Публикации канала «Психология отношений•Женский журнал»

Сегодня в метро видел старушку. Помните, в фильме «Морозко» Иван в образе медведя нес на спине бабушку? Слепую бабушку? Так вот, сегодня я встретил ее «двойника». Маленькая, сгорбленная, очень худенькая, опирается на костыль. Лицо морщинистое. Милое. Проблема была в том, что она никак не могла решиться ступить ногой на эскалатор. Входила в метро на станции неглубокого залегания. А выходить нужно было на «Чкаловской». А там длинный эскалатор. Стоит, переступает с одной тоненькой ножки на другую. В левой маленькой ручке костыль, а правой она держит сумку на колесиках. Вот как на ленту встать? Обе руки заняты. А она, лента, бежит скоро и бойко. И не останавливается. Я подошел и предложил помощь. Старушка не решилась. Она трогательно отрицательно головой покачала. А глаза испуганные. Затем ко мне присоединились мужчина и женщина. Мужчина сказал, что возьмет сумку на колесиках, а мы с женщиной будем придерживать саму бабушку за руки. Уверяли, что она ни в коем случае не упадет. Бабушка вроде решилась, подошла к эскалатору и в ужасе отпрянула. Понимаете, на старческом личике был настоящий, неприкрытый ужас. Что делать? Мы даже растерялись. Говорить о том, что старый человек один в метро — дело пустое. Нужно было как-то эту проблему решить. Вдруг подошли двое парней. Как из сказки — честное слово! Богатыри. Высокие, сильные, я бы сказал — мощные. Железные мускулы: торжество молодости и силы. Один ласково поинтересовался, в чем дело. И, не говоря ни слова, взял бабушку на руки. Осторожно, как ребенка. А второй подхватил ее сумку. И мы всей гурьбой — на эскалатор. Едем. Парень бабушку на ленту не поставил. Продолжал нежно держать ее на руках. Слышу, он говорит, что поставит ее на ноги, когда поднимутся наверх. А она ничего, помалкивает. Поднялись. Богатырь опустил старушку на пол. Второй вручил ей сумку и костыль. Я подумал, что, интересно, она им скажет? Ситуация очень нестандартная. А бабушка лукаво улыбнулась и сказала, что в последний раз мужчина носил ее на руках лет семьдесят назад. И вот она вспомнила, что такое сильные мужские руки. Парни посмеялись. А тот, который нес на руках, наклонился и чмокнул ее в сморщенную щечку. И парни пошли. Смотрю, тот, который «отвечал» за сумку и за костыль, вдруг вернулся и чмокнул бабушку в другую щечку. А она сказала так: «Ну вот, старуху расцеловали». А сама такая довольная. Я, мужчина и женщина, которые предлагали помощь там, внизу, все мы празднично себя почувствовали. На душе стало легко и радостно. Я бы сказал — оптимистично. Что и говорить, приятно видеть милую, отзывчивую, неравнодушную и добрую молодежь! А бабушка потихоньку пошла в сторону автовокзала. Видимо, ей нужно было куда-то в область ехать… (с) Георгий Жаркой

СССР, конец 70-х. Женщина с двумя маленькими детьми, вдова. Живёт в большом посёлке, трудится на местном промышленном предприятии. Достаточно бедно, но тянет. Даже откладывать получается. На лучшую жизнь в городе, куда давно переехали все родственники. В деревне же не осталось никого, даже с детьми сидеть некому пока на работе. Кроме соседки из дома напротив, бабы Шуры. Но в силу возраста бабуля часто хворала, тогда женщина запирала детей на замок, оставляя им дневную провизию, и уходила на работу. Так и было в тот день. Когда она вечером вернулась, заметила раскрытые настежь створки окна. Нет, слава богу дети на месте, и выглядят очень даже довольными. - Мама, мама, мы самолётики научились из денег делать! - Из чего? - Из денег. Смотри. Достают с шифоньера почтовую коробку, в которой она хранила сбережения и ценные украшения. Смотрят туда, и досадно замечают, что бумажных денег не осталось и показать навык не на чем... Выяснилось, что дети, на потеху собравшейся под окнами толпе местной ребятни запустили в это самое окно эскадру в виде нехитро свёрнутых купюр. Примерно в трёхмесячный заработок ОТКшницы. Прошло совсем немного времени, как к её дому начали стягиваться взрослые поселковые люди. С мятыми цветными бумажками в руках. Рассказывала, что точную сумму не помнила, но по ощущениям вернули всё до рубля. До сих пор вспоминает этих достойных и честных простых деревенских людей, работяг, с теплотой и благодарностью.

Зимой женщины делятся на два вида: красивые и нормальные. Нормальным тепло: они в куртках, пуховиках, шапках, шарфах и валенках, ботиках, и даже колготках под штанами. Из лица на улице только переносица и брови. Несмотря на крайнюю степень утеплённости, нормальные женщины всё равно спешат, быстро семеня ножками, потому что зима прекрасна у камина дома. Всё. Красивые они, короче, никуда не спешат, даже если вьюга по лицу размазалась, потому что для кого она собственно одевалась? Все эти тонкие пальтишки и колготочки 20дэн (камикадзе ей богу), каблучки и щиколотки? И главное – никакой не дай бог шапки на волосиках и колгот под штанами да майки на лифчик под тонкий кашемировый свитер. И вот она плывет, подсвеченная синим или красным, (зависит от кожного покрова), горят и дрожат ушки, отваливаются губки, трясется, как котик в подъезде, но зато невероятно красивая. Потому что для нее зима – не повод становится ходячим пуховиком и ничто не способно разрушить тягу к прекрасному, особенно, когда это прекрасное – она. И честно, я им завидую. Я даже рискнула как-то надеть только штаны без колгот, но сломалась уже в подъезде и вернулась домой, чтобы переодеться. Без шапки я могу быть на улице не могу. Зимой вся красивость сосредоточена только в одном месте – глазах, смотрящих крайне выразительно и даже с некой поволокой, потому что мороз, зараза, щиплет до слез и глаза выпучены на идеальную окружность. То есть со стороны кажется, кто это такой смешным медведиком идет и таращится, будто очень хочет выйти замуж? Но нет, просто если я моргну, глазки слипнутся и всё, капут, я их не разомкну, закрытым им теплее. Опытный любовник (да, резко я перескочила) зимой проверяется просто: если он способен одним движением стянуть с тебя штаны вместе с колготками и носками. Не запутавшись и не рассмеявшись при этом и не дай бог, не вытягивая колготы до бесконечности, которые на это вполне способны: шерсть 60 %, эластан 40, ну. У кого зимой есть те самые любимые шерстяные колготы по грудь, поднимите руку? Я все жду, когда рейтузы войдут в моду, потому что стринги зимой носят только красивые женщины. Нормальные на стринги смотрят и говорят сами себе, я ж на работу иду, а не на свидание и надевают то, что хоть немного согревает попу. А рейтузы, а если еще и с кружавчиком? И до пупка. Ну красота же. Нет. Но теплее. И грустнее. Есть еще вариант – боди. Эта такая штука, которая как майка, но длинная и снизу застегивается. В общем те, кто под свитер майки надевает зимой тот поймет, как раздражает, что, если ты поднимешь руки, майка из штанов выпрыгивает. Это, правда, бесит. Потому что холодно оголенной спине ну или тогда видны шерстяные колготки до подбородка. А боди – это выход, потому что сколько руки не понимай, оно не выпрыгивает из штанов. Но вот беда, красивое боди и боди чтобы не замерзнуть – это две разные вещи. Первое – кружевное, еще и с дырочками в разных местах, чтобы сексуальнее было. А теплое – оно как у гимнасток, сплошной хлопок. Во всяком случае в Беларуси только так. Либо ты красивая, либо тебе тепло. Хороший любовник снимает теплое боди вместе с колготками или расстёгивает как лифчик одним движением пальцев и дальше выходит заминка… как его снять, и стоит ли, но это уже прелюдия. Зимняя. Плюс у нормальной женщины зимой только один. Она пока оденется и пока разденется успевает немного похудеть. И никогда не смеется над мужчинами, которые носят подштанники. (с) Анна Златковская

