— Папа, а почему мама спит на холодном полу в коридоре? — громко спросил сын при гостях
— Папа, а почему мама спит на холодном полу в коридоре? — громко спросил Матвей.
Сын стоял в дверях детской, прижимая к животу облезлого пластмассового робота. В прихожей пахло дешёвым пивом, солёной рыбой и чем-то острым, от чего у меня в носу предательски зачесалось. Я лежала щекой на жёстком ворсе коврика. Ворс был колючий, пах пылью и старой обувью, но мне было всё равно. Мои ноги в тяжёлых ботинках с железным подноском весили по тонне каждая. На складе сегодня была инвентаризация металлопроката. Одиннадцать часов на ногах. Тоннаж, накладные, сверка артикулов. Арматура, швеллеры, балки. Я видела их даже с закрытыми глазами — бесконечные ряды серого холодного железа.
— Жанка, ну ты чего, в натуре? — Голос Глеба донёсся из кухни вместе с раскатистым хохотом Павла. — Вставай, кончай цирк. Мужики пришли, а у нас из закуски только вобла вяленая. Матвей, иди в комнату, мама просто... это... йогу пробует. Новую. Позу «уставшего логиста».
Я слышала, как отодвинулся стул. Шаги Глеба были тяжёлыми, уверенными. Он не разулся, судя по звуку — шлёпал домашними тапками прямо по кафелю, который я мыла в воскресенье. В прихожей зажёгся свет. Лампа ударила по векам, заставляя зажмуриться ещё сильнее.
— Вставай, Жан. Пашка с Денисом зашли. Мы на полчаса, чисто посидеть. Чо ты разлеглась? Люди подумают, что я тебя дома бью или голодом морю.
Я не шевелилась. Моя правая рука всё ещё сжимала керамическую подставку под кружку — «Best Boss». Подарок Сёмы, моего помощника со склада. Он подарил её сегодня в обед, когда я в третий раз за утро пересчитывала партию восьмимиллиметровой катанки. Я так и привезла её в сумке, а когда открывала дверь, она выпала. Я потянулась поднять и поняла, что больше не могу. Просто не могу совершить ни одного вертикального движения.
— Жанна Валерьевна, ну хватит, — Глеб наклонился, я почувствовала запах перегара и луковых чипсов. — Пацаны ржут. Ты как бомж у вокзала. Давай, душ, халат и сообрази там чего-нибудь. Пельмени хотя бы свари. С маслом, с уксусом, как ты умеешь.
Он потянул меня за плечо. Пальцы впились в ткань пуховика. В голове промелькнула мысль о пятитонном кране на складе. Вот бы он сейчас зацепил меня стропами и просто перенёс на кровать.
— Я не могу, Глеб, — прошептала я. Голос был сухим, как наждачка. — У меня спина. И ноги. Я с восьми утра.
— Все работают, Жан. Я тоже не в шезлонге лежал. Вставай. Перед мужиками неудобно.
Из кухни высунулся Павел. Его лицо, круглое и красное, лоснилось от удовольствия.
— Опа! Жанна Валерьевна, почтение! А что это мы в горизонтальном положении? Землю слушаем? Магнитка гудит, да? Глеб, ты смотри, какая у тебя жена эзотерическая.
Он заржал. Денис, сидевший глубже в кухне, что-то добавил, и они снова зашлись в приступе этого бессмысленного, сытого хохота.
— Пап, а маме больно? — Матвей всё ещё стоял в дверях. Он не уходил.
— Маме весело, Матвей! — Глеб резко дёрнул меня вверх. — Мама у нас просто актриса погорелого театра. Вставай, говорю!
Меня подняли. Мир качнулся. Ботинки чиркнули по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Я ухватилась за край обувницы. Той самой, новой, которую Глеб купил на прошлой неделе, не спросив меня, и теперь она выпирала в узком коридоре, мешая всем проходить.
— Иди, — шепнул он мне на ухо, прижимая к себе слишком крепко. — Умойся. Сделай лицо нормальное. Пять минут — и ждём на кухне.
Он подтолкнул меня в сторону ванны. Я шла, держась за стены. Ладони ощущали прохладу обоев. В зеркале на меня смотрело чудовище. Серое лицо, глаза ввалились, на щеке — красный след от ворса коврика. На воротнике куртки осела металлическая пыль. Она пахла специфически — гарью и холодом.
В кухне снова загремели тарелки. Глеб что-то рассказывал про «смену декораций». Я открыла кран. Вода была ледяной. Я смотрела на свои руки — костяшки пальцев покраснели, кожа потрескалась от ветра и постоянного контакта с бумагами и металлом.
