Публикации канала «Семейные ценности»

Жить бы да жить, да сына растить, впереди-то еще сколь годов жизни. А рядом муж любимый, - Томка сама выбрала, из всех парней только Мишка и приглянулся. И дождалась из армии, и замуж вышла, и сына родила. Сенька подрос, дочку хотели, Тома всё о девочке мечтала. – Вот, Миша, дом достроим и дочку рожу, будет у нас дом полная чаша. А Мишка кивает в ответ, белозубая улыбка с лица не сходит, он хоть сейчас отцом второй раз готов стать. Сеньку закинет на горбушку и идет по деревне – довольный, только и успевает налево и направо здороваться. Завьюжило, захороводила зима, замела дороги. Тома по окнам всё, по окнам, - где же муж-то, когда же приедет. Не приехал. На работе несчастный случай – нет больше Миши-электрика. - Время лечит, - говорили ей, - не одна ты такая, пореви, а пройдут месяцы, годы, может, и замуж выйдешь. Томка молча слушала, и слезы куда-то делись, от того еще тяжелее - так прошел год. Лихие девяностые скрутили в бараний рог даже крепкие семьи. Зарплаты месяцами в деревне не видели, благо хозяйство свое, кто еще в силе, да кто не ленился. Томка в одночасье ощутила всю тяжесть нового времени. Сын в школу ходит, растет быстро, одеть, обуть надо, прокормиться надо, а значит, огород засаживать полностью. Будет осенью с чем на рынок ездить. Томка упирается в огороде допоздна; руки загрубели, губы чаще плотно сжаты, улыбки давно нет и душа зачерствела. – Неси ведро, шалопай, такой, - кричит она Сеньке, мечтавшему слинять со двора до пацанов. – Я те убегу! Уроки сделал? – Сенька покорно подхватывает ведро с картошкой, только и остается вспоминать, как они хорошо с папкой жили, какая мамка веселая и добрая была. Томка и сама потом по ночам ревет беззвучно, корит себя, что снова на Сеньку сорвалась. А утром снова такая же угрюмая. В субботу подружки пришли – Файка и Людка. Раньше-то не было подруг. А зачем они ей тогда? Рядом Миша был. Нынче веселые бабы-разведенки, похохатывая, вроде как «почаёвничать» пришли. Да уж какой тут чай – от чая так не повеселишься. Утром Томка встает, к зеркалу не подходит, знает, что лицо «измятое». Поросенка покормит, курам сыпанет, грязную посуду, оставшуюся с вечера, составит в таз, Сеньке прикажет быстро умываться, поесть, да в школу бежать. Ну а сама на работу. На вечер подружек не звала, потому как обещал тут заехать один. Томка на эти обещания смотрит сквозь пальцы: приехал – оставайся, не приехал – другого приглашения не будет. Взгляд мужицкий сразу прочитает. Взглянут на Сеньку, скажут пару слов, и нос воротят: баба с прицепом. Томка так двоих выпроводила. Один холостой, да выгоду всё ищет, другой женатый – временное убежище присматривает. - Гляди, Томка, ты так всех кавалеров разгонишь, - Файка с завистью смотрит на Тамару, - тяжело тебе угодить. А может постель не така? Может тебе диван новый в мебельном купить? – Файка хохочет бесстыдно. - Счас, побежала диван покупать! За какие шиши? Постель у меня получше твоей. А если жалко, что выгнала, так себе возьми. - Ой, ли! Богатая какая. Ладно, Тома, не серчай, лучше ставь на стол, гостью привечай. Томке иной раз и самой противна эта Файка, но она с угрюмым видом ставит на стол соленые огурцы. Взглянет на сервант, где за стеклом фотокарточка их свадебная с Мишей, вздохнет тяжко: - Прости, Мишенькая, тяжко без тебя. И никого лучше тебя нет. - Да все они кобели, чего там говорить, - Файка словно мысли Тамарины читает. – Давай, Тома, за нас, мы же лучшие. – Файка затягивает песню, потом требует музыки. - Обойдешься, Сеньке спать надо. Утром Томка брезгливо взглянула на заставленный стол, пошла умываться, оставив посуду до вечера. Вошла Нина Егоровна – родная тетка мужа Тамары. Хозяйка недовольно взглянула, подумалось: «чего так рано». - Прости, Тома, что спозаранок заглянула, днем-то ты на работе, а вечером – хозяйство… Да вон застолье у тебя… Что же ты Тома делаешь? Узнать тебя не могу, как Миши не стало. И подружки эти топчутся тут, отвлекают тебя… - Ты чего это Нина Егоровна, мораль что ли пришла мне читать? Я что тебе, н

🔥 А вы ещё кипятите? 😱 Лайфхак которой устарел, аж 25 лет — пора обновить арсенал! Спорим, ты не знаешь всех современных секретов чистоты и уюта? 😏 Мы собрали их в одном месте — на канале «Магия быта | Лайфхаки»! ✨дом без хлама и пыли; ✨избавиться от посторонних запахов и застарелых пятен; ✨секреты идеально шкафа и чистой кухни; ✨трюк, как сократить время уборки в 2 раза — и освободить вечер для себя. Подписывайся и наслаждайся свободным временем! ✨ #реклама О рекламодателе

увствовал себя падишахом. Автор: Мария Гончарова

станется, он тут один на мужчину похож! И Ахмед эдак красивенько к дивану на стульчике поворачивается... Вася проснулся на прикроватном коврике – свалился от ужаса. На часах было пять утра. На ватных ногах пополз он в кухню – водички хоть глотнуть для успокоения. Где в доме валерьянка, он не знал – если доводилось болеть, лекарства ему всегда Оля подавала. *** Утром у Ольги появились причины удивляться – ее ленивый оболтус умчался из дома раньше нее, сославшись на «дела». Она мысленно покрутила пальцем у виска и побежала на работу. Но это были так, цветочки. Ягодки обнаружились по возвращении домой. Первое, что увидела Ольга, переступив порог, был чистый пол в прихожей. Не успев подумать, что должно было помереть в лесу для эдакого чуда, Ольга получила второй удар – голос Васи донесся не из комнаты, а из кухни: – Олюшка, наконец-то! Чайник уже стынет. Я тортик купил – ну сама понимаешь, готовить я не очень, решил не рисковать... Вася выглянул из кухни – в чистой футболке и нормальных джинсах. Ольга на мгновение даже утратила дар речи: – Вася, ты здоров? – Да-да, все в порядке! Отметить надо – я на работу устроился. Электриком. Ахмед меня своему прорабу представил, им нужен как раз, а у меня и корочки есть. В этих новостройках такая разводка сложная, и кладут они ее ну просто поперек как-то! Разве ж можно так? *** Спицы мелькали быстро и ритмично. Ольга, сидя на лавочке у детской площадки во дворе, вязала шарфик. – Ой, смотри, Оля, твой-то Максим моего Максуда опять догнал! А ведь младше Максуда твой-то! – Зухра, сидя рядом, покачивала коляску. В ней спал их с Ахмедом второй сын, Мустафа. Ольга довольно потянулась и перевернула вязание: – Так ведь и Васенька у меня рослый да справный, есть в кого сыну большим расти! Четырехлетний Максуд и трехлетний Максим увлеченно гонялись друг за другом по площадке. Зухра горячо закивала: – Ой, правду говоришь! Хороший муж у тебя, беречь такого надо! Ахмед сказал, Васю твоего повысили, начальником сделали? Ольга важно покивала: – Так Вася ведь и работать умеет! Кого ж и ставить, если не такого? Разговор прервал сигнал телефона, и Ольга начала собираться: – Зухра, ты извини, пора мне! Вася скоро придет, надо котлетки по-быстрому пожарить да борщ поставить греть! Голодный ведь придет, после работы-то! Максимка, домой! Папа скоро придет! Зухра тоже поднялась: – Правильно говоришь! Я манты раньше налепила, пойду варить, Ахмед тоже голодный придет! Ты заходи, рецепт дам, Васе понравятся! Тебе когда рожать-то? Оля погладила круглый живот: – Через два месяца! Девочка будет! Зухра заулыбалась: – Красавица будет и хозяйка! У такой мамы золотой – только так! *** Вася (а точнее, Василий Семенович) неспешно вышел за территорию объекта и улыбнулся заходящему солнышку. Ну вот, едва успел, еще бы немного, и эти оболтусы наворотили бы дел! Они б еще ноль с фазой местами поменяли, честное слово! Все надо самому проверять! Но хорошо, хоть успел! Вася степенно кивнул двум работягам и не спеша направился к своей машине. Он был ею очень доволен. Не премиум-класс, конечно, но и зачем он в наших-то условиях? А тут и за рулем, как нормальный мужик, и на дачу к теще можно, и до работы быстрей добираться, и в гости съездить. И Максимке очень нравится на машине кататься. Оля обещала сегодня борщ приготовить. Хорошо бы не забыла – вкусно она его готовит, с сальцем и чесночком, да с пампушками, как положено. А потом, пока она будет на кухне прибираться, можно будет с Максимкой конструктор попробовать сложить, а то ныне такие игрушки сложные придумывают, что и взрослый не сразу разберется. Стоп, по дороге в магазин еще завернуть надо – Ахмед сказал, что брат его дыни осенние завез, ну мед натуральный! Да заодно и картошки там же взять, Оле нельзя тяжелое сейчас носить, а он завезет. Мотор заурчал негромко и ровно, как довольный кот, руль повернулся мягко и плавно, и машина начала выбираться со стоянки. Дома Максимка уже залез на подоконник, высматривая внизу во дворе папину «бибику». Вася ч