Эта история произошла с моей бабушкой до войны. В 1939 году она, 18-летняя Маша, работала в сельской библиотеке под Псковом. Однажды вечером туда зашёл незнакомец — не местный, с печалью в глазах. Он искал подшивки старых газет, но взгляд его постоянно возвращался к полке со списанными книгами. Наконец, он признался: когда-то здесь было имение его предков, и часть семейной библиотеки передали сюда. Он надеялся найти одну книгу — память о матери. Бабушка, комсомолка, понимала риск таких разговоров, но в его голосе была такая горечь, что она молча указала на ту самую полку. Мужчина нашёл потрёпанный французский сборник стихов. В нём лежал засушенный эдельвейс и шёлковая лента. Он прошептал, что его мать заложила сюда цветок, уезжая в 1917-м, надеясь вернуться. Она умерла в эмиграции, не сумев это сделать. Он приехал тайком из Ленинграда, чтобы найти последнюю нить с прошлым. Он попросил отдать ему книгу, обречённую на уничтожение. Бабушка, видя его дрожащие руки, кивнула. Велела спрятать книгу и уходить. Больше она его не видела и имени не спросила. Прошли годы войны. Бабушка пережила эвакуацию, работала в госпитале. В 1945-м она, вернувшись на пепелище, трудилась в пункте помощи переселенцам. К её столу подошла истощённая пожилая женщина. В её руках была та самая книга. Женщина рассказала, что это её сын, Алексей, передал ей книгу в 1941-м перед уходом на фронт. Он рассказал о девушке в библиотеке, которая вернула ему память о матери, назвав её ангелом. Он взял с матери клятву: если он не вернётся, а она выживет, найти ту библиотекаршу и сказать «спасибо». Сын погиб под Сталинградом. Мать выжила в блокадном Ленинграде, храня книгу и эту обещанную благодарность как свет в кромешной тьме. Бабушка плакала, осознавая, что её маленький, казалось бы, рискованный поступок стал для двух людей опорой в самые страшные годы. Эта история научила её, а потом и меня, простой истине: человеческая доброта не горит в пожарах и не тонет в крови. Никогда не знаешь, какое малое дело станет для кого-то спасительной нитью, удерживающей от падения в бездну. «Маленького добра не бывает, — говорила бабушка. — Из этих капель строится то, что выше любой войны»

Я всегда верил в чертежи. В моем мире всё имело четкие контуры: карандаш 2H — справа, кофе — ровно шестьдесят пять градусов. Любовь я считал статистической погрешностью, мешающей продуктивности. Но в один серый ноябрьский день в очереди копировального центра я встретил Лену — воплощение хаоса в огромном шарфе и съехавшей набок шапке. — Вы не знаете, — выдохнула она, — как будет на португальском «тоска по дому, которого никогда не было, но в который хочется вернуться»? — Проект на стадии эскиза? — ответил я, пытаясь перевести её чувства на свой технический язык. Она улыбнулась так искренне, что мой выверенный график жизни окончательно пошел под откос. Наше первое свидание прошло по щиколотку в воде: у меня в квартире прорвало трубу. Лена пришла не в платье, а с разводным ключом и в отцовском комбинезоне. Мы сидели на мокром полу, ели пельмени из пачек и говорили о том, почему архитектура — это попытка человека спрятаться от одиночества. Тогда я понял: реализм — это не безупречный фасад, а возможность разделить с кем-то хаос. Любовь проросла через «малые касания»: горький шоколад в моем кармане, её смех над моими лекциями о пилястрах. Но мой перфекционизм столкнулся с её беспорядком. После крупной ссоры она ушла, оставив ключи на тумбочке. В моей идеально чистой квартире стало нечем дышать. Оказалось, жизнь — это не ровные линии, а крошки печенья на чертежной доске и её разбросанные словари. Утром я ждал её у подъезда с термосом того самого кофе и листком бумаги. — Это слово «Saudade», Лена. Я понял: мой дом — это не стены, которые я строю, а ты. Со всеми твоими незакрытыми тюбиками пасты. В нашей истории нет карет и роз. Есть ипотека, споры о мусоре и грипп на двоих. Но каждый раз, видя её силуэт в окне, я знаю: это мой лучший проект. Он не идеален, он требует вечного ремонта, но он — настоящий. И только это имеет значение.

