с детьми не справлялся. Серёжа отзванивался, что всё хорошо, и Вале бы заметить, что голос его какой-то тусклый, но у старшего внука кризис трёх лет, а у младшего колики… Когда Валя вернулась, муж был уже так плох, что сразу всё закрутилось: скорая, дежурство в приёмном покое, сын, который, бросив детей на выздоравливающую жену, примчался первым же поездом, которого Валя впервые за много лет увидела плачущим… Дочь на похороны не прилетела: была в рейсе – работала на круизном лайнере, даже связаться с ней не получилось. Потом приехала, плакала, звала Валю с собой. Но куда она поедет в чужую страну? У неё дом, работа, кот Прошка. Сын тоже звал для приличия, но Валя понимала: там она будет лишней. Ну или возьмут служанкой – мыть, готовить, убирать. А она, между прочим, уважаемый психолог, и на работе её ценят. И Валя отказалась. -Две хозяйки в квартире – кому надо, – сказала она. Невестка, кажется, обрадовалась, да и сын тоже. И Валя осталась одна в доме, наполненным призраками её несбывшейся жизни. Вот здесь Серёжа хотел поставить стеллаж с книгами: не успел. Веранду собирался построить, а теперь будет только простое крыльцо – Валя в этом ничего не понимает. Вот если бы сын взялся, но ему всё некогда. -Мам, ну когда? – обиженно говорит он. – Сама же знаешь – дети совсем маленькие. Влада в садик надо водить, Лиза не может же с Ромкой туда бегать. -Я вообще не понимаю, зачем вам этот сад, если Лиза сидит дома, – поджимала губы Валя. – Я вас в сад не водила, и ничего, нормальными людьми вроде выросли. Хотя какие нормальные: дочь в рейсах всё, замуж и не собирается, сын подкаблучником стал. Ни отцовой самоотверженности, ни Валиной стойкости. На работе Вале намекали, что ей бы самой к психологу походить, но Валя обижалась: -Что я, сама себе не помогу, что ли? Но как тут поможешь? Спала Валя плохо: накидывала на плечи куртку Серёжи и бродила по пустому дому. Прошка ходил за ней по пятам и жалобно мяукал: не мог понять, чего хозяйка не хочет лечь, чтобы он мог устроиться у неё в ногах. Утром квёлая после бессонной ночи она кое-как приходила на работу. Стала допускать ошибки, забывать о приёмах и путать даты. Её сократили на полставки, и время совсем уж замедлилось, стало похожим на густой клей, который давишь-давишь из тюбика, и никак не выдавишь.