Публикации канала «Написано жизнью»

Все отделение реанимации новорожденных замерло, когда огромный байкер попросил подержать малыша, к которому никто ни разу не пришел. В нашем отделении он сразу бросался в глаза. Огромный мужчина в кожаной куртке, весь в татуировках, каждый день приходил к крошечной недоношенной девочке, к которой до этого не заходил никто. Мать исчезла почти сразу после родов, временный контакт не отвечал, а отец в документах вообще не значился. Для нас это была одна из тех историй, которые потом долго не отпускают. Сначала все насторожились. Никто не понимал, кто он такой и почему приходит именно к ней. Но разрешения у него были в порядке, врачам он не мешал и просто часами сидел рядом с инкубатором, не сводя глаз с ребёнка. Если она начинала плакать, у него сразу менялось лицо. Если успокаивалась, он будто и сам выдыхал. Иногда он сидел так по несколько часов подряд, почти не двигаясь и ни на что не отвлекаясь. Поначалу мне было не по себе. Слишком уж странно выглядела эта картина: огромный, суровый мужчина и ребёнок весом меньше килограмма, за которого он переживал так, будто это было единственное живое существо, которое ещё держит его на земле. Однажды девочка долго не могла успокоиться. Я заметила, как он смотрит то на неё, то на меня, будто хочет о чём-то попросить, но не решается. Тогда я сама тихо сказала: — Если хотите, можете пока просто посидеть рядом. Иногда им уже этого достаточно. Он молча кивнул, вымыл руки, надел стерильные перчатки и сел ближе. Несколько минут смотрел на малышку, а потом тихо спросил: — Если врач разрешит… можно мне взять её на руки? Разрешение дали. Я помогла ему устроиться в кресле и осторожно положила девочку ему на грудь. И произошло то, чего никто из нас не ожидал. Сначала она ещё тихо всхлипывала, потом прислушалась к его дыханию и стуку сердца, а потом вдруг затихла и уснула. Так быстро, словно именно этого тепла ей всё это время и не хватало. А он сидел совершенно неподвижно. Прошёл час. Потом ещё один. Коллеги предлагали ему кофе, но он каждый раз спокойно отвечал: — Не сейчас. Она только успокоилась. Он не отвлекался ни на секунду. Просто оставался рядом. Под вечер малышку забрали на обследование. Он впервые за долгое время осторожно поднялся, и в этот момент рукав его халата чуть задрался. Я машинально посмотрела на запястье и увидела татуировку. Там было всего одно имя. «Лили». Когда смена уже подходила к концу, я всё-таки спросила: — Это ваша дочь? Он долго молчал, а потом едва заметно покачал головой. — Должна была ею стать. Я растерялась и ничего не сказала...

Он избивал её десять лет, а соседи отводили глаза. Однажды она вместе с детьми растворилась в северной ночи Он ревновал её ко всему. К соседу через забор. К почтальону, который раз в месяц приносил пенсию. К фельдшеру из района, когда тот приехал делать прививки детям. К собственному брату, когда тот зашёл одолжить денег. К продавщице из автолавки — просто за то, что та слишком долго с ней разговаривала. К столбу. К ветру. К тени на стене. — Ты на кого посмотрела? — спрашивал он, вернувшись с работы. Глаза мутные, злые. Кулаки сжаты. — На кого, я спрашиваю? Я видел! Ты стояла у калитки! Ты ждала кого-то! — Я бельё вешала, Коля... — Бельё она вешала! Знаю я твоё бельё! Ты мне голову не морочь! И бил. Сначала — ладонью. По лицу. Потом — кулаком. По рёбрам. По спине. По чему попало. Она сворачивалась клубком. Молчала. Не кричала. Потому что крик — это хуже. Если кричать — он звереет сильнее. Лучше молчать. Лучше терпеть. Лучше сжаться в комок и ждать, когда устанет. Дети сидели в углу. Трое. Мальчики. Восемь, шесть и три года. Старший, Миша, уже не плакал. Смотрел. Молчал. Глаза — сухие. Взрослые. Средний, Серёжа, зажимал уши руками и раскачивался. Младший, Петя, ревел в голос, но его никто не слышал. Она терпела. Год. Два. Пять. Десять. Десять