Дочь уехала учиться в Москву и не вернулась. Мать ждала её тридцать лет, а потом увидела знакомое лицо по телевизору.
Анна Степановна ждала дочь каждую субботу. Это началось давно — так давно, что соседи уже сбились со счёта. Каждую субботу, в любую погоду — в дождь, в снег, в слякоть, — Анна Степановна надевала своё лучшее пальто, повязывала платок и шла к остановке. К старой, ещё советской остановке из бетонных плит, покрашенных когда-то синей краской. Краска давно облупилась, и теперь остановка напоминала старуху в лохмотьях. Автобус из райцентра приходил в полдень. Один раз в день. Анна Степановна приходила за полчаса. Садилась на скамейку, если скамейка была не занята. Если занята — стояла. Ждала. Автобус подъезжал, дребезжа и кашляя старым двигателем. Открывалась дверь. Выходили люди. Анна Степановна всматривалась в каждого. В каждое лицо. В каждую женскую фигуру. И каждый раз — безуспешно. Автобус уезжал. Анна Степановна ещё некоторое время стояла. Потом поворачивалась и шла обратно — через всю деревню, мимо соседских домов, мимо старого клуба, мимо покосившихся заборов. Шла и думала одно и то же: «Может, в следующую субботу».Так продолжалось тридцать лет. Дочь звали Леной. Или — как она сама себя позже называла — Аленой. А потом — Алёной Сергеевной. А потом — просто Алёной, и фамилия уже была другая, не отцовская, а какая-то звучная, городская, которую Анна Степановна так и не смогла запомнить. Лена уехала в Москву в 1992 году.
Поступать в институт. Ей было семнадцать. Худенькая, с длинной русой косой, в ситцевом платье, которое Анна Степановна сшила сама. Отец к тому времени уже три года как лежал в земле — сердце отказало в сорок семь лет, прямо в поле, во время сенокоса. Провожали всей деревней. Соседи вышли к автобусу. Тётя Клава принесла пирожков. Дед Михей — мешочек с сушёной черникой. Дядька Павел — три сотни рублей, мятых, собранных по карманам. Лена стояла на ступеньках автобуса. Оглядывалась. Плакала.
— Мама, я на каникулы приеду! На первые же! И писать буду! Каждую неделю!Анна Степановна кивала. Улыбалась. Гладила дочь по голове. И повторяла:
— Береги себя, доченька. Береги себя.
Автобус тронулся. Пыль столбом. И Лена уехала. Первые письма приходили часто. Раз в неделю. Потом — раз в две недели. Потом — раз в месяц. Лена писала про Москву, про общежитие, про экзамены, про новых подруг. Писала, что ей трудно. Что денег не хватает. Что она подрабатывает — моет полы, раздаёт листовки у метро. Анна Степановна читала эти письма и плакала. Представляла, как её дочь, худенькая, в лёгком пальтишке, стоит на ветру и раздаёт какие-то бумажки. Она высылала Лене всё, что могла. Деньги. Посылки с картошкой, с солёными огурцами, с вареньем, с вяленой рыбой. Отрывала от себя. Себе оставляла минимум — картошка, лук, хлеб. Остальное — в Москву. А потом письма стали приходить всё реже. Раз в полгода. Раз в год. А потом и вовсе перестали. Анна Степановна писала. Писала много — по два, по три письма в месяц. Спрашивала: «Доченька, где ты? Что с тобой? Жива ли? Здорова ли? Отзовись. Я места себе не нахожу». Ответов не было. Тогда она поехала в Москву сама. В 1997 году. Продала корову — последнюю кормилицу. Купила билет на поезд. Ехала почти сутки на плацкарте, на верхней полке, прижимая к груди сумку с гостинцами для дочери. Москва её оглушила. Толпы. Шум. Метро. Она никогда не видела метро. Спустилась под землю — и растерялась. Её толкали, обгоняли, кто-то обругал. Она стояла посреди вестибюля и не знала, куда идти. Адрес общежития у неё был — на клочке бумаги. Старом, истёртом, переписанном с последнего письма трёхлетней давности. Она добралась. Доползла. Нашла.— Таких нет, — сказала вахтёрша. — Выбыли. Давно.— Куда выбыли?— Не знаю. Они все выбывают. Москва большая. Ищите.И она искала. Ходила по каким-то конторам. Деканат — закрыто. Приёмные часы — два раза в неделю. Милиция — бесполезно: несовершеннолетней уже нет, восемнадцать исполнилось, взрослый человек, сама решила не писать — имеет право…👇
