Это случилось в середине пятидесятых годов в небольшой деревушке под Псковом. Бабушка тогда была совсем молодой, только-только вышла замуж за деда и переехала в его родовой дом — крепкую пятистенку с огромной русской печью, занимавшей чуть ли не треть избы. Дед был человеком занятым, часто уезжал на лесозаготовки, и бабушка оставалась одна. Она была бойкой, темноты не боялась, но с первых же дней почувствовала: в доме она не одна.
— Знаешь, — рассказывала она мне, поправляя шаль, — это не было страхом. Это было чувство, будто кто-то за тобой присматривает. Положишь гребень на стол, отвернешься к печи, глядь — а он уже на полке лежит. Спишешь на свою забывчивость, а в душе-то свербит: не я его туда клала.
В ту ночь, когда всё произошло, стояла ранняя осень. Ветер трепал ветви старой яблони, и те то и дело стучали в стекло, словно просились погреться. Дед был в отъезде. Бабушка долго не могла уснуть: в углу за печкой раздавались странные звуки. Не мышиный писк и не треск остывающего дерева, а мягкое, мерное шуршание, будто кто-то перебирал сухую солому или шерстяные нитки.
Она затеплила лампадку и спустила ноги с кровати. Пол был холодным, но бабушка, охваченная внезапным любопытством, пошла не к двери, а к самому сердцу дома — к печке. Возле неё всегда стояла небольшая кадочка с тестом, которое бабушка поставила на ночь, чтобы утром напечь калачей.
Подойдя ближе, она замерла. Лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутую занавеску, падал прямо на припечек. Там, в серебристом квадрате света, сидело нечто. Бабушка сначала подумала, что это соседский кот пробрался в избу, но тут же вспомнила: кота в доме не было.
Это был маленький, ростом не больше годовалого ребенка, комок густой, серой и удивительно чистой шерсти. Лица его в тени было не разглядеть, но бабушка видела маленькие ручки — ладошки, очень похожие на человеческие, только покрытые мягким пухом. Существо деловито копошилось возле кадочки с тестом. Оно словно гладило края кадки, что-то тихонько напевая — звук был похож на мурчание кошки, смешанное с журчанием ручья.
Бабушка, затаив дыхание, прислонилась к стене. Страха не было — была удивительная тишина внутри, какая бывает только в храме или в лесу ранним утром. Внезапно существо замерло. Оно медленно повернуло голову в её сторону. Бабушка увидела глаза — огромные, цвета янтаря или гречишного меда, в которых отражался весь её дом, вся её жизнь и какая-то древняя, бесконечная мудрость.
— Хозяюшко, — прошептала бабушка, сама не зная, почему это слово первым пришло на ум. — Угощайся, милый, если что не так — не серчай.
Домовой (а это был именно он) на мгновение замер, а потом издал короткий, довольный звук, похожий на чих. В следующее мгновение он словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах свежего хлеба и сушеной мяты.
Утром бабушка обнаружила, что тесто подошло так, как никогда раньше — пышное, живое, оно буквально дышало под полотенцем. А рядом с кадкой на чисто выметенном полу лежала старая медная пуговица с дедовой шинели, которую тот считал безвозвратно утерянной еще весной.
С тех пор в доме Марины Петровны всегда царил лад. Она завела правило: каждый вечер оставлять за печкой блюдце с молоком и кусочек горбушки, посыпанной солью. И Хозяин платил добром: пожары обходили избу стороной, скотина никогда не болела, а в самые тяжелые годы в закромах всегда находилась лишняя горсть муки.
Бабушка прожила долгую жизнь, и уже перед самым концом, когда мы перевозили её в городскую квартиру, она долго стояла у старой печки, приложив ладонь к её боку.
— Ухожу я, Хозяюшко, — тихо сказала она. — Ты уж присмотри тут за порядком. А я тебя никогда не забуду.
И мне тогда показалось, что из пустой, уже остывающей избы донеслось тихое, едва слышное мурчание — дом прощался со своей верной подругой.
