Семейные ценности
MAX ·
торы по радио объявили про конец войны. Вой по селу, и слёзы, и песни, и пляски. Кто плачет, – через дом похоронки были, кто радуется, что теперь живые домой вернутся, что война эта проклятущая кончилась.
И подъезжает к нам этот «виллис» с полка. Мы с батькой из ворот, навстречу. Выходит Аннушка, одна, идёт к воротам. И сразу видно, что беременная, никуда уж не спрячешь живот, – Лидия Ивановна снова замолчала, незряче глядя в пыльный угол предбанника с бившейся под потолком паутиной. – Голову гордо держит. Он, батька-то, увидел, и как сдурел. Бегом в ворота, мы следом. А он уж с вожжами навстречу летит,
как давай её охаживать, – Лидия всхлипнула, заново переживая ту историю. – По лицу, по животу, по спине. Я повисла на руках у него, кричу: «Не трогай, не зашиби ребёнка!». А в него как бес вселился, ополоумел. Меня как мотанёт в сторону, я под поленницу улетела. Сбил её с ног, она вниз животом упала и ни звука. А он её по спине вожжами…
Лидия надолго замолчала. Молчала и Олька, зажав ладошкой кривящийся в крике рот, только слёзы катились, поблёскивали в темноте.
– Потом? – хрипло напомнила о себе девчонка.
– Слышу, как резанул крик Аннушкин. Я уж тут из последних сил на коленках к нему, схватила за ноги, кричу: «Запрягай, Христа ради, везти надо, рожает»! Он как отрезвел. Бегом коня в телегу запряг, шубы накидал, положил её и поехали.
Я её фартуком вытираю, лицо в крови. Добрались до Захаровской амбулатории, а Аннушка стихла, только иногда застонет, тронет мня рукой, шепчет: «Спаси ребёнка». Довезли, Колька на руках её в амбулаторию занёс. А там парнишка-студент. Добрые-то врачи ещё с фронтов не вернулись. Давай он с нею возиться.
Мы сидим, ни живые, ни мёртвые. Колька весь белый, и я того гляди на пол упаду. А от Аннушки ни звука. Потом ты закричала.
Маленько погодя парень вышел. Говорит, что ребёнок будет жить, а мать не смог спасти, кровотечение сильное.
Так вот и стала я твоей мамкой. А он отцом. Тяжело было, мне уж 44 года было. Но выходили: старшие ребятишки помогали, коровушка выручила.
– Где мама… похоронена? – неживым, тихим голосом спросила Олька.
– В деревне, рядом с бабушкой.
– Почему ты никогда мне не говорила об э… том, – Ольку прорвало рыданиями. После ревели обе, уткнувшись друг в дружку. Голосила, как в тот страшный день Лидия и тихо по-щенячьи подвывала Олька.
Жаром исходили закопчённные стены бани, но Ольгу трясло от открывшейся горькой правды.
– Если б не ты, не жила бы я с того дня. Глядеть на него не могла. Да и сейчас не могу его простить, хоть и каялась перед иконами. Тяжело это – всю жизнь в себе этакую тяжесть носить – непрощения. Ты рядышком – вот и живу, грех его перед дочкой искупаю, что не уберегла её. Пусть смотрит сверху, что всё у тебя ладно. А я через тебя заново прорастаю, вот и смысел мой весь.
Помолчав, баба Лида притянула к себе застывшую в оцепенении Ольку:
– Решай, как тебе быть. Поедешь, неволить не стану. Родная кровь, отец. Раздевайся, да мыться пойдем.
В полной тишине мылись Лидия и Олька. И показалось заплаканной бабе Лиде, что в белых березовых волнах распаренного веника плавает, как ангел, дочка её, Аннушка, та, довоенная, с необстриженными ещё косами. Все кровинки подсобрала и лицом и фигурой вышла Оля в мать.
Уже перед самым уже выходом спросила Ольга:
– Мам, но почему он так, а? Родная ведь дочка.
– Хто ево знат. Неместный же он, не забайкальский. Это мы тут всех приветим, пригреем, простим. А он родом с Иркутска. Колчаковцы набрали в отряд всех, кого поймали. Он с ними в теплушках добрался до Омска, там стояли два месяца. Убёг, да не в Иркутск, на родину, а Забайкалье, чтобы снова не загребли ни красные, ни белые. Стал у нас тут работать на шахте. На хорошем счету, награды вон за уголёк. Колчака я ему в сердцах иногда всё ж припоминаю. Сначала-то думаю – уйду, брошу его, а куда одна тогда? Кто кормить нас будет? Жить где? А потом свыклось. Старшие пристроены в городе, а ты у меня как свет в окошке, доченька-поскрёбушек.
Наутро Ольга собралась в школу. Мать ходила по кухне тихон