лет. Звали её Татьяна. Тридцать два года. Красивая — когда-то. Теперь — измождённая. С синяками под глазами. С вечно закушенной губой. Со шрамом над левой бровью — он замахнулся поленом. Со сломанным ребром — оно неправильно срослось и болело в сырую погоду. Он — Николай. Крепкий мужик. Лесоруб. Работящий. На работе его уважали. В деревне — боялись. Но вслух — никто ничего. Потому что чужая семья — потёмки. Потому что «сама виновата, наверное». Потому что «муж и жена — одна сатана, пусть сами разбираются». Один раз соседка, баба Нюра, не выдержала. Увидела Татьяну с разбитой губой и спросила: — Тань, ты чего ж терпишь-то? Ушла бы. К родителям. В город. Куда угодно. — А дети? — спросила Татьяна. — Куда я с тремя? Без денег. Без работы. Без документов — он паспорт забрал. Спрятал где-то. И детей не отдаст. Говорит — мои дети. Никуда без меня не поедут. — Так в милицию. — Была. В прошлом году. Участковый пришёл. Поговорил с ним. Тот сказал: «Семейное дело. Сами решайте». И ушёл. А он меня потом... так бил, что я неделю встать не могла. Баба Нюра вздохнула. И больше не спрашивала. Он запирал её. В буквальном смысле. Уходя на работу, закрывал дверь на замок. Снаружи. Чтобы она не могла выйти. Чтобы не разговаривала с соседями. Чтобы не ходила в магазин — продукты покупал сам. Чтобы не виделась ни с кем. Чтобы принадлежала только ему. И никому больше. Она сидела в избе как в клетке. Смотрела в окно. На дорогу. На лес. На птиц. И думала: «Неужели это навсегда? Неужели так до смерти?» А однажды — поняла. Не до смерти. Сегодня. Это случилось в декабре. Николай пришёл с работы пьяный. Злой. С порога начал кричать. Якобы кто-то сказал ему, что видел её у колодца с каким-то мужиком...

Было это зимой, в день рождения мамы. Ожидались гости. Мама с самого утра приступила к готовке фирменного набора блюд. Набор повторялся на каждом застолье много лет, но всё равно был любимым и домочадцами и гостями, набор которых так же был неизменен. Оливье, свекла с чесноком, тертый сыр с чесноком, лобио, сациви, диковинные о ту пору, свежие огурцы и помидоры и т.д.и т.п.. Готовилось всё это тазами, словно мама собиралась кормить семью всем этим до следующего дня рождения. Эти кучи салатов требовали майонеза, много майонеза, очень много майонеза... Дома, кроме меня никого не было и маме ничего не оставалось, как послать за майонезом меня, хотя она знала, что поручать это мне было делом рискованным. Материнское сердце её не обмануло... Мне выдали два рубля двадцать копеек, ровно на десять баночек майонеза и авоську - сумку для продуктов в виде рыболовной сети. Майонез тогда продавался в таких маленьких двухсотграммовых стеклянных баночках. Живым и невредимым, перейдя улицу "1905 года", я зашел в маленький продовольственный магазин, где в утренние часы были немного посетителей. Я, изо всех сил старался выглядеть степенным и взрослым. Протянув деньги и погрузив майонез в авоську, я направился к стеклянной тяжелой двери на пружинном ходу. Оттянув дверь пошире я юркнул в открывшейся проход и прошмыгнул на улицу, но не весь... Авоська с майонезом не прошмыгнула. Все десять банок с оглушительным влажным звонохрустом разбились, залив пол, дверь и часть моих штанов празднично пахучей массой со стеклами. Продавщица и редкие посетители уставились на меня, дрожащего от ужаса. После долгой паузы, продавщица сухо прокричала - "Нина, иди убери!". Я не стал дожидаться Нины и торопливо, пачкая себя и, без того грязный, февральский асфальт, бежал от позора. Я шёл к дому, понимая, что сейчас самое время сбежать на Северный полюс, но мамин день рождения зависел от этого майонеза и я не мог ее подвести. Бледный, как майонез я рассказал маме о случившемся. Мама не удивилась, выдала мне деньги, чистые штаны, авоську и я пошел в тот же магазин, по тому же вопросу… Почему именно в тот же? Не спрашивайте, у меня ответа нет.

