— Я собираю вещи, а ты сидишь в кресле и ржёшь?! Смешно тебе?! Я ненавижу тебя! Я лучше буду жить на вокзале, чем с таким садистом!
— Куда ты эти дешевые тряпки складываешь, убогая? Ты же в них похожа на облезлую моль. Думаешь, выйдешь за порог с этим уродливым куском пластика, и сразу очередь из миллионеров выстроится? Кому ты нужна в свои тридцать восемь лет? У тебя же на лице ни одной живой эмоции, кожа серая, глаза абсолютно пустые. Я тебя исключительно из жалости возле себя держу, чтобы ты с голоду не сдохла. А ты тут очередной спектакль разыгрываешь.
Виктор сделал вальяжный, медленный глоток из тяжелого хрустального бокала. Лед негромко звякнул о толстое стекло, подчеркивая размеренный ритм его шагов. Он расхаживал по просторной спальне, словно надсмотрщик, инспектирующий свои владения. В воздухе густо и терпко запахло дорогим односолодовым виски.
Елена не проронила ни звука. Она стояла у изножья огромной двуспальной кровати, на которой лежал раскрытый серый чемодан. Ее движения были пугающе механическими, точными и выверенными до миллиметра. Она брала с гладкой поверхности покрывала стопку свитеров, аккуратно разглаживала несуществующие складки длинными пальцами с коротким прозрачным маникюром и плотно укладывала вещи на дно чемодана.
— Опять будешь играть в независимую и гордую женщину? — продолжал гудеть Виктор, подходя ближе. Он намеренно выдохнул пары крепкого алкоголя прямо в ее сторону. — Мы же оба знаем, чем заканчиваются эти твои жалкие потуги на бунт. Ты без моих денег даже буханку хлеба себе не купишь. Помнишь, как ты пыталась устроиться администратором в тот задрипанный салон красоты? Тебя же даже на стажировку не взяли. Знаешь почему? Потому что ты двух слов связать не можешь. У тебя интеллект табуретки, Лена. Твой максимум — это пыль протирать и ужин в микроволновке разогревать.
Она методично свернула джинсы в тугой валик, заполняя пустоты между объемными вещами. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Внутри, под кожей, пульсировал тугой, раскаленный шар спрессованного гнева, но снаружи она оставалась абсолютно ледяной. Эта отстраненность злила Виктора, лишала его привычной подпитки от ее унижения, заставляя выкручивать градус жестокости все сильнее.
— Посмотри на себя, — он остановился прямо напротив нее, разделенный лишь шириной кровати. — Во что ты превратилась? Я когда-то взял тебя нормальной, сочной девкой, а сейчас ты — абсолютное зеро. Ты только и умеешь, что потреблять мои ресурсы. Я покупаю еду, я тебя одеваю, я оплачиваю бензин для машины, на которой ты катаешься. А в ответ получаю вот эту унылую, кислую физиономию каждый божий день. Давай, пакуй активнее. Только кружевное белье оставь, я его на свои деньги покупал. Хотя нет, забирай. На твой обвисший плоский зад оно все равно уже нормально не садится, только кружево растянешь.