Валентина Петровна, тогда ещё просто Валя, девушка с косой толщиной в кулак и характером гремучей смеси динамита с патокой, собиралась на танцы в сельский клуб так, будто это была подготовка к высадке на Луну. Главной проблемой были туфли. Мать раздобыла по блату чехословацкие «лодочки», которые были Ванессе (так она просила себя называть после прочтения заграничного романа) явно маловаты. Но кого волнует размер, когда на кону стоит статус первой красавицы деревни Гадюкино? — Валька, ты в них как на ходулях! — кричала мать вслед. — Это не ходули, мама, это парижская походка! — отрезала Валя, прикусив губу от боли, и поплыла в сторону клуба, благоухая духами «Красная Москва» так интенсивно, что окрестные пчелы теряли ориентацию в пространстве и падали в обморок прямо на лету. В это же самое время Степан решил закрепить за собой звание «первого парня на деревне», явившись на танцы не просто так, а с инновацией. Он привязал к своему старенькому мопеду «Урал» огромный самодельный репродуктор, который должен был транслировать модные ритмы прямо на ходу. — Сейчас мы им покажем, что такое прогресс! — бормотал Степан, поправляя на носу очки, перемотанные синей изолентой. Путь к клубу пролегал мимо заросшего пруда, где тропинка была узкой, а грязь — исторической. Валя, стараясь сохранять «парижскую походку» и не думать о том, что её пальцы ног уже превратились в гербарий, осторожно обходила лужу. В это время из-за поворота, на скорости самолета-истребителя, вылетел Степан. Его «Урал» дребезжал всеми своими деталями, а из репродуктора на всю округу раздавался не модный шлягер, а какой-то инфернальный скрежет, напоминающий зов разъяренного мамонта. У Степана заклинило руль. У Вали — дыхание. — Поберегись, гражданочка! — заорал Степан, отчаянно нажимая на тормоз, который ответил ему тишиной и равнодушием. Дальнейшие события развивались согласно первому закону Ньютона и закону подлости. Степан, пытаясь избежать столкновения с «ароматом Франции», резко вывернул руль. мопед, отягощенный репродуктором, совершил изящный пируэт. Репродуктор оторвался и, подлетев в воздух, приземлился точно в руки ошеломленной Вали. Самого же Степана инерция отправила прямиком в объятия прибрежной крапивы. Валя стояла посреди дороги, крепко прижимая к груди гудящий металлический ящик, из которого вдруг отчетливо прорезались слова: «Сердце, тебе не хочется покоя...». Степан медленно поднялся из крапивы. Лицо его было в красных пятнах, очки сползли на подбородок, а в волосах застряла веточка ряски. — Девушка, — прохрипел он, — вы только что спасли ценное государственное имущество. Но у вас, кажется, духи слишком крепкие... я на секунду сознание потерял. Валя посмотрела на него — взъерошенного, нелепого, с этой самой изолентой на очках — и поняла, что её «парижский» план окончательно провален. От смеха у неё помутилось в глазах. Она попыталась сделать шаг к нему, но те самые чехословацкие туфли окончательно отказались сотрудничать. Валя качнулась, и если бы не бросившийся на помощь Степан, она бы составила ему компанию в кустах крапивы. — Вы меня поймали, товарищ инженер, — отсмеявшись, сказала Валя. — Но теперь вы обязаны нести меня до клуба на руках. Мои ноги пали смертью храбрых в борьбе за моду. Степан, который до этого момента даже с коровами общался стеснительно, вдруг проявил недюжинную смелость. Он подхватил Валю (вместе с репродуктором, разумеется) и потащил её к клубу. В клуб они триумфально вошли втроем: Степан, Валя и репродуктор, который к тому времени настроился на волну какого-то бодрого марша. Все деревенские девчонки лопнули от зависти: кто еще мог похвастаться тем, что его на танцы принесли, как трофей, под музыку?

Это случилось в середине пятидесятых годов в небольшой деревушке под Псковом. Бабушка тогда была совсем молодой, только-только вышла замуж за деда и переехала в его родовой дом — крепкую пятистенку с огромной русской печью, занимавшей чуть ли не треть избы. Дед был человеком занятым, часто уезжал на лесозаготовки, и бабушка оставалась одна. Она была бойкой, темноты не боялась, но с первых же дней почувствовала: в доме она не одна. — Знаешь, — рассказывала она мне, поправляя шаль, — это не было страхом. Это было чувство, будто кто-то за тобой присматривает. Положишь гребень на стол, отвернешься к печи, глядь — а он уже на полке лежит. Спишешь на свою забывчивость, а в душе-то свербит: не я его туда клала. В ту ночь, когда всё произошло, стояла ранняя осень. Ветер трепал ветви старой яблони, и те то и дело стучали в стекло, словно просились погреться. Дед был в отъезде. Бабушка долго не могла уснуть: в углу за печкой раздавались странные звуки. Не мышиный писк и не треск остывающего дерева, а мягкое, мерное шуршание, будто кто-то перебирал сухую солому или шерстяные нитки. Она затеплила лампадку и спустила ноги с кровати. Пол был холодным, но бабушка, охваченная внезапным любопытством, пошла не к двери, а к самому сердцу дома — к печке. Возле неё всегда стояла небольшая кадочка с тестом, которое бабушка поставила на ночь, чтобы утром напечь калачей. Подойдя ближе, она замерла. Лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутую занавеску, падал прямо на припечек. Там, в серебристом квадрате света, сидело нечто. Бабушка сначала подумала, что это соседский кот пробрался в избу, но тут же вспомнила: кота в доме не было. Это был маленький, ростом не больше годовалого ребенка, комок густой, серой и удивительно чистой шерсти. Лица его в тени было не разглядеть, но бабушка видела маленькие ручки — ладошки, очень похожие на человеческие, только покрытые мягким пухом. Существо деловито копошилось возле кадочки с тестом. Оно словно гладило края кадки, что-то тихонько напевая — звук был похож на мурчание кошки, смешанное с журчанием ручья. Бабушка, затаив дыхание, прислонилась к стене. Страха не было — была удивительная тишина внутри, какая бывает только в храме или в лесу ранним утром. Внезапно существо замерло. Оно медленно повернуло голову в её сторону. Бабушка увидела глаза — огромные, цвета янтаря или гречишного меда, в которых отражался весь её дом, вся её жизнь и какая-то древняя, бесконечная мудрость. — Хозяюшко, — прошептала бабушка, сама не зная, почему это слово первым пришло на ум. — Угощайся, милый, если что не так — не серчай. Домовой (а это был именно он) на мгновение замер, а потом издал короткий, довольный звук, похожий на чих. В следующее мгновение он словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах свежего хлеба и сушеной мяты. Утром бабушка обнаружила, что тесто подошло так, как никогда раньше — пышное, живое, оно буквально дышало под полотенцем. А рядом с кадкой на чисто выметенном полу лежала старая медная пуговица с дедовой шинели, которую тот считал безвозвратно утерянной еще весной. С тех пор в доме Марины Петровны всегда царил лад. Она завела правило: каждый вечер оставлять за печкой блюдце с молоком и кусочек горбушки, посыпанной солью. И Хозяин платил добром: пожары обходили избу стороной, скотина никогда не болела, а в самые тяжелые годы в закромах всегда находилась лишняя горсть муки. Бабушка прожила долгую жизнь, и уже перед самым концом, когда мы перевозили её в городскую квартиру, она долго стояла у старой печки, приложив ладонь к её боку. — Ухожу я, Хозяюшко, — тихо сказала она. — Ты уж присмотри тут за порядком. А я тебя никогда не забуду. И мне тогда показалось, что из пустой, уже остывающей избы донеслось тихое, едва слышное мурчание — дом прощался со своей верной подругой.

Все началось три года назад. Мы с женой долго обсуждали этот шаг, взвешивали все «за» и «против», покупали дорогую лежанку, миски из нержавеющей стали и игрушки, которые, согласно рекламе, были «неубиваемыми». Мы приехали в приют за «спокойным и рассудительным» псом, но из вольера на нас вылетел рыжий вихрь, который тут же попытался развязать шнурки на моих ботинках и облизать лицо жене. Это был Марс. — Он очень активный, — предупредил волонтер. Мы лишь улыбнулись, наивно полагая, что нашей любви и терпения хватит на любой темперамент. Первая ночь прошла под аккомпанемент жалобного воя. На вторую ночь Марс понял, что плакать бесполезно, и перешел к активным действиям. Утром нас ждал первый «сюрприз» — огромная лужа на персидском ковре, доставшемся нам от бабушки. Мы вздохнули, вымыли пол, обработали все уксусом и решили, что это просто адаптация. Но адаптация затянулась. Марс приссал буквально всё. Ножки дивана, углы в прихожей, наши тапочки и даже оставленный на полу рюкзак с рабочим ноутбуком. Дом пропитался запахом моющих средств и затаенного отчаяния. Затем начался период «великого грыза». За неделю Марс уничтожил: Зарядки для всех телефонов в доме (три штуки). Плинтусы в коридоре (вырваны с мясом). Мои любимые кожаные туфли, в которых я собирался идти на свадьбу друга. Обивку кресла, из которой он бережно выпотрошил весь поролон, устроив в гостиной «снежную бурю». Каждый вечер мы с женой садились на кухне, подальше от этого рыжего демона, который в это время мирно спал, положив голову на остатки кроссовок, и шепотом обсуждали: «Может, вернем?». Мы заходили на сайты объявлений, искали контакты приюта, писали черновики постов о «переустройстве в добрые руки». Мы искренне ненавидели то, во что превратилась наша жизнь. Сон по 4 часа, постоянная уборка и страх оставить его одного хотя бы на минуту. Однажды, после того как Марс сожрал паспорт моей тещи, я был на грани. Я взял телефон, чтобы набрать номер волонтера. В этот момент Марс, почувствовав бурю, подошел ко мне. Он не прыгал и не кусался. Он просто положил свою тяжелую голову мне на колено и посмотрел своими огромными карими глазами. В них было столько бесхитростной любви и надежды, что рука с телефоном дрогнула. Мы решили дать ему еще одну неделю. Потом еще одну. Начали заниматься с кинологом, купили клетку-домик, стали гулять по три часа в день до полного измождения — и его, и нашего. Постепенно лужи исчезли. Грызть он стал только свои канаты и кости. Но главное — между нами проросла та самая невидимая нить. Прошло три года. Сейчас Марс — это величественный, умный пес, который понимает нас с полувзгляда. Когда я болел тяжелым гриппом, он не отходил от моей кровати три дня, отказываясь даже от еды. Когда жене грустно, он приносит ей свою самую любимую (и уже изрядно пожеванную) игрушку, чтобы утешить. Он знает все наши маршруты, охраняет наш сон и встречает у двери с таким восторгом, будто мы вернулись из кругосветного путешествия, хотя нас не было всего десять минут. Глядя на его седеющую морду, я с содроганием вспоминаю, что мы могли совершить самую большую ошибку в жизни — отдать его. Те сожранные туфли и испорченный ковер давно забыты. А верность, которую он дарит нам каждый день, бесценна. Оказалось, что за преданность нужно было просто заплатить немного терпением и парой пар обуви.

— Я собираю вещи, а ты сидишь в кресле и ржёшь?! Смешно тебе?! Я ненавижу тебя! Я лучше буду жить на вокзале, чем с таким садистом! — Куда ты эти дешевые тряпки складываешь, убогая? Ты же в них похожа на облезлую моль. Думаешь, выйдешь за порог с этим уродливым куском пластика, и сразу очередь из миллионеров выстроится? Кому ты нужна в свои тридцать восемь лет? У тебя же на лице ни одной живой эмоции, кожа серая, глаза абсолютно пустые. Я тебя исключительно из жалости возле себя держу, чтобы ты с голоду не сдохла. А ты тут очередной спектакль разыгрываешь. Виктор сделал вальяжный, медленный глоток из тяжелого хрустального бокала. Лед негромко звякнул о толстое стекло, подчеркивая размеренный ритм его шагов. Он расхаживал по просторной спальне, словно надсмотрщик, инспектирующий свои владения. В воздухе густо и терпко запахло дорогим односолодовым виски. Елена не проронила ни звука. Она стояла у изножья огромной двуспальной кровати, на которой лежал раскрытый серый чемодан. Ее движения были пугающе механическими, точными и выверенными до миллиметра. Она брала с гладкой поверхности покрывала стопку свитеров, аккуратно разглаживала несуществующие складки длинными пальцами с коротким прозрачным маникюром и плотно укладывала вещи на дно чемодана. — Опять будешь играть в независимую и гордую женщину? — продолжал гудеть Виктор, подходя ближе. Он намеренно выдохнул пары крепкого алкоголя прямо в ее сторону. — Мы же оба знаем, чем заканчиваются эти твои жалкие потуги на бунт. Ты без моих денег даже буханку хлеба себе не купишь. Помнишь, как ты пыталась устроиться администратором в тот задрипанный салон красоты? Тебя же даже на стажировку не взяли. Знаешь почему? Потому что ты двух слов связать не можешь. У тебя интеллект табуретки, Лена. Твой максимум — это пыль протирать и ужин в микроволновке разогревать. Она методично свернула джинсы в тугой валик, заполняя пустоты между объемными вещами. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Внутри, под кожей, пульсировал тугой, раскаленный шар спрессованного гнева, но снаружи она оставалась абсолютно ледяной. Эта отстраненность злила Виктора, лишала его привычной подпитки от ее унижения, заставляя выкручивать градус жестокости все сильнее. — Посмотри на себя, — он остановился прямо напротив нее, разделенный лишь шириной кровати. — Во что ты превратилась? Я когда-то взял тебя нормальной, сочной девкой, а сейчас ты — абсолютное зеро. Ты только и умеешь, что потреблять мои ресурсы. Я покупаю еду, я тебя одеваю, я оплачиваю бензин для машины, на которой ты катаешься. А в ответ получаю вот эту унылую, кислую физиономию каждый божий день. Давай, пакуй активнее. Только кружевное белье оставь, я его на свои деньги покупал. Хотя нет, забирай. На твой обвисший плоский зад оно все равно уже нормально не садится, только кружево растянешь.

Сочинениe третьеклассницы на тему «Кто такая бабушка?», которое покорило интернeт! «Бабушка – это такая женщина, у которой нeт своих детей. Она любит маленьких девочек и мальчиков, которые дeти других людей. Дeдушка – это тоже бабушка, только мужчина. Он ходит гулять с мальчиками, и они разговаривают о рыбалкe и других вещах. Бабушкам ничего не надо дeлать, только приходить в гости. Они старые, и поэтому им нeльзя бегать и много прыгать. Но они могут отвeсти нас в парк, и у них должно быть много денег, чтобы покатать нас на карусeли. Если они с нами гуляют, то они останавливаются, чтобы посмотрeть на всякие вещи, например, на красивые листья или на гусeниц. Они никогда не говорят: «Пошли быстреe». Они носят очки и могут вынимать свои зубы. Бабушки нe должны быть очень умными, только отвeчать на такие вопросы, как «почему собаки гоняют кошек» или «гдe у червяка голова». Когда они читают нам книжки, они ничего не пропускают и нe говорят, что эту сказку мы ужe читали. Каждый должeн стараться, чтобы у него была бабушка, потому что они eдинственные взрослые, у которых есть свободное время для дeтей». 👇👇

Случайно подслушала одну молодую мамочку в салоне красоты. Она истерично кричала в телефон: - Из ванной пропали Краб и Утя! Где они могут быть?! Где?! Я весь дом обыскала! Как я буду купать его вечером? Ага, «не купай». Если его не искупать, он не уснет. Ну вот куда они делись, а? Еще и камеры, как назло, были выключены!!! Услышав про камеры, я рассмеялась, будто речь не про резинового утенка и игрушечного краба, а про пропавшее ожерелье графини Вандомской из 116 бриллиантов. Впрочем, мамочку понимаю всем сердцем. Однажды я летела с 2-летним Вовкой от родителей из Иркутска. Шесть часов лёта. И мне нужно было кровь из носу уложить Вовку на дневной сон, иначе он бы всему салону показал небо в алмазах. Я сидела возле прохода, дальше маленький Вовка, а возле окна крепкий, гладко выбритый мужичок средних лет – абсолютно белого цвета. - У меня аэрофобия, - представился он перед взлетом, застегивая трясущимися руками ремень безопасности. - А у меня двухлетка, - парировала я. И про себя подумала: «Еще неизвестно, кому тяжелее». Первую половину пути мужик не вставал, не ел, не пил, сидел неподвижно и лишь изредка промакивал носовым платком крупные капли пота на лбу. Кажется, все его силы уходили на то, чтобы не отдать концы на своем месте 17 F. Вовка в это время бегал по проходу босиком, два раза поел и столько же раз переоделся, потому что пролил на себя сначала воду, потом сок, три раза сходил в туалет понажимать «страшную» кнопку, которая засасывает, поиграл с соседской девочкой в гляделки, а потом подошло время его дневного сна. Я достала из рюкзака одеяло – желтое, с медвежатами, которое я специально не стирала, чтобы оно пахло домом. Достала синенький поильник с молоком. Достала книжку. На книжку вообще-то была вся надежда. Ничего особенного, обычная бытовая магия (наверное, такая же, как у Краба и Ути). Сначала этой книжкой родители усыпляли моего старшего брата, потом меня, потом под нее засыпали дети брата, и вот подошла Вовкина очередь. Разбуди меня ночью, я без запинки оттарабаню эти стихи Льва Кузьмина: В своем домишке древнем, С трубою набочок, Жил в сказочное время Веселый звездочет… Я читала нараспев, с плавными убаюкивающими интонациями. Мужик у окна тоже слушал. Когда я в третий раз затянула «В своем домишке древнем…», Вовка, лежавший головой у меня на коленях, перестал ворочаться, выпустил из рук поильник и уснул. Я с облегчением выдохнула, откинулась на спинку и тоже прикрыла глаза. Я, вероятно, задремала на мгновение. Проснувшись, я заметила нечто необычное: сосед поднял подлокотник, чтобы Вовка мог удобно вытянуть на него ноги. Мужчина спокойно спал, отвернувшись к окну и придерживая рукой желтое одеяло с медвежатами. - Я впервые заснул в самолете! – радостно прошептал он, когда мы приземлились. – Спасибо вам! Усыпили не только своего Вову… - Пожалуйста! – устало отозвалась я. – Это все книжка. - Да, книжка! - согласился мужик. – Вы не могли бы ее продать? - Ни за что! – ответила я твердо. – Даже не просите! - Понимаю, - кивнул мужик. – Я бы такую тоже не продавал.

🕊 Маленькая девочка держала в руках два яблока, когда её мама спросили: «Доченька, ты могла бы дать мне одно яблоко ?» Девочка в течение нескольких секунд смотрела на маму, затем внезапно надкусила одно яблоко, а затем быстро другое. Женщина почувствовала, как улыбка застывает на её лице и очень постаралась не показать своё разочарование. И вдруг девочка протянула одно из укушенных яблок и сказала: «Мама, возьми вот это, оно более сладкое!» Не будем спешить судить других людей, ведь видя только общую картинку, мы можем заблуждаться в истинных мотивах действий другого человека.

Летом 1983 года в неприметном литовском колхозе «Вадактай» разыгралась трагедия, которая вскоре объединила почти всю страну. Тракторист, работавший в вечернем поле, случайно наехал косилкой на свою трехлетнюю дочку Расу, начисто отрезав крохе обе ступни. Надвигалась ночь, в деревне не было ни одного телефона. Ребенок стремительно терял кровь и в любой момент мог погибнуть от невыносимого болевого шока. Но система взаимовыручки сработала молниеносно. Ради спасения одной крошечной жизни по тревоге подняли гражданский борт Ту-134. Авиадиспетчеры специально расчистили для него безопасный воздушный коридор до самой Москвы. В пустом салоне летела маленькая пациентка, а на соседнем кресле в пакетах, наспех обложенных замороженной рыбой, везли ее конечности. Тем временем в столичной детской клинике срочно поднятый с постели молодой микрохирург Рамаз Датиашвили с тревогой ожидал скорую. Медицинское начальство поначалу отказывалось давать добро на это вмешательство: подобного опыта в государстве еще не было, и в случае фиаско карьера врача оказалась бы уничтожена. Спустя почти двенадцать долгих часов после трагедии Расу наконец занесли в операционную. Ее ножки были переморожены, на кафель со стуком падала подтаявшая рыба. Стартовала изматывающая девятичасовая битва за будущее девочки. Врач буквально по миллиметру сшивал тончайшие сосуды, артерии, нервы и сухожилия. Спустя четыре часа ассистенты Датиашвили — медсестра Лена Автонюк, торопившаяся на экзамены, и доктор Яков Бранд — окончательно выбились из сил. Оставшуюся часть сложнейшей ювелирной работы Рамаз заканчивал в полном одиночестве. Позже он вспоминал, что двигался словно канатоходец над бездной: малейшая ошибка означала фатальный провал. Только к утру, когда хирург наложил самые последние стежки, маленькие пяточки в его затекших руках порозовели и стали теплыми. Кровообращение восстановилось. Беспрецедентная операция увенчалась успехом. Эта невероятная история спасения литовской девочки грузинским хирургом в московской больнице навсегда останется символом настоящего гуманизма и сплоченности той эпохи. Ради спасения ребенка никому не пришлось открывать сборы в интернете или искать благотворителей — на помощь бескорыстно пришла целая страна.

Мать ругала дочь. Рассердилась и ругала. Дочь отвечала раздраженными оправданиями, как всегда. Она не успела, устала, потом сделает; а деньги так быстро тратятся. Вот поэтому кредит. И дети растут, сама знаешь. Надо купить то и это. Совершенно обычная ссора и привычная ругань. Они часто ругались, как многие бедные люди. У бедных для ругани больше причин. И они нервные, бедные. Им постоянно приходится тревожиться о деньгах. Есть такая умеренная бедность, когда надо предпринимать усилия, чтобы жить достойно, не бедно! Выкраивать, экономить, грести, чтобы не утонуть... Мать помогала с пенсии. Дочь на двух работах работала. Отец детей платил скудные алименты. Дети росли. Жить можно! Но иногда тяжело, устаешь, конечно. Мать открыла рот, чтобы сказать правдивое и обидное. И вдруг увидела у дочери седые волосы. Немного пока. Несколько седых волос на виске. И морщинки увидела у рта. Немного и неглубокие, но в солнечном свете, который лился из окна кухни, их хорошо видНо. И мать замолчала, потрясенная. Это же её девочка. Её малышка. Недавно её в коляске катила по двору, надевала ботиночки, учила ходить. Недавно носила на руках, шила платье Снежинки в садик. Кормила с ложечки кашкой... Да что же это? Это неумолимая жизнь. Неумолимое время. Страшно не то, что мы стареем. К этому привыкаешь. Страшно, что стареют наши дети. А счастливых лет, дней, минут не так уж много выпало им. Эти мысли пронеслись в голове матери. И она вдруг заплакала и обняла дочь. И говорила: «Прости меня!», - хотя за что прощать-то? Никто не виноват в том, что время идет так быстро. А потом кончается. И неважно, успели мы хорошо пожить или нет, - время все равно кончается. Надо щадить близких. И детей, и взрослых. Человеку бывает очень тяжело и трудно. И жизнь его не щадит. Как и нас. И мать обнимала дочь, прижимала её к себе так крепко! Дочь даже засмеялась сквозь слезы: «Ну что ты меня так крепко держишь? Никто не отнимет!»... Отнимает само время. Отнимает нас друг у друга. И надо обнимать и держать. И поддерживать, и не причинять боли. Её и без того довольно. А жизнь коротка...♥️

«В конце декабря я увидела, как рождается травма. На детском празднике Снегурочка спрашивает детей: «Кто хочет рассказать стишок?» Выходят 10 детей и по очереди рассказывают стишки. Когда остается одна девочка, Снегурочка говорит: «Ну все, давайте дальше продолжать праздник». Девочка идет на свое место и по ее щекам начинают течь слезы. Было отчетливо видно, как часть нее осталась стоять там, рядом с Дедом Морозом и Снегурочкой. Слезы сразу заметили воспитатели и обратили внимание Снегурочки, попросив ее дать девочке возможность рассказать стишок. Но было уже «поздно». Девочка стояла, смотря в пустоту, скрестив руки на груди перед собой, и физически не могла вымолвить ни слова. Она не плакала, просто все дальше и дальше «уходила в ту пустоту», чтобы не было так больно. Когда она вернулась обратно и села на свой стульчик в первом ряду, я спросила ее, не хочет ли она спрятаться вот тут в уголочке (я сидела во втором ряду, в углу). Она кивнула и встала рядом со мной (девочка меня немного знает, наши дети играли вместе). Я сказала: «Если хочешь, можешь сесть ко мне на колени?» Она кивнула и молча, ничего не говоря ни слова, залезла, все еще продолжая смотреть туда, в пустоту. Я спросила, можно ли я тебя обниму, она кивнула. Я обняла ее и стала с ней разговаривать, словами подтверждая то, что произошло (ты очень хотела рассказать стишок; тебе стало очень обидно, что ты не успела рассказать стишок; я считаю, что это очень несправедливо и т.д). Она кивала и рыдала. Я просто гладила ее по спине, раз за разом повторяя, как это было нечестно, несправедливо и обидно. В какой-то момент она прямо физически расслабилась и легла на меня телом. Я уже ничего не говорила, просто крепко ее держала. Представление закончилось, все разошлись дальше по программе мероприятия. Мы еще посидели некоторое время, стало как-то спокойнее, они с моим сыном стали перебирать кубики, которые стояли рядом. Потом мы стали из этих кубиков строить домики. Но девочка все еще молчала. Как будто слова этого стишка реально застряли в горле. Я видела, что глазами она мне отвечает, а физически голосом прямо не может, хотя и пытается... Пришли еще несколько детей и начали все вместе во что-то играть, беситься - все как и положено на детском празднике. Когда пришло время расходиться, я подошла к этой девочке, села на корточки и, глядя ей в глаза, сказала: «Если ты хочешь, ты можешь рассказать мне тот стишок, который хотела, я с удовольствием послушаю». Она посмотрела на детей вокруг, и я добавила: «Можно тихо-тихо, шепотом, чтобы слышала только я». Она голосом сказала «да» и рассказала стишок, после чего сделала очень мощный выдох. Было прямо видно, что «она вернулась», она заулыбалась, в ее глазах снова появился блеск».

Однажды моя дочь вернулась из школы и сказала: — Мама, в столовой работает очень особенная женщина. — В чем особенная? — спросила я. — Она работает всего три месяца, а всех детей знает по именам. Представь — больше пятисот! Я только улыбнулась. Подростки любят преувеличивать. Через несколько дней был родительский день. Я опоздала и зашла, столовая все еще работала. Я взяла чай и сэндвич. За столами убирала пожилая женщина с сединой под платком. — Вы мама Анны, — сказала она, не поднимая головы. Я замерла. — Извините, откуда вы знаете? — По вашим глазам. Она всегда сидит за восьмым столом, берет яблоко с пятнами — говорит «жалко выбрасывать». Какао пьет, молоко не может. Меню меняет не она, а терпит сама. Я была поражена. — Вы обо всех знаете все? — О каждом знаю. Она продолжала вытирать столы, будто разговаривала сама с собой. — Артем за третьим столом — отец на фронте, дома тяжело, поэтому всегда добавку просит. Мария считает калории и почти не ест — сама себя наказывает. Назар выбрасывает бутерброды, которые готовит мама, потому что смеются над домашней едой, потом голодает. София — родители разводятся, прячется в туалете, чтобы успокоиться. — Почему вы мне это рассказываете? — спросила я тихо. Она посмотрела прямо на меня. — На родительских встречах говорят о тестах и оценках. Но никто не говорит о самом важном: кто голоден, кто страдает и кто на пределе. — И что вы с этим делаете? Она пожала плечами. — Что могу. Я просто работаю в столовой. Тихо даю Артему добавку, чтобы не просил. Назару тоже, чтобы не стеснялся. Иногда за свой счет покупаю Анне безлактозное молоко и говорю, что новая поставка. У меня перехватило дыхание. — Кто еще это знает? — Дети, кому это нужно. Остальным не обязательно. Вечером я не могла успокоиться. Спросила дочь, она только кивнула. — Тетя Аня… она действительно видит людей. Когда никто не замечает, она спасла девочку. Тетя Аня больше двадцати лет работала в школе, получала минималку. Она знала истории всех детей в трудной ситуации. Никогда не жаловалась, не устраивала шума — просто действовала. Тихо. Человечно. В прошлом году перенесла инсульт и ушла с работы. На ее место пришла другая — быстрая, аккуратная, но имен не знала. Через несколько месяцев школьный психолог не справлялся с детьми: слезы, вспышки, замыкания. Никто не понимал, в чем дело. Пока один ребенок не сказал: — Раньше нас кто-то замечал. Теперь нет. Тетя Аня знала, когда нам трудно, и спасала нас едой. Школа вернула ее — не для столовой, а как «Координатор по благополучию учеников». Ей за шестьдесят, ходит с тростью, подносы не носит. Но она по-прежнему помнит всех по именам, знает, кто что нуждается, и все так же спасает детей едой. Моя дочь в этом году окончила школу. В своей речи на выпуске сказала: — Кто-то учит формулам, кто-то датам. Тетя Анна научила нас главному: быть замеченными — иногда это единственная разница между выживанием и разрушением. Весь зал встал. Потому что та «странная работница столовой», которая знала всех по именам, была самым важным человеком в школе.

Я нашла письмо от мамы, которое она написала перед смертью. И узнала, что меня удочерили Мамы не стало три года назад. Рак. Быстро, за полгода сгорела. Я очень тяжело переживала, мы с ней были близки, как подруги. Она одна меня растила, отец ушел, когда я маленькая была. Разбирали вещи, всё никак руки не доходили до старого шкафа. И вот на днях открыла, а там коробка с надписью «Лене». Внутри письмо, пожелтевшее, в конверте. «Доченька, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я должна тебе рассказать правду, потому что не хочу, чтобы ты жила во лжи. Ты не моя родная дочь. Я удочерила тебя, когда тебе было два месяца. Твоя мать — моя двоюродная сестра, она погибла в аварии, а отец отказался от тебя. Я забрала тебя и любила всю жизнь как родную. Ты — мое сердце, моя кровь, моя душа. Прости, что не сказала раньше, боялась потерять тебя». Я прочитала и не поверила. Перечитала раз десять. Потом села на пол и завыла. Не от того, что узнала правду, а от того, что мама боялась мне сказать, боялась, что я разлюблю. Как можно разлюбить ту, кто вырастила, выходила, ночей не спала, всю себя отдала? Я поехала на кладбище, села у могилы и сказала: «Мамочка, спасибо тебе за всё. Ты моя единственная мама. И неважно, чья кровь. Важно, кто сердце отдал». Теперь я храню это письмо как самую дорогую реликвию. И каждую ночь молюсь за неё. За мою настоящую маму.❤️

Я ушла с работы в никуда, потому что начальник унижал меня при всех. И не пожалела. Я работала в этой конторе пять лет. Начинала с секретарши, доросла до замначальника отдела. Вкалывала как лошадь, ночами сидела, выходные проводила в офисе. Начальник, Олег Борисович, всегда меня нахваливал, ставил в пример. А потом у него что-то щелкнуло. Может, кризис среднего возраста, может, давление, но он превратился в монстра. Начал придираться к мелочам. То отчет не так подала, то клиенту не так улыбнулась, то юбка слишком короткая. При всех мог наорать, унизить, высмеять. Я терпела. Думала: работа есть работа, начальник есть начальник. Кульминация случилась на планерке. Я выступала с докладом, готовилась неделю. И вдруг он меня перебивает и говорит при всех: — Леночка, ты такая красивая, когда молчишь. Может, тебе просто рот не открывать? А отчёты пусть мужики делают, у них голова лучше варит. Коллеги засмеялись. Некоторые даже не поняли, что это жесть. А я стояла красная, как рак, и хотела провалиться сквозь землю. После планерки я зашла к нему в кабинет и сказала: — Олег Борисович, это было унизительно. Я требую извинений. Он посмотрел на меня, усмехнулся и сказал: — Извинений? Ты кто вообще? Ты баба, работаешь здесь, потому что я тебя терплю. Будешь возникать — вылетишь в два счета. Я вышла, села на своё место, открыла ноутбук и написала заявление. «Увольняюсь по собственному желанию». Отнесла секретарше, собрала вещи и ушла. Домой пришла, села и заплакала. Что я наделала? Квартира в ипотеке, кредит за машину, дочка в школе платная. А я без работы. Месяц я искала. Рассылала резюме, ходила на собеседования, получала отказы. Деньги таяли. Я уже думала вернуться, проситься обратно. И тут звонок. Компания, куда я ходила на собеседование месяц назад, предлагает должность начальника отдела. С окладом в два раза выше. Я не поверила своим ушам. — Вы нам очень подходите, — сказала HR. — Нам нужны люди с характером. Мы навели справки, узнали, почему вы ушли с прошлой работы. Это делает вам честь. Сейчас я работаю там уже три года. У меня свой кабинет, свой отдел, подчиненные. А Олег Борисович, слышала, разорился, фирма закрылась, он теперь таксистом работает. Иногда я ловлю его машину и езжу по городу, но он меня не узнает. А я смотрю в зеркало заднего вида и улыбаюсь.

— Ты врал мне, что мы «пока не потянем» ребенка финансово?! А сам отправляешь половину зарплаты своей тайной семье в другом городе?! — Три миллиона восемьсот сорок тысяч рублей за четыре года совместной жизни. Ровно столько ушло на карту некой Екатерине в Самару. С регулярными пометками «на школу», «оплата секций», «подарок Илюше на день рождения» и «на зимнюю резину». Наталья сидела за кухонным столом, развернув экран ноутбука так, чтобы вошедший на кухню муж мог во всех подробностях рассмотреть длинную, уходящую вниз простыню банковской выписки. Яркая подсветка монитора резко контрастировала с тусклым светом единственной включенной лампы над вытяжкой. Дмитрий, только что вернувшийся с вечерней тренировки и успевший лишь бросить тяжелую спортивную сумку в коридоре, замер на пороге. Он медленно стянул с шеи влажное полотенце, перекинул его через спинку стула и подошел вплотную к столу, вглядываясь в ряды цифр на экране. На его лице не отразилось ни капли раскаяния или неловкости. Лишь глухое, тяжелое раздражение взрослого человека, чью идеально выстроенную, многолетнюю схему случайно вскрыли из-за банальной технической оплошности — забытой открытой вкладки веб-банка на домашнем компьютере. — В чужой телефон и компьютер лезть не пробовала отучиться? — сухо процедил он, опираясь двумя руками о край глянцевой столешницы и нависая над женой. — Это мои личные финансы, Наташа. Я зарабатываю эти деньги сам и имею абсолютное право распоряжаться ими так, как считаю нужным. Катя — мать моих сыновей. Я несу за них ответственность, в отличие от половины мужиков в этой стране, которые бегают от алиментов. — Твоих сыновей? — Наталья усмехнулась, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Внутри нее ледяным катком разворачивалось осознание масштабов этого грандиозного обмана. — Какая потрясающая формулировка. То есть где-то в Самаре у тебя растут двое сыновей, которым ты методично, месяц за месяцем, переводишь по сто пятьдесят тысяч рублей. А здесь, в этой самой квартире, мы четвертый год едим дешевые макароны по акции и отказываем себе в поездке на нормальное море, потому что, цитирую тебя дословно: «Наташа, нам нужно копить финансовую подушку, мы пока не готовы к серьезным тратам».

Наша семья до моего рождения жила в коммуналке: три комнаты – три семейства. Моей старшей сестре тогда было лет пять. Мама абсолютно неконфликтная в отношении соседей женщина, частенько общалась с гражданкой из соседнего подъезда, так как у той был сын, ровесник моей сестры. Бабка соседка из нашей квартиры маме пеняла: «Не ходи к той, глазливая она, нечего вам компанию водить». Мама слушала, кивала, бабке не перечила, но с той гражданкой не ссорилась. Однажды решили выбраться вместе с утра в центр города, погулять – две мамаши, двое детей. Мама мою сестру быстро нарядила, сумочку взяла, дочку за руку и в квартиру знакомой направилась. А та возится, сумку собирает, трамбует в неё трусики, маечки, тряпочки какие-то – всякое барахло. Увидала мою маму налегке, удивилась: «Как же ты с пустыми руками, без сменной одежды для ребёнка, вдруг какая детская неожиданность, мало ли что?». Мама ответила, что дочка давно уже в туалет сама просится, терпеть может, никаких проблем. Гражданка только головой покачала, продолжила сборы. Не успела она сумку набить, моя сестра без предупреждения штаны намочила. Мама изумилась, потащила её домой переодеваться. От подъезда до подъезда два шага, и на этом расстоянии сестра опять-таки без лишнего слова наложила в штаны. Мама уже в панике: заболела, что ли? Но лоб холодный, на боли жалоб нет. Какие уж там прогулки! Вошли в квартиру. Бабка-соседка из комнаты выглянула, один короткий взгляд на них кинула и без расспросов набросилась: «Опять у этой были? Видишь, что натворила? Скорей ребёнка ко мне веди!». Мама сестру помыла наскоро, к соседке отвела. Та маму вытолкала, а над сестрой что-то долго шептала, водой её умывала, ножницами щёлкала. Вывела, предупредила: «Ей скоро спать захочется. Спать будет долго, не мешай, не буди!». Сестра посидела немного, у неё глаза слипаться стали. Мама: «Уложить тебя?». Та не возражает, хотя ребёнка днём угомонить – та ещё задача, а тут время ещё даже не обеденное. Уснула. Вечер наступил, а она не просыпается. Мама волнуется, бабка заглянула, успокаивает, всё нормально, так и должно быть. Сестра сном в ночь пошла, и так до утра без побудки. Утром вскочила, как ни в чём не бывало. Мама моя, верить – не верить, общение с «глазливой» ограничила. А у сестры больше подобного не повторялось, ни разу. 👇👇