"Зоя, вяжи свою жизнь с молитвой. И всё получится"- это было бабушкино завещание.
Бабушка знала всех моих подруг. Каждую из них разок подержала за руку, потрепала по щеке.
Вообще-то она была слепая и никого из них не видела, но каким-то образом чувствовала, словно наблюдала, как Оля улыбается, как Мила плачет… И какого оттенка у нее волосы.
– Людмиле нужно купить пряжи меланжевой, рыжевато-розовой… Найдешь?
Меланж в 1990-е годы был редкостью. Куплю примерно одного качества разноцветных ниток и смотаю. Цвет всякий раз получался интересный, и подруги мои ждали бабушкиного подарка с нетерпением.
Сядет она в темноте и шепчет губами что-то, а руки проворно так работают. Три дня – и шарф готов. Шапочку вязала за день, а платки дней за пять.
Перед тем, как начать трудиться, бабушка звала меня и расспрашивала подробно про подругу, которой хотела обновку связать. Как у нее жизнь, какие неприятности, есть ли жених, кто родители. Я всегда думала, что она любопытна от того, что слепая. Не видит никого и живет в своем мире, где моя приятельница Милка не болтается с сигаретой в зубах мимо злачных мест в поисках знакомств, а, надев перчатки, ходит в розово-ржавом шарфе и шапке по скверу с толстенной книгой в руках, садится с ней на кованую скамейку и, глядя вдаль, открывает наугад пожелтевшие страницы.
Я вводила бабушку в заблуждение, поддерживая ее желание видеть моих подруг девушками из приличных семей. Троечница Оля с неблагополучного жилмассива представала губернаторской стипендиаткой и отличницей; Милка, ведущая рискованно свободный образ жизни и недавно оставшаяся на осень, оказывалась невестой Миши – отличника, в которого и на самом деле была безнадежно влюблена. Сусанна, тихая и скромная дурнушка, которую, зная о ее чувствах, лениво травил наш красавец – молодой педагог по термеху, превращалась в его возлюбленную.
Я никогда не знала наверняка, понимает ли бабушка мои рассказы. Она молча кивала в ответ, тихонечко сглатывала слюну, жевала губами, перебирая пальцами кисти на покрывале своего дивана. Я, бывает, увлекусь, напридумываю с три короба, подниму глаза на бабушку, а она смотрит на меня в упор, словно что-то видит. Всякий раз не по себе мне станет. Сверну наш разговор и убегу – к моим Милке да Ольге в общежитие.
Я напридумываю с три короба, подниму глаза – а бабушка смотрит на меня в упор, словно что-то видит
Мы с бабушкой оказались вдвоем при очень печальных обстоятельствах. Мама с папой развелись, мама оставила меня бабушке и поехала в Ленинград – «сменить декорации», как она выразилась. С тех пор мы ее не видели. Объявили в розыск, но без особого эффекта. Как в лету канула.
Папа, прежде маминого исчезновения, женился и мигрировал. За все время с моих 13 лет ни разу на связь не вышел.
Бабушка приговаривала, что меня зовут Зоя, а это значит «жизнь». И что будем мы потихоньку жить – и все наладится; ходила в храм, меня водила… Но в 15 лет я сама решила, что церковь – не для меня. Вскоре и бабушка ослепла и села на свой диван. Я поступила в строительную академию, благо еще при родителях много занималась рисованием и получила диплом городской художественной школы.
Первой бабушка вручила подарок Милке.
Шла как-то Мила вдоль кованой оградки, навернув на себя новый бледно-розовый с рыжими подпалинами шарф, и слушала, как шепчет вокруг весна. Сквер становился в полдень прозрачным и бело-синим. Плакали высокие сугробы, бежали настойчивые ручьи, кричали птицы. Обычный Милкин утренний рацион – кофе и сигарета – сейчас почему-то мешали девушке свободно дышать: словно что-то давило на диафрагму. Появилось неясное, но стойкое ощущение, что ее дыхание с нотками никотина «пачкает» чистый весенний солоноватый воздух. Мила остановилась, вытащила из сумки мягкую пачку, повертела ее в руках… и, прицелившись, отправила в урну.
– Зоя, представь, а я курить бросила!
Милка бежит рядом со мной, то и дело поправляя сползающий с плеча розово-терракотовый шарф.
– Не может быть?! И давно?