ульманами, но без ажиотажа, во всяком случае, хиджаба Зухра не носила, хотя одевалась скромно. Но все же многие традиции своей родины эта пара соблюдала. – Зухра, значит, – повторила Ольга, и Вася замер на всякий случай на месте. – Знаешь, дорогой, ты насчет нее прав, конечно. Хорошая она жена. Но кое о чем все же ты забыл. Точнее, о ком – об Ахмеде. Вася удивленно поднял брови. – Видишь ли, Васенька, Ахмед-то утром на стройку бежит, после этого к брату в магазин, мешки-ящики разгружать, да еще и в выходные постоянно у прилавка стоит. И себя он почему-то не ищет, а если и делает это, то исключительно в свободное от работы время! И Зухре притом то колечко купит, то сережки, то платье – она постоянно хвастается. Так что точно, надо ей вокруг него вытанцовывать, стараться – она за ним, как за каменной стеной! У нее голова не болит от мыслей, на что они жить будут, она у Ахмеда болит. А Зухра себе дома сидит да Ахмеда обихаживает. И действительно старается. Вася таращил глаза, совершенно не понимая, к чему Оля ведет. А жена продолжала, мерно так похлопывая днищем сковородки по ладони левой руки: – А теперь давай на нас посмотрим. Кто у нас на двух работах работает и на выходные подработку берет? Это я, Васенька! А дома у нас сидишь ты. Так что если сравнивать нас и Ахмеда с Зухрой, то я Ахмед получаюсь. А ты у нас, Васенька, Зухра! У Васи форменным образом челюсть отпала. Вот чего, а такой логики он не ожидал! А Оля ну никак не хотела оставить в покое сковородку: – Так что, Васенька, это не ты меня, а я тебя Зухрой попрекать должна! Мужчина ты у нас, Васенька, в бане, в больнице, в общественном туалете и в спальне, а в остальном – Зухра! Да только с обязанностями своими из рук вон плохо справляешься! Если уж так сложилось, что я у нас в семье за Ахмеда, так и тебе следовало бы во всем за Зухру быть! А у тебя пол не мыт, белье не стирано, ужин к моему приходу не готов, да и сам ты на себя посмотри – футболка мятая, штаны с пузырями и пузико уже образуется! Ты как всем этим меня обольщать да ублажать собираешься? Вася стоял посреди кухни и хлопал глазами, забыв подобрать челюсть. А Ольга вдруг шваркнула сковородкой по столу: – Так что встал быстро, посуду помыл, в кухне прибрал, в душ сходил и ко мне в спальню во всей кондиции пришел! А то я тут тебе быстро матриархат организую! Зухру он мне в пример ставить будет! – и Оля гулким маршевым шагом удалилась в спальню. *** Вася так испугался, что без единого звука напялил передник и встал к мойке! По неопытности дело шло небыстро, но все же он перемыл и убрал всю посуду, протер стол, подмел пол, а после душа даже туалетной водой побрызгался. Когда он на цыпочках зашел в спальню, Ольга, к его немалому облегчению, уже спала. Вася аккуратненько пристроился с краешку. Заснуть он не мог долго – перенервничал. А когда все же заснул, стало еще хуже. Ибо приснилось Васе нечто совсем дикое. Снилось ему, что он в прозрачных шароварах, надетых на плавки, танцует в гостиной танец живота. И не один танцует – вместе с ним еще Серега Петров из двенадцатой извивается, да Витька Мамонтов с пятого этажа. И только Ахмед, одетый по-человечески, сидит в уголке и играет на его, Васи, компьютере в танчики. А на диване расположились в роскошных пеньюарах (или как эти халаты навороченные шелковые называются?) Танька Петрова, Шурка Мамонтова, Зухра и Ольга – как королева, на лучшем месте. И смотрят они все на танец живота, да как-то без восторга! И обсуждают увиденное эдак нагло: у этого живот толстый, у этого ноги волосатые, а тот и вовсе на холодец похож! А он-то и Серега с Витькой стараются вовсю! И крутятся, и изгибаются, и глазами стреляют! И все трое подстриженные аккуратно, причесанные, ногти чистые, и главное – трезвые все! А эти вредины на диване все равно недовольные! А потом Ольга эдаким движением царским все это прекращает и заявляет: идите-ка вы, оболтусы никчемные, по хозяйству шуршать! Ты, Вася, посуду мой, Серега пусть полы метет, а Витька белье гладит да штопает! А с нами Ахмед о

Ольга отперла дверь, втащила через порог тяжелую сумку, перевела дух. И тут же из комнаты послышалось: – Оль, наконец-то! Что вкусненького принесла? И вообще, где ты так долго, я тут скоро помру с голодухи! Настроение, и без того не восторженное, скукожилось в неприятный колючий комок. Ну понятно, Вася опять весь день восседал падишахом на диване перед телевизором либо за компом в танчики резался. Вон, пол как был грязным, так и есть. И даже стирку наверняка в машинку запихать не удосужился. Зато она, видите ли, поздно – дите великовозрастное не кормлено! А деньги – они, конечно, прямо в тумбочке самозарождаются! Тяжелой походкой сантехника Ольга прошла на кухню, разобрала сумку и, не переодеваясь, принялась спешно соображать ужин – самой-то тоже есть хотелось! Жертвами ее досады и раздражения стали ни в чем не повинные кастрюли и сковородки. Вася на диване слушал-слушал, как она злобно громыхает посудой, но потом не выдержал – грохот забивал даже звук телевизора. Поскрипывая, он слез с дивана и отправился устанавливать тишину. – Оль, ну чего ты грохочешь, как кузнечный цех? Я же даже новости не слышу! Ольга шваркнула на стол тарелку: – Трескай садись! Как хочу, так и грохочу! А в кузнечном цеху ты, лентяй, отродясь не был! Вася обиженно насупился, но все же сел и за картошку с мясом принялся. Ольга продолжала чем-то грохотать, даже за стол не села, ела стоя. Вопрос жены застал его врасплох – он думал о другом. – Ты, пока тут диван просиживал, белье в машинку засунуть хоть додумался? Он всплеснул руками: – Оль, ну какое белье? Ты смеешься, что ли? Стирка – женское дело, а я мужик, я в этом ничего не понимаю и понимать не должен! Я засуну, а ты потом опять будешь кричать, что я синтетику кипячением испортил или пуховик на режиме спортивной обуви стирал! – Мужик из тебя как из меня королева Марго! И конечно, за всю жизнь ты не имел ну ни малейшей возможности освоить азы пользования хотя бы стиральной машинкой! – зло рявкнула Ольга. Вася обиделся уже не на шутку. – Оля, ну вот это уже перебор! Ты позволяешь себе лишнее! Конечно, я понимаю, ты недовольна, что я сейчас без работы. Но это временно! Не могу же я идти куда попало, где пахать надо, как лошади, а денег платят чуть! И потом, мужчина в деле своем себя обрести должен! Это не вдруг делается! А ты об меня только что ноги не вытираешь! За что? С чувством самосохранения у Васи в этот вечер что-то не так было. Иначе он бы заподозрил неладное уже на этом этапе выяснения отношений. Слишком уж подозрительно замолчала вдруг Ольга. Но он никаких тревожных признаков не учуял, и его понесло дальше. – Ты же женщина, Оля! Ты должна воплощать в себе заботливость и нежность! А ты все время орешь и гремишь, как сантехник Потапыч! Можно же хотя бы ходить легонько и не швырять предметы, а класть аккуратно, Оль! Ольга коротко фыркнула сквозь зубы, но чувство самосохранения Васи продолжало спать крепким сном и, кажется, даже похрапывало. Он доел картошку, сунул тарелку в мойку и заходил по кухне, как Ильич по Смольному. – И потом, Оля, тебе следовало бы проявлять ко мне хоть немного уважения! В конце концов, я мужчина, муж твой, мне это, так сказать, по закону положено! Вон посмотри хоть на Зухру! Как она вокруг Ахмеда своего вьется – пылинки сдувает! И живут они душа в душу – никогда у них ни шуму, ни крику. Вот как надо! Почему я должен тебя таким простым вещам учить? Вася выполнил очередной поворот оверштаг у подоконника и только теперь заподозрил неладное. Ольга щурилась, как кошка на мышь, а в ее правой руке уютненько так покоилась ручка сковородки. Чугунной. Весом едва не в пять кило. А Ольга женщина рослая, крепкая, она запросто с нею управляется... – Зухра, значит... С Ахмедом, – протянула она со свистом сквозь зубы. Ахмеда и Зухру в их доме все знали. Молодая узбекская пара получила квартиру от родни в подарок на свадьбу – до двенадцатого колена скидывались. И Ахмед, и Зухра жили в России с детства, давно имели гражданство и отлично говорили по-русски. Они были мус

значит в долг давать ничего нельзя? - Да нет, почему нельзя, давать можно, только смотря кому и когда. Но это уже другая история. Ладно, давай соль, я пошла — потом посмотрела на меня, что я стою задумавшись и засмеялась — не бойся, я же не ведьма. Просто вспомнила эту давнюю историю. И она трижды перекрестилась, взяла соль, сказала спасибо за пирожки и ушла. А я все равно осталась в сомнении, а вдруг.... Вот такие мы, мнительные. Автор: ФАНТАЗЁРКА И &К / Дзен

Зря ты ей соли одолжила ... Эту историю мне рассказала баба Галя — соседка. Она как-то пришла ко мне за солью, занять по-соседски. Я как раз пекла пирожки и пригласила попить чай. Она согласилась и сказала, я сейчас расскажу тебе одну историю, хочешь верь, а хочешь не верь, но это было всё с нашей семьей. И расположившись на диванчике, жуя пирожки и запивая их чаем, начала свой рассказ: - Когда мне было семнадцать лет, к нам в деревню приехала к местному кузнецу, его тётка - Алевтина. Была она неказиста, с горбом и с длинным острым носом — ну вылитая баба-яга. Её потом в деревне так и прозвали - бабка-ешка. И хотя у неё и был вид злой колдуньи, на самом деле она была очень доброй и отзывчивой женщиной. Помогала многим, лечила и людей и скотину. А вот действительно злюка, жила на другом конце деревни, звали её Акулина. Кстати, ей наш кузнец был очень люб, но он на неё не обращал внимания. Эта вечно кому нибудь гадости делала. Все об этом знали и лишний раз старались её не злить и не связываться с ней. У кузнеца, как тётка к нему приехала, дела в гору пошли, деньги появились и он наконец решил жениться. Ему давно нравилась моя младшая сестра Варвара, вот к ней он сватов и заслал. Свадьбу решили делать недорогую, чтобы потом начать новую избу строить. И вот во время подготовке к свадьбе приходит к нам эта Акулина и просит мою мамку, одолжить соли на пару дней. Мама удивилась, что она с того конца деревни припёрлась, своих соседей нет что ли. Но соли дала. Только она к воротам подошла, а ей навстречу Алевтина, обошла её не здороваясь, а Акулина повернулась и плюнула ей в след, да ещё и прошептала что-то и пошла бегом. Старушка не долго думая, взяла горсть земли и тоже бросила ей в след и перекрестилась. Мы за этим за всем наблюдали с величайшим удивлением. Алевтина подошла и спросила: - Зачем она приходила? - Соли взять до послезавтра. - Зря вы ей соли одолжили, зло она надумала нашим молодым сделать. Но ничего, я сейчас прочитаю один заговор и воткну нож в угол порога. А когда она принесёт соль обратно, то в дом войти не сможет, отдаст соль за порогом, вы её возьмите, но в дом не заносите, высыпьте в отхожее место. - А что это такое в воротах между вами было? Алевтина усмехнулась: - Обмен любезностями. Прочитала она заговор и воткнула нож прям в угол на пороге и велела его не трогать. Прошло два дня и вдруг мамка говорит: - Идёт Акулина, несчастье нам несёт. Вышла мама за порогу, а Акулина в двери: - Что, подготовились к свадебке? И вдруг её как откинуло назад, она сунула мамке в руку узелок с солью и за ворота. А мама недолго думая, да и отнесла его в отхожее место, как Алевтина советовала. Мы за ней пошли посмотреть, и вот когда она её высыпала, то соль сразу почернела и утонула. - Ну и слава Богу, всё ушло. Спасибо Алевтине, свадьбу и счастье молодых спасла. Видимо завидно стало, что не её в жены позвал, ведьма проклятая. Хотя ей наверное и замуж то нельзя, скорей от вредности и зависти решила гадости сделать. Мы с мамой вечером пошла к Алевтине, поблагодарить за помощь, а она нам и говорит: - Запомните несколько простых вещей и вы убережете и дом и семью: - Во-первых, от непрошеных и злых людей веник надо держать на кухне или за дверью ручкой вниз, а для усиления, можно взять зелёную нитку, наговорить на нее — "Кто ко мне со злом придёт, тот его назад с собой возьмёт" и привязать на ручку веника. - Забейте обязательно новый гвоздь в дверной косяк. Вот что надо читать, когда его вбиваешь: «Гвоздь, я беру тебя, чтобы ты послужил мне и моей семье. Пока ты в моем косяке спишь, всех родных бережешь и сторожишь. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». Он отлично сочетается с подковой. А вот подкова должна быть металлической и лучше старой. Прибивать ее надо над дверью, рожками вниз. - Обычная домашняя соль замечательный оберёг от любого зла и она не требует никаких обрядов. Просто посыпьте порог вашего дома и недруг не сможет причинить вашему дому вред. - Так что и ты запомни эти советы — сказала соседка А я её спрашиваю: - Так

ую семейку в подполе и ласточкино гнездо под навесом крыши, засыпал счастливый дом... Автор: Иpинa Bиногрaдовa

— Ё-моё, что ж мы наделали, Катя?! — Сергей ошарашенно смотрел на жену. До него вдруг дошло, что все эти сотки и грядки надо обрабатывать, теплицу укреплять, а дом...ох, дом это просто страшно. Рядом стояла притихшая Катерина. — Ну, внуки же, витамины, свежий воздух, а? — уже не так уверенно, как перед покупкой, ответила жена. — Ага. Радикулит, геморрой, пробки, — причмокнул губами супруг. Деревянный домик смотрел на парочку со спокойным любопытством. Много их тут таких перебывало. Кто-то на один месяц оставался, кто-то на лето задерживался, а настоящих хозяев не было давно. В восьмидесятых ушёл Сергеич и Марусенька следом, выросли и разъехались их дети, с тех пор кочевьё сплошное. А эти вроде ничего себе. И не так, чтобы молодые (значит, шашлыками каждый выходной вонять не будут); и не так, чтобы старые (ещё лучше, смогут порядок навести). — Ну как там? Нормальные хоть? — задом наперёд, кряхтя, из подпола вылез домовой. Дом одобрительно заскрипел. — О-о-о, слушай- ка, скрип какой, надо по брёвнам пройтись, лестницу проверить, — у Серёги, крепкого мужика в возрасте «сорокалетье взяв за середину», внезапно начался трудовой зуд. — Ну что, Катюш, давай на кухню, отмывать — готовить, а я пока огляжусь, пощупаю. — Эй ты, раскомандовался! Ща как пугану! Да не хлопай ты так, я ж тихонько, чтоб знали, чтоб привыкали. Всё-всё, не буду! Ишь, защитник какой выискался. Ну тебя! — домовой попытался отмахнуться от деревянного друга, но тот разошёлся не на шутку. Хлопал дверями, подымал столбы пыли, выдергивал из — под ног вредоносного друга половики. Ему понравились новые жильцы, тем более что Никитич (он уже успел одним окном глянуть в документы и знал хозяев по родителям) так нежно хлопал по простуженным стенам, что те успокаивались. Да и Николаевна вроде ничего так. Вон как за уборку принялась. Надо будет ей намекнуть потихоньку про косматого соседа, чтоб не боялась и подкармливала. — Кис-кис-кис, — Катерина поставила на пол плошки с кормом и водой, — иди сюда. Привыкай давай, тебе тут жить. В кухню вошёл коричневый полосатый кот средних лет, как раз под стать хозяевам. Аккуратно поел, потёрся от ноги и сел на окно. «Странно, — прищурил одно окно Дом, — кот на новом месте, а не осматривает ничего, не обнюхивает». — А чего мне просто так обнюхивать-то? Попусту нос трудить — на нужное не хватит. Ночь придёт, тогда и познакомимся. Ты вроде хороший, тёплый. А вот про него пока не понятно, — зверёк указал лапой на угол, — Слышь, Леший, ты вообще как настроен-то? Дружить будем, аль воевать? — Сам ты Леший, кошка полосатая! Я До-мо-вой. Домовой я, слышал о таких? Чуфырычем кличут, если что… Погоди-ка, так ты всё слышишь? И видишь?! Ты наш что ли, деревенский? — Да-а-а-а, — кот протяжно мурлыкнул и стал вылизывать пятку, — я из пригорода, почти деревенский. Меня потеряли, а Катерина нашла. Вот я у неё и поселился. А что, кормят хорошо, хозяин приветливый, что ж не порадовать их своей красотой? — А-а-а-а-а, так тебя выкинули! — нельзя сказать, что домовой обрадовался, но легче ему точно стало. Дом сочувственно покачал лампочкой. — Меня нашли, — спокойно уточнил кот. Весь день прошёл в заботах. Одни убирали, латали, стучали, готовили; другие вели философские беседы, примеряясь к характеру друг друга. — Серёжа-а-а-а, ау-у-у! Ну где ты? Всё готово, хватит уже на сегодня! Я тебя жду! Штопор захвати, он в машине остался! Нашлись и Серёжа, и штопор, задвигались стулья; на столе дымилась пока ещё магазинная картошечка с укропом, жаренная курочка радовала взор румяным бочком, дышало открытое вино. — Ты про Кузьку-то не забыла? — Да вон плошки полные, все нормально. — А почему плошки — три? — Так домовому же! Нельзя про хозяина забывать. — Ну так... Я это, монетки в углы положил, всё, как ты сказала. Эх, завтра за полы возьмусь. Звякнули бокалы, хозяева отмечали начало новой жизни. А в дальнем углу чердака, на уютном ящике мирно беседовали кот Кузьма и домовой Чуфырыч, уплетая кусок курицы, по случаю приобретённый деловым зверем. Обняв обе компании, мышин

Дуся уже не плакала. Слезы просто кончились, когда они с братом при помощи соседей хоронили отца. Эта промозглая осень принесла очень много беды в их маленькую избушку, где они хоть и не богато но счастливо жили. Сначала пала их кормилица - корова Белка. Потом заболел отец. Не старый еще крепкий мужик. Удачливый охотник, что в маленькой сибирской деревушке считалось очень хорошим подспорьем для хозяйства. Семья всегда была с мясом и не голодала. Когда слегла и мать, Дуся очень сильно испугалась. Ей, самой старшей дочери и было-то всего 12 лет. Она с ужасом думала, как будут зимовать с больной мамой на руках и двумя братиками. Снег уже толстым пушистыми одеялом покрыл землю и, казалось, природе дела нет до детского горя. Мать с каждым днем слабела. Дуся старалась по мере своих сил вести домашнее хозяйство, топить печь, готовить. Но запасы быстро кончались. Скудный урожай этого года не давал семье надежды дотянуть до весны. Мать, понимая, что она вряд ли поправиться, отказалась вообще есть. Как Дуся ни уговаривала Мать, та отдавала свою еду младшим сыновьям. Был в хозяйстве еще кот. В деревнях не принято кормить кошек. Хорошо если молочка хозяйка плеснет малость. Кот должен сам себе пропитание добывать. Но кормилицы коровки не стало, кот и не просил больше ничего. Сибирские коты не чета городским, изнеженным созданиям. Это серьезный хищный зверь, который не только хозяйство от крыс и мышей охраняет, но и в лес на охоту самостоятельно ходит. Мать зиму не пережила. Дуся осталась одна с братиками. Соседи пытались по первости помогать. Но у всех свои беды. Как ни пыталась Дуся тянуть запасы, наступил такой день, что есть стало нечего совершенно. Кот сидел на русской печке и смотрел, как Дуся обняв братиков рыдала над пустой тарелкой. Может все таки люди не совсем понимают животных. А вот кот понял, что детям есть сегодня нечего. Он попросился из избы. Дуся его выпустила. Кот вернулся к вечеру и принес половину зайца. Целого дотащить не смог... Принес и положил на крыльцо громко зовя маленькую хозяйку. Дуся со слезами на глазах приняла неожиданный подарок. И так до самой весны кот носил сиротам-детям, то куропатку, то зайчика, то еще какую добычу, что смог поймать и дотащить. Дети выжили благодаря сибирскому коту. Эта история была рассказана мне моей бабушкой. А девочкой Дусей и была моя бабушка.... Автор: Ладжиния Рудникова

ько, будто тень какая. Не поднимая глаз, напоила чаем Александра и Ольку. Та, наскоро выпив стакан чая, остановила отца, который, надев награды, собрался идти с нею по документы и легко объявила: – Не ходи, отец. Не поеду я отсюда. Тяжело маме будет. Одну дочку она потеряла, да вторую. Не смогу я её оставить. Понял всё и Александр. Даже не стал уговаривать. Обнял, отвёл в сторону: – Спасибо, что назвала отцом. Боялся этого не услышать. Я понимаю тебя. Но ты знай, что я у тебя есть, всегда жду. Поедешь куда учиться, – помогать буду. А может, потом как раз и учиться к нам приедешь? У нас и на врача, и на учителя можно выучиться. Слышишь меня, дочка? – Остаёшься? И правильно, – выдохнул Николай Григорьевич. – Как мы тут без тебя, – резко шагнул за печь, присев, закурил и судорожно выдохнул дым в приоткрытую топку. И от дымка ли, от жара ли заслезились глаза старика… Автор: Чубенко Елена

торы по радио объявили про конец войны. Вой по селу, и слёзы, и песни, и пляски. Кто плачет, – через дом похоронки были, кто радуется, что теперь живые домой вернутся, что война эта проклятущая кончилась. И подъезжает к нам этот «виллис» с полка. Мы с батькой из ворот, навстречу. Выходит Аннушка, одна, идёт к воротам. И сразу видно, что беременная, никуда уж не спрячешь живот, – Лидия Ивановна снова замолчала, незряче глядя в пыльный угол предбанника с бившейся под потолком паутиной. – Голову гордо держит. Он, батька-то, увидел, и как сдурел. Бегом в ворота, мы следом. А он уж с вожжами навстречу летит, как давай её охаживать, – Лидия всхлипнула, заново переживая ту историю. – По лицу, по животу, по спине. Я повисла на руках у него, кричу: «Не трогай, не зашиби ребёнка!». А в него как бес вселился, ополоумел. Меня как мотанёт в сторону, я под поленницу улетела. Сбил её с ног, она вниз животом упала и ни звука. А он её по спине вожжами… Лидия надолго замолчала. Молчала и Олька, зажав ладошкой кривящийся в крике рот, только слёзы катились, поблёскивали в темноте. – Потом? – хрипло напомнила о себе девчонка. – Слышу, как резанул крик Аннушкин. Я уж тут из последних сил на коленках к нему, схватила за ноги, кричу: «Запрягай, Христа ради, везти надо, рожает»! Он как отрезвел. Бегом коня в телегу запряг, шубы накидал, положил её и поехали. Я её фартуком вытираю, лицо в крови. Добрались до Захаровской амбулатории, а Аннушка стихла, только иногда застонет, тронет мня рукой, шепчет: «Спаси ребёнка». Довезли, Колька на руках её в амбулаторию занёс. А там парнишка-студент. Добрые-то врачи ещё с фронтов не вернулись. Давай он с нею возиться. Мы сидим, ни живые, ни мёртвые. Колька весь белый, и я того гляди на пол упаду. А от Аннушки ни звука. Потом ты закричала. Маленько погодя парень вышел. Говорит, что ребёнок будет жить, а мать не смог спасти, кровотечение сильное. Так вот и стала я твоей мамкой. А он отцом. Тяжело было, мне уж 44 года было. Но выходили: старшие ребятишки помогали, коровушка выручила. – Где мама… похоронена? – неживым, тихим голосом спросила Олька. – В деревне, рядом с бабушкой. – Почему ты никогда мне не говорила об э… том, – Ольку прорвало рыданиями. После ревели обе, уткнувшись друг в дружку. Голосила, как в тот страшный день Лидия и тихо по-щенячьи подвывала Олька. Жаром исходили закопчённные стены бани, но Ольгу трясло от открывшейся горькой правды. – Если б не ты, не жила бы я с того дня. Глядеть на него не могла. Да и сейчас не могу его простить, хоть и каялась перед иконами. Тяжело это – всю жизнь в себе этакую тяжесть носить – непрощения. Ты рядышком – вот и живу, грех его перед дочкой искупаю, что не уберегла её. Пусть смотрит сверху, что всё у тебя ладно. А я через тебя заново прорастаю, вот и смысел мой весь. Помолчав, баба Лида притянула к себе застывшую в оцепенении Ольку: – Решай, как тебе быть. Поедешь, неволить не стану. Родная кровь, отец. Раздевайся, да мыться пойдем. В полной тишине мылись Лидия и Олька. И показалось заплаканной бабе Лиде, что в белых березовых волнах распаренного веника плавает, как ангел, дочка её, Аннушка, та, довоенная, с необстриженными ещё косами. Все кровинки подсобрала и лицом и фигурой вышла Оля в мать. Уже перед самым уже выходом спросила Ольга: – Мам, но почему он так, а? Родная ведь дочка. – Хто ево знат. Неместный же он, не забайкальский. Это мы тут всех приветим, пригреем, простим. А он родом с Иркутска. Колчаковцы набрали в отряд всех, кого поймали. Он с ними в теплушках добрался до Омска, там стояли два месяца. Убёг, да не в Иркутск, на родину, а Забайкалье, чтобы снова не загребли ни красные, ни белые. Стал у нас тут работать на шахте. На хорошем счету, награды вон за уголёк. Колчака я ему в сердцах иногда всё ж припоминаю. Сначала-то думаю – уйду, брошу его, а куда одна тогда? Кто кормить нас будет? Жить где? А потом свыклось. Старшие пристроены в городе, а ты у меня как свет в окошке, доченька-поскрёбушек. Наутро Ольга собралась в школу. Мать ходила по кухне тихон

парень, в котором легко узнавался сегодняшний гость. Оля, разглядывая фотографии, трогала пальцем материнское лицо, губы, глаза, поглаживала ладонью изображение материнской фигурки. Не хотела показывать свои чувства при чужом ей человеке, но не сдержалась и, безутешно, по-детски заплакала. Отец обнял её и какое-то время молча сидел, придерживая в объятиях и не давая ей разрыдаться. – Ты прости, меня, девочка моя, что так поздно приехал за тобой. Ты тут всем была обеспечена, а у меня ни кола, ни двора, только работа. Родительский дом под Киевом немцы разбомбили, погибли мои все. Женился я только в сорок девятом, в Белоруссии. Своих детей нет. Сына и дочку жены подняли на ноги и решили с нею забрать тебя. Дать хорошее образование, выучить. Я обязан это сделать в память о твоей маме. Оля молчала, утирая слёзы, которые никак ей не подчинялись. Отец снова распахнул свой чемоданчик: – Совсем забыл, гостинцы ж тебе вёз. Смотри! – и из нового газетного свертка достал и встряхнул в руках школьную форму. Олька в восхищении не могла произнести ни слова. Настоящую форму она видела только в городе, куда ездила на смотр художественной самодеятельности. В их классе в посёлке такой формы ни у кого не было. К мягкой шерстяной ткани полагался и черный фартучек, и белый атласный воротничок. – Это мне? Правда? – у Ольки перехватило дыхание, и опять выступили слёзы. В школу она донашивала вещички старшей сестры, давно уже выросшей. Стоп! Получается, Нюрка ей не сестра. А... тётя. Вот уж новости, так новости свалились сегодня на Олькину головушку. И Толя, и Алексей ей выходит, не братья, а дяди. Потому-то у них уже свои дети, а она всего-то в седьмом классе. Как много сегодня становилось понятным. Правда, известие о возможном отъезде в далёкую Белоруссию пока ещё не вместилось в маленьком Олькином сердечке. Она не могла представить такое даже в самых смелых мечтах. Весь остаток дня Олька и её новый отец, точнее, настоящий отец, не расставались. Она расспрашивала его о своей матери, о её привычках, характере, даже о любимых песнях. Лидия Ивановна, как нарочно, старалась не попадаться на глаза, придумывая себе всё новые и новые дела по хозяйству. А отец, вернее, дедушка, топил баню. Олька никак не могла привыкнуть к тому, что у неё сегодня вдруг появились и мама, и папа, и дедушка, и бабушка. К вечеру в баню сходили вначале Николай Григорьевич, потом – Александр. – Но теперь мы, доча, – позвала её Лидия Ивановна. И Олька, послушно взяв полотенца, пошла следом. Ей хотелось поговорить с матерью, посоветоваться относительно отъезда. В том, что семья отпустит её с отцом, она и не сомневалась. Тятька хоть и строгий, но поймёт. И, усадив мать рядышком на широкой скамье в предбаннике, Олька сказала: – Ты не думай ничего, мам. Для меня ты всю жизнь будешь мамой, потому что вырастила, – сразу заявила она матери, оставшись наедине в полутьме предбанника. – Даже если я уеду с отцом, я никогда тебя не забуду, что ты для меня сделала. Почему только вы мне ничего о ней не рассказали? – Ты решай сама, доча. Ты уже взрослая почти, – вздохнула Лидия Ивановна. – Ты точно хочешь всё знать? – почему-то переспросила она. И, глядя на уставившуюся на неё Ольку, начала говорить: – Тогда слушай. Николая на фронт не призвали – на шахте тогда работал, бронь от шахты была. Аня сама пошла в военкомат, после учёбы её направили почти домой – в N-ский гарнизон связисткой. Вместе с нею служила и её подружка, Верка, из нашего же посёлка. В авиаполку дочка и познакомилась с Сашей. Ему иногда давали машину, «виллис» и они приезжали в посёлок. Привезут, бывало, продуктов, тушёнки. Здорово нам Аннушка помогала, поддерживала меня с ребятишками. А отцу, то есть деду твоему, Николаю, зять не понравился с первого взгляда. Заладил: «Хохол он! Поматросит, да и бросит». Она потом уж старалась без Саши приезжать, чтобы отца не злить. Хотя, по мне, парень да парень, как все. – Лидия Ивановна надолго замолчала, пока Оля не коснулась её руки. Та, вздрогнув, продолжила: – И вот, Победа пришла! У кон

Олька как-то не задумывалась, почему у неё такие старенькие мама и папа. Есть родители и ладно. У половины класса отцов вообще нет – С войны не вернулись. А у неё есть. И вот однажды, когда она училась уже в седьмом классе, в дом неожиданно привели гостя – высокого статного мужчину, наряженного красиво, по-городскому. Хозяйка, увидев гостя, поперхнулась и даже не нашлась что сказать. – Ну, здравствуйте, Лидия Ивановна, Николай Григорьевич. Здравствуйте! Наконец-то я до вас добрался. – Доча. Иди, поиграй пока, – отправила Ольку Лидия Ивановна на улицу. – Зачем же? Разве я для этого ехал? – возразил мужчина и снял длинное тёмно-синее пальто, а потом внимательно поглядел на Олю. И показалось ей, что в глазах у него вдруг блеснули слёзы. Хотя, с какой стати плакать чужому дядьке при взгляде на деревенскую девчонку? Отец хмуро уселся на маленький стульчик возле плиты и всё порывался закурить. Так и не закурив, настороженно исподлобья поглядывал на гостя, разминая в узловатых пальцах папиросу. Мать обессилено уселась на табуретку, махнула рукой дочке, мол, оставайся. А потом, приблизившись к ней, сказала вдруг обречённо: – Вот, Оля, папка твой. – Как… папка? А тятька тогда кто? – Олька остолбенела, потом с недоумением посмотрела на мать, на пришлого незнакомца, на сидящего за печью отца. – А мы тебе твои родные дедушка с бабушкой. Вот так, доча. Спасибо, Александр, что вспомнил про дочку, – с непонятным вызовом высказала Лидия Ивановна. Николай Григорьевич вышел, напоследок хмуро бросив: – Чайник хоть поставь, с дороги же человек. Пойду баню растапливать. Олька всё равно не могла взять в толк, о чём вообще разговор. А Лидия Ивановна сидела у стола безучастно, с потемневшим лицом, но видно было, что она едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Олька тоже уселась на диван, и, сдвинув светлые брови к переносице, строго сказала пришельцу: – Рассказывайте. Мужчина сел рядом с Олькой на диванчик и стал говорить, поглядывая на Лидию Ивановну: – Мы с Анечкой, мамой твоей, познакомились в войну. Служили тут рядом, в авиаполку. Она была связисткой, а я механик. Познакомился и с её родителями, – он поднял глаза на Лидию Ивановну. – А в конце войны наш полк переводили в Казахстан и 9 мая пришёл приказ о передислокации. Но Анне нужно было уже рожать. Она вернулась сюда, к родителям. А я вместе с полком передислоцировался в Казахстан. Даже не попрощался с родителями Ани. 9 мая 1945 года ты и родилась. – Олька с широко раскрытыми глазами согласно кивнула. – Но мама твоя умерла в родах. Об этом мне Анина подружка из вашего же посёлка написала. И что тебя забрали дедушка Коля и бабушка Лида. А мы ещё несколько лет мотались по аэродромам, восстанавливали взлётные полосы, поднимали авиацию после войны. У меня даже не было своего дома, – как будто извиняясь, произнёс он. – А мы с Николаем тебя и растили, как дочку, – завершила его рассказ Лидия Ивановна. Налив в чашки чай, расставив угощение, она пригласила за стол гостя и Ольку. – Поговорите. А я пойду пока коров подою, телята орут. Олька наскоро выпила чашку чая, не притронувшись к еде. Чувствовалось, что и мужчине тоже не до еды: он с волнением вглядывался в Олино лицо, порывался ещё что-то сказать, но молчал. Потом снова сел на диванчик, взял в руки чемодан. С заминкой произнёс: – Иди сюда…, доча. Олька снова присела рядом, чуть отстранившись от него. Мужчина раскрыл чемодан и достал оттуда газетный сверток. Развернул его подрагивающими руками, достал несколько фотографий. На каждой из них была изображена девушка лет двадцати. И совсем не нужно было каких-то долгих рассказов или признаний, чтобы понять, что там, на этих снимках ещё жила её мать: смеялась у двери какого-то помещения, обнималась с невысокой подружкой, примеряла пилотку. Она была почти полной копией Ольки: такие же светлые брови, удивлённо вскинутые вверх волнистые волосы, ровный прямой нос, крупный улыбчивый рот и ямочка на левой щеке, как у Ольки. На фотографиях она выглядела постарше своей дочки. Рядом с нею на двух карточках был

бъясняла. Иван считал, что Оля просто не хочет воспитывать чужого ребёнка, но это было совсем не так. Оля просто боялась. Боялась, что снова не убережёт малыша, как не смогла уберечь Костика и своего сына. Этот страх преследовал женщину и она никак не могла от него избавиться, хотя очень этого хотела. В остальном жизнь Ольги сложилась весьма неплохо. Она жила в окружении любимых ей людей, а ту которая принесла ей столько горя, просто вычеркнула из жизни. Оля думала, что навсегда, но оказалась что нет и сейчас Нина сидела перед ней и в ожидании смотрела на единственного родного человека который остался у неё в этой жизни. Оля совершенно не ожидала увидеть мать. Она как обычно готовила ужин для Ивана, который вот-вот должен был вернуться с работы. Поэтому звонок в дверь её совершенно не удивил. - Опять ключи забыл или потерял! Ну я тебе задам! - подумала Оля и с улыбкой на лице пошла открывать дверь незадачливому мужу, но за дверью стоял совершенно не тот человек которого она ожидала увидеть. Конечно она узнала мать сразу, хотя та, за прошедшие годы, очень сильно изменилась. Некогда красивая и успешная женщина сейчас превратилась в худую, измождённую алк0голем и развязной жизнью неопрятную женщину, которая стояла и улыбалась Ольге беззубой улыбкой. Оле совершенно не хотелось впускать мать в дом, но и держать её на лестничной площадке она не могла. Было стыдно перед соседями. В квартире мать начала жаловаться Ольге на свою жизнь. Оказалось, что она больна. Цирроз печени. Мол, жить ей осталось не так уж и долго, поэтому она и приехала к дочери. Нина утверждала, что нуждается в помощи. Из-за своей болезни справляться собой было тяжело, а ещё нужны были деньги на лечение. Чтобы, как утверждала Нина, продержаться ещё хоть немного на этом свете. Ольга смотрела на мать и молчала. Единственное, что она поняла так это то, что не испытывает к этой женщине ни капли сожаления. Ей было на неё всё равно. Пока Нина рассказывала Ольге о своей тяжёлой жизни, вернулся Иван. Он тоже узнал Нину и был крайне удивлён её присутствием в своей квартире. Вопросительно Иван посмотрел на жену. Та поймала его взгляд и спокойно сказала. - Ваня, проводи женщину. Ей уже пора. Нина посмотрела на Ольгу непонимающим взглядом. - Доченька, - закричала она и упала на колени,- Доченька, прости непутёвую мать! Оля посмотрела на Нину и так же спокойно сказала. - Мать? Если бы нужно было простить мать, то я наверное бы простила. Только не было у меня матери. Никогда. Так что и прощать некого. С этими словами Ольга вышла из комнаты. Она не слышала как Иван проводил Нину и закрыл за ней дверь. В это время Оля беззвучно рыдала в подушку... Прошло два года. Ольга всё же решилась и они с Иваном усыновили мальчика. Теперь они с Иваном были абсолютно счастливы и даже стали задумываться о дочери. О матери, с тех пор, Ольга услышала лишь раз. Ей позвонила та самая соседка с которой Ольга раньше поддерживала связь и сообщила, что Нина умерл@. Олю этот факт совершенно не тронул. Она не почувствовала даже капли сожаления по этому поводу. Деньги на пох0роны Нины они с Иваном всё же выслали, но сами туда не поехали. Эта страница Ольгиной жизни была закончена и она нисколько об этом не жалела. Как бы страшно это не звучало.

За это время у неё поменялось три отчима, но ни одного из них Оля не воспринимала как отца. Она считала отцом только того от кого была рождена, хоть и давным- давно его не видела. Они с мамой развелись когда Оле было всего пять лет. С тех пор никаких отношений с отцом Оля не поддерживала. У Костика отца не было вовсе. Вернее, конечно он был, но кто он и откуда никто не знал, а мать на эту тему говорить не любила. Поэтому Костя рос совершенно не зная кто его родной отец. Так дети и росли с постоянно меняющимися " папами" и с матерью, которая в последнее время стала сильно злоупотреблять алкоголем. Хотя сама Нина считала, что у неё всё хорошо и живёт она вполне себе прекрасно. На мнение остальных ей было просто-напросто плевать... После окончания школы Оля выбрала профессию педагога. Ей нравилось заниматься с детьми и она считала это своим призванием. Из дома Оля уезжала с тяжёлым сердцем. Было до жути жалко братишку, но поступить по другому она просто не могла. Она успокаивала себя мыслью, что Нина, как ни как, его мать и не позволит чтобы с сыном случилось что-то нехорошее. Однако тут Ольга сильно ошибалась. Она была на втором курсе когда в их семье случилось большое несчастье. Мать с друзьями отдыхали на реке, а так как Костика было теперь не с кем оставить Нина взяла мальчика с собой. Так как все, кто находился в тот день в компании Нины, были откровенно пья.ны, за мальчиком следить было не кому и случилось страшное. Костик утонул. Когда Оля узнала об этом у неё был шок. Она плакала не переставая сутки. На похоронах сына Нина рыдала и убивалась, но стоящая рядом Ольга не верила в искренность её слёз. Именно тогда Оля впервые осознала, что ненавидит свою мать. Ненавидит всей душой... После смерти.ти Костика, Оля старалась совсем не приезжать домой. От соседки, с которой Оля поддерживала связь, она знала, что мать сильно пьёт и в квартире у них постоянно находятся какие-то люди. Оля не удивлялась этому факту. Удивляло только одно. Как мать при таком образе жизни ещё могла работать, но вскоре и это стало понятно. Хозяином магазина, где работала мать, был не молодой, но очень любящий женский пол, мужчина. У матери были с ним шашни. Это и держала её на плаву, хотя и продлилось не очень- то и долго. Вскоре мать всё-таки лишилась работы. Оля тогда была на третьем курсе и, честно говоря, жизнь матери её нисколько не волновала. У самой Оли тогда в жизни произошли большие перемены. Она встретила человека которого полюбила всей душой, и эта любовь была взаимна. Некоторое время спустя молодые люди решили пожениться. У Вани, избранника Ольги, в городе где они учились жила бабушка, которая была рада приютить молодую пару у себя. Тем более, что при знакомстве, Оля ей очень понравилась. Свадьба прошла более чем скромно. Присутствовали на ней самые близкие люди. Матери о свадьбе Ольга не сообщила, так же как не поставила её в известность, что она скоро станет бабушкой. Когда Оля узнала, что ждёт ребёнка у них с Ваней не было и малейшего сомнения оставлять малыша или нет. Было решено, что когда маленький родится, Ольга возьмёт академический отпуск, для того чтобы сидеть с малышом, но планам молодых людей было не суждено сбыться. Нина как-то прознала о свадьбе и полодении дочери и явилась к ним. У них с Олей началась словесная перепалка, которая переросла, со стороны Нины, в нечто большее. Нина толкнула Олю и та упала сильно ударившись животом, вследствие чего у неё началось кровотеч.ение и преждевременные роды. Ребёнок не выжил, а Оля, после перенесённой операции, больше никогда не смогла стать матерью. Естественно, что этого Ольга простить матери не смогла и прекратила с ней всяческое общение. Не виделись они долгих 10 лет. В жизни Ольги всё сложилось хорошо. Они с Ваней до сих пор были вместе и любили друг друга. Иван смирился с мыслью о том, что у них с Ольгой никогда не будет детей. Впрочем, он пытался уговорить жену усыновить ребёнка, но Ольга была категорически против. Почему? Она никогда ему не о

Ольга сидела и молча смотрела на женщину сидящую, напротив неё. Её мать... У Ольги это слово не вызывало абсолютно никаких положительных эмоций. Разве, что боль и обиду. Обиду за своё загубленное детство, за юность, которой практически не было и главное за своего нерождённого ребёнка. За малыша который, по велению её матери, так никогда и не увидел этот мир... Оля спешила. Сегодня она немного задержалась в школе и теперь этот факт сулил ей большие неприятности. Так и случилось. Мама долго и нудно объясняла Оле, что та неблагодарная дочь и совершенно не любит никого кроме себя. В конце гневной тирады было объявлено, что Оля наказана до конца четверти и что о подругах она может теперь даже не вспоминать. После этого мама ушла, на очередное свидание, а Оля наконец-то смогла выдохнуть с облегчением. Она быстренько переоделась, а затем прошла в кухню. Как и следовало ожидать, ничего приготовленного в квартире не было, а в раковине высилась гора грязной посуды. Оля вздохнула и глянула на часы. Рассчитала, что приготовить ничего не успеет, потому-что через полчаса нужно было идти в детский сад за братом Костей. Есть хотелось жутко. Оля решила, что бутерброд съесть она успеет, а приготовит, теперь уже ужин, тогда когда приведёт домой братишку. Так она и сделала. Наскоро перекусила бутербродом с маслом и поспешила в детский сад. На обратной дороге пришлось зайти в магазин, потому-что готовить дома было почти не из чего. Купила свежий батон, макароны и готовый фарш. Решила, что на ужин у них будут " макароны по-флотски". Готовить что-то другое у Оли просто не было времени. Кроме приготовления ужина ей предстояла ещё уборка дома, мытьё посуды и небольшая стирка. Плюсом к этому надо было позаниматься с братиком и сделать кучу уроков, заданных на дом. Дома она тут же принялась за домашние дела. Приготовление ужина не заняло много времени, а вот с посудой пришлось повозиться. Видимо в их с Костей отсутствие у матери вновь были гости. Об этом также говорили несколько пустых бутылок из под вин@ лежащие в мусорном ведре. В то время пока сестра была занята, маленький Костик рисовал и играл своими игрушками. Оля несколько раз заглядывала в их с Костей комнату и в который раз благодарила Бога, что он дал ей такого тихого и спокойного брата. Когда все дела были переделаны, Оля с Костиком поужинали. Потом Оля поиграла и позанималась с братом, искупала его и уложила спать. Мать снова задерживалась, что было скорее нормой, чем исключением. Оля села за уроки, но доделать их так и не смогла. Сказалась усталость. Решив, что доделает всё завтра на перемене Оля легла спать и сразу же провалилась в глубокий сон... Такой ритм жизни был у Оли всегда, хотя нет. Раньше, до появления брата, было немного полегче, но Оля никогда не жалела, что Костик родился. Она обожала брата и практически заменила ему мать, потому-что Нина, их мама, была постоянно занята. Либо она была на работе, либо устраивала свою личную жизнь, так как считала, что наличие двух детей не помеха молодой ещё, красивой женщине. Работала Нина заведующей магазина одежды. Выглядела соответствующе занимаемой должности, поэтому от ухажеров не было отбоя. Нина пользовалась этим на полную катушку и ни в чём себе не отказывала. Всё обязанности по дому и воспитанию младшего сына она переложила на плечи старшей дочери. Нина считала, что это совершенно естественно. Дочь должна помогать матери, которая ради благополучия детей работает не покладая рук и ничего страшного, что у старшей дочки совершенно не остаётся времени на учёбу и на себя. - Успеет ещё нагуляться! Вся жизнь впереди!- любила говорить подругам Нина, - Да в принципе, Олька сильно то и не занята. Так, немного по дому помогает, но нато она и девочка! Ольга не знала, думала ли мать так на самом деле или просто старалась оправдаться перед подружками, но склонялась скорее ко второму варианту. Уж очень это было похоже на её эгоистичную, самовлюблённую мать... Такой ритм жизни продолжался у Ольги вплоть до окончания школы.

Сын после очередной двойки по литературе был отлучён мамой от компа и отправлен читать "Капитанскую дочку" с последующим пересказом. Прочитал. Пришёл рассказывать. Поначалу всё нормально. Доходит до второй главы: "Ехали они по степи. Была метель, дорогу замело, они заблудились. Стали замерзать. Но потом встретили гея..." Мама в лёгком шоке: "Кого?" Сын: "Ну, гея, голубого. Но он был добрым человеком, он им дорогу показал..." Мама хватается за сердце и за книгу. Всё по Пушкину: герои едут в метель по степи, теряют дорогу, а потом в метели появляется мужик (Пугачёв) и ямщик к нему обращается: "Гей! Добрый человек! Скажи, не знаешь ли, где дорога?" Говорят, однажды современным первоклашкам предложили на уроке чтения нарисовать иллюстрацию к четверостишию Пушкина: Бразды пушистые взрывая Летит кибитка удалая. Ямщик сидит на облучке В тулупе, в красном кушаке. Самыми понятными словами четверостишия оказались: «пушистые», «сидит», «летит» и «взрывая». Кибитка была изображена в виде летательного аппарата. Почему? Ну, как же, русским ведь языком сказано – «летит», значит летит. У некоторых детей аппарат этот имел кубическую форму. Видимо из-за созвучия слов «кибитка» и «куб». И вот летит по небу эдакая кубитка и что делает, правильно – взрывает. Кого? Бразды пушистые. Кто такие «бразды»? Видимо такие пушистые звери. Нечто среднее по внешнему виду между бобрами и дроздами. А рядом, неподалеку от этого безобразия, сидит некая загадочная личность и спокойно за всем этим геноцидом наблюдает – это ямщик. Причем, изображен он, сидя на обруче (облучек – обручок, почти совсем одно и то же), в кожухе и балансирует с лопатой в руках. Почему с лопатой? Он же ямщик – ямы копает. Сидит он на обруче, значит, с лопатой, на краю огромной ямы, которую успел уже благополучно выкопать. Спросите, зачем выкопал? Понятно зачем – браздов хоронить!

ы хоть воды ей на неделю в бочки натаскал, а то ведь спину сорвет, лечить потом будем, хлопот не оберешься. Игорь поперхнулся чаем, глянул на мать удивленно. Он-то привык, что она Наталью только журит. А тут - забота. Покряхтел, но назавтра я видела, как он с ведрами к колодцу ходит. Раз десять сходил, все бочки под завязку наполнил. А через неделю Надежда опять к нему с подходом: - Игорь, ты бы крыльцо-то свое глянул, доска под ногой совсем гуляет. Наталья твоя с полными ведрами воды от колодца идет, оступится раз - и спины нет. Лечить-то её потом дороже выйдет, греха не оберешься. И Игорь на выходных всё крыльцо перебрал, доску к доске приладил. Он начал видеть. Не жену свою уставшую, нет, до этого еще далеко было. Он начал видеть дыры в хозяйстве, которые всегда были мужской работой, но про которые он забыл. Мать ему глаза открывала потихоньку, не упрекая, а как бы советуя, по-старинке. А потом случился тот вечер. Я шла уже в сумерках, и от картины, что увидела, у меня в груди потеплело. На лавочке у нового крыльца сидела Наталья. Просто сидела, уронив на колени натруженные, чумазые руки, и смотрела в одну точку. Видать, только с огорода пришла, даже не переоделась. Обессилела. Тут скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Игорь. Он посмотрел на неё, на её сгорбленную спину, на безвольно повисшие руки. Постоял мгновение. А потом подошел, молча взял из её рук грязную тяпку, что валялась у ног, отнес в сарай. Вернулся. В руках у него была кружка с молоком. Он протянул её Наталье. Она подняла на него удивленные, полные смертной усталости глаза и взяла кружку. А он... он снял с себя старую свою рабочую кофту и молча накинул ей на плечи. Сел рядом. Ни слова не сказали друг другу. Просто сидели в сгущающихся сумерках. Она пила молоко мелкими глотками, а он смотрел куда-то вдаль, и рука его лежала на спинке скамейки, словно оберегая её покой. И я вам скажу, милые мои, в этой тишине, в этой простой кружке молока и старой мужниной кофте было больше любви и понимания, чем в самых громких словах и дорогих подарках. В тот вечер он её не просто увидел. Он её почувствовал. Через месяц они уже вместе забор ладили. Он столбы вбивал, она ему гвозди подавала. Весело, со смехом. И работа у них спорилась. А Надежда Ивановна захаживала ко мне уже не с жалобами, а просто так, чаю попить да солеными рыжиками поделиться. И глаза у неё были такие светлые, такие умиротворенные. Вот и думай потом, что сильнее: гордость да привычка или мудрое материнское сердце, которое смогло не поделить сына, а соединить два берега одной реки. Оно ведь как бывает: чтобы построить мост, не всегда новые доски нужны. Иногда достаточно просто напомнить человеку, как он сам когда-то учился ходить по шаткому бревнышку… А вы как считаете, дорогие мои, можно ли научить человека видеть чужую боль? Или до этого каждый должен своим сердцем дойти? Автор: Записки сельского фельдшера