Она родила в осеннем поле под дождём и умерла прижимая младенца к себе, а через сутки там случайно проходили грибники Вера ждала мужа с вахты. Андрей уехал месяц назад — на север, на месторождение. Деньги нужны были. Дом старый, крыша течёт, корова не телится. Да и ребёнок на подходе — срок через две недели. Он хотел успеть. Обещал вернуться до родов. Не успел. В тот день с утра моросил дождь. Мелкий. Осенний. Противный. Вера вышла во двор — наколоть дров. Кольнуло в пояснице. Раз. Другой. Она замерла. Прислушалась к себе. Нет. Показалось. Наклонилась за поленом — и тут её скрутило. Так, что потемнело в глазах. Схватка. Вторая. Третья. — Господи, — прошептала она. — Рано. Ещё ж две недели... До деревни — три километра. Там фельдшер. Там телефон. Там люди. Она накинула плащ. Взяла узелок с приготовленными пелёнками — на всякий случай. Вышла за калитку. И пошла. Дождь усиливался. Дорогу развезло. Ноги скользили по глине. Она шла, останавливалась, пережидала схватки, шла снова. На полпути поняла — не дойдёт. Схватки шли одна за другой. Промежутков почти не было. Она свернула с дороги в поле. Почему — сама не знала. Может, думала — там копна сена, можно укрыться. А может, просто ноги сами понесли. В поле, у края леса, рос старый стог. Она доползла до него. Упала. И начала рожать. Рожала одна. В грязи. Под дождём. Под серым осенним небом. Кричала — но кто услышит? Поле. Лес. Пустота. Только вороны всполошились. Снялись с берёз. Покружили. Сели обратно. Ребёнок вышел. Мальчик. Маленький. Слабенький. Она успела закутать его в платок. Прижала к груди. Попыталась встать — и не смогла. Кровь текла. Много. Слишком много. Она поняла — всё. Не жилец. Тогда она сняла с себя плащ. Укрыла ребёнка. Сама осталась в мокром платье. Прижалась спиной к стогу. Закрыла глаза. И затихла. К утру она умерла. Ребёнок лежал на её груди. Под плащом. Под платком. Согретый последним материнским теплом. Он не кричал — сил не было. Только тихо попискивал. Как котёнок. Как птица.

Привычка вставать в самую рань сослужила деду Андрею плохую службу. Как обычно он вышел на крыльцо, посмотрел на небо и потянулся. И вдруг... Свёрток на нижней ступеньке, оттуда доносятся какие то звуки. Он почему то воровато оглянулся и на цыпочках подошёл к свертку. Отогнул край и увидел ребёнка. Тот сосал палец и смотрел на него небесно голубыми глазами. Андрей аж присел. - Вот же ежки - матрёшки. Откуда это? Тут дунул небольшой ветерок и он увидел как из под одеяла колыхнулся уголок бумаги. Ругая себя, что не одел очки, он принялся читать. "Я уезжаю на заработки. Пусть наш сын пока поживает у тебя. Знаю, ты его не хотел. Но я все таки родила. Писала тебе письма, но ответа так и не получила. А в твоём телефоне я в чёрном списке. Его как и тебя зовут Андрей. Позаботься о нем пожалуйста. А я как приеду, сразу его заберу ." Дед сидел и гадал, когда и где? Стал вспоминать. Настасья, да нет, она почти его ровесница. Да и то получилось случайно. Он ей помог козе травы накосить. Слово за слово, согрешил, не дай Бог, Марья узнает, жена. Хана им потом с Настасьей будет. И тут его осенило. Года полтора назад у Федьки Еремеева сын женился. Невеста городская. Людей была уйма. На столе такой банкет, что жена то и дело его в бок пихала. - Хватит пить. А он ей - Так я вон ещё из той бутылки не попробовал. Федька сказал, что это текила. Говорит убойная сила. Марья плюнула на него. - Дегустатор чертов, - и пошла к подружкам, явно свадьбу обсуждать. Как дед Андрей очутился на том сеновале, не помнил. Открыл один глаз, смотрит с ним молодуха лежит. Он струхнул. А потом подумал, ну и что, что семьдесят, видимо я ещё могу?! Молодая не открывая глаз, видимо во сне, сказала. - Вот будет у нас ребёночек, такую же свадьбу закатим, - и повернулась на другую сторону, негромко всхрапнув. Андрей бежал к дому ни чуя ног. Вот вляпался. Какой ребёнок? Какая свадьба? Да его пенсии только на эту текилу и хватит. Перекрестился перед воротами, сплюнул и прошептал: - Не дай, Бог! И вот те нате, не обманула девка, ребёнка ему родила. А на свадьбу видимо сама решила денег заработать. Вот стервь, что он теперь Марье скажет? Но говорить ничего не пришлось. Жена подошла незаметно и выдернула из его рук записку. Прочитала и запричитала: - Ах ты ирод. Ребёнка на стороне нажил, под старую сраку. Как я людям в глаза смотреть буду. А что дети наши скажут? Позор. От её громкого крика ребёнок заплакал. Марья схватила его на руки и в дом, пока никто не видит. Только крикнула: - Чё сидишь, папаша, айда корми своего отпрыска! Когда развернули, оказался мальчик. Марья нашла в складах одеяла детскую смесь и бутылочку. Быстро навела мальчонке еды и сунула бутылочку ему в рот. Тот жадно стал сосать. Пока он ел, она грозно спросила: - Когда и с кем успел? Андрей поежился, но ответил: - Я не помню. Вспоминал, вспоминал. Вроде как на свадьбе у Костика, сына Фёдора. Я проснулся, она лежит. Я её даже не знаю. Ой, больно же, - заверещал он, получив мокрым полотенцем по шее. - И что мы с ним теперь делать будем? Может в приют сдадим, пусть его мать оттуда забирает, - задумчиво сказала Марья.

