Семейные ценности
MAX ·
Олька как-то не задумывалась, почему у неё такие старенькие мама и папа. Есть родители и ладно. У половины класса отцов вообще нет – С войны не вернулись. А у неё есть.
И вот однажды, когда она училась уже в седьмом классе, в дом неожиданно привели гостя – высокого статного мужчину, наряженного красиво, по-городскому.
Хозяйка, увидев гостя, поперхнулась и даже не нашлась что сказать.
– Ну, здравствуйте, Лидия Ивановна, Николай Григорьевич. Здравствуйте! Наконец-то я до вас добрался.
– Доча. Иди, поиграй пока, – отправила Ольку Лидия Ивановна на улицу.
– Зачем же? Разве я для этого ехал? – возразил мужчина и снял длинное тёмно-синее пальто, а потом внимательно поглядел на Олю. И показалось ей, что в глазах у него вдруг блеснули слёзы. Хотя, с какой стати плакать чужому дядьке при взгляде на деревенскую девчонку?
Отец хмуро уселся на маленький стульчик возле плиты и всё порывался закурить. Так и не закурив, настороженно исподлобья поглядывал на гостя, разминая в узловатых пальцах папиросу. Мать обессилено уселась на табуретку, махнула рукой дочке, мол, оставайся. А потом, приблизившись к ней, сказала вдруг обречённо:
– Вот, Оля, папка твой.
– Как… папка? А тятька тогда кто? – Олька остолбенела, потом с недоумением посмотрела на мать, на пришлого незнакомца, на сидящего за печью отца.
– А мы тебе твои родные дедушка с бабушкой. Вот так, доча. Спасибо, Александр, что вспомнил про дочку, – с непонятным вызовом высказала Лидия Ивановна.
Николай Григорьевич вышел, напоследок хмуро бросив:
– Чайник хоть поставь, с дороги же человек. Пойду баню растапливать.
Олька всё равно не могла взять в толк, о чём вообще разговор.
А Лидия Ивановна сидела у стола безучастно, с потемневшим лицом, но видно было, что она едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Олька тоже уселась на диван, и, сдвинув светлые брови к переносице, строго сказала пришельцу:
– Рассказывайте.
Мужчина сел рядом с Олькой на диванчик и стал говорить, поглядывая на Лидию Ивановну:
– Мы с Анечкой, мамой твоей, познакомились в войну. Служили тут рядом, в авиаполку. Она была связисткой, а я механик. Познакомился и с её родителями, – он поднял глаза на Лидию Ивановну. – А в конце войны наш полк переводили в Казахстан и 9 мая пришёл приказ о передислокации. Но Анне нужно было уже рожать. Она вернулась сюда, к родителям. А я вместе с полком передислоцировался в Казахстан. Даже не попрощался с родителями Ани.
9 мая 1945 года ты и родилась. – Олька с широко раскрытыми глазами согласно кивнула. – Но мама твоя умерла в родах. Об этом мне Анина подружка из вашего же посёлка написала. И что тебя забрали дедушка Коля и бабушка Лида. А мы ещё несколько лет мотались по аэродромам, восстанавливали взлётные полосы, поднимали авиацию после войны. У меня даже не было своего дома, – как будто извиняясь, произнёс он.
– А мы с Николаем тебя и растили, как дочку, – завершила его рассказ Лидия Ивановна. Налив в чашки чай, расставив угощение, она пригласила за стол гостя и Ольку. – Поговорите. А я пойду пока коров подою, телята орут.
Олька наскоро выпила чашку чая, не притронувшись к еде.
Чувствовалось, что и мужчине тоже не до еды: он с волнением вглядывался в Олино лицо, порывался ещё что-то сказать, но молчал. Потом снова сел на диванчик, взял в руки чемодан.
С заминкой произнёс:
– Иди сюда…, доча.
Олька снова присела рядом, чуть отстранившись от него.
Мужчина раскрыл чемодан и достал оттуда газетный сверток. Развернул его подрагивающими руками, достал несколько фотографий. На каждой из них была изображена девушка лет двадцати. И совсем не нужно было каких-то долгих рассказов или признаний, чтобы понять, что там, на этих снимках ещё жила её мать: смеялась у двери какого-то помещения, обнималась с невысокой подружкой, примеряла пилотку. Она была почти полной копией Ольки: такие же светлые брови, удивлённо вскинутые вверх волнистые волосы, ровный прямой нос, крупный улыбчивый рот и ямочка на левой щеке, как у Ольки.
На фотографиях она выглядела постарше своей дочки. Рядом с нею на двух карточках был