Дом на двоих... Дом хороший оставила бабушка двум внукам. Комната большая с мебелью, два окна, поэтому светло. Вторая – кухня, но одновременно и другая комната: печь, стол и спальное место. Сени как кладовка, там полки деревянные с вещами. Огород, банька и два сарая – все есть. Один внук интерес к наследству не проявил. Ни разу не приезжал. А второй после бабушки взялся за дело. Так появилась скважина во дворе. До этого воду носили из деревенского колодца. Печь отремонтировал, чтобы не дымила, баню в порядок привел. Сгнившие сараи снес и построил один – крепкий. Сверху что-то вроде мезонина – еще одна комнатка для детей. У него их трое – пусть играют. Короче говоря, много чего сделал. Одно тревожило, что два собственника на одно хозяйство. Поэтому позвонил двоюродному брату и предложил отказаться от доли. Мол, даже заплатить готов. Брат ответил, что ничего не надо: «Мне не доверяешь? Пусть будет так, как было. Делай, что хочешь. Привози на лето детей и жену. Что ты беспокоишься»? А второй поставил новые ворота и сменил забор в огороде. Выкосил бурьян, посадил яблоню и вишню, сделал во дворе настил из досок. Снова позвонил: «Миша, надо бы по закону сделать. Перепиши на меня, документально надо. Если хочешь, расписку через нотариуса напишу, что заплачу». Миша в очередной раз удивился: «Жил спокойно – вот и продолжай так жить. Не лезь ко мне с ерундой. Мы родные, пойми». Крыша другая у старого дома, и окна – пластиковые, по специальному заказу. Перевез из города в деревенский дом большую библиотеку и еще пару коллекций. Теперь в городской квартире больше свободного места. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как бабушка ушла. Она так хотела сделать внукам приятно. Виделась идеальная картина, что две семьи проводят в бывшем ее доме лето. Хорошо всем, потому что царят мир и согласие. На деле получилось иначе. У Миши второй брак. С первой женой расстался. Вторая – дама хозяйственная. Поняла супруга, что можно поживиться: продать деревенскую усадьбу, а деньги лишними не бывают. И тогда Миша позвонил: «Слушай, Саня, жена настаивает, чтобы мы все продали. Как ни крути, но часть на мне. И нам деньги нужны». Саня что-то говорил, что много потратил на то, то и то. Но Миша не слушал. Слег Саня – на скорой увезли. Мать в больницу пришла: «Не поняла я. Скажи, тебе жизнь не нужна? У тебя трое. Я с твоей женой поднимать буду? Дом или жизнь? Бог видит, кто кого обидит. Не дури, смотри на все спокойно. Будешь здоров, там же купим что-нибудь. Ты с руками, не надо себя до болезни доводить». Спокойно сказала, без нервного напряга, словно дело не в больнице, а на кухне за чаем. И поправился Саня. Продал Миша дом, деньги поделили. А те, что на ремонт и на прочее ушли – пропали. Как и братство, как и родственные связи. Удалил Саня телефон теперь уже бывшего брата. На улице встретятся – не поздороваются. Кто-то остается порядочным до конца. А у кого-то за румяными щеками гниль прячется. Так у яблока бывает. Некоторые душевные люди из-за денег и собственности так расстроятся, что здоровье потеряют. Иногда и жизнь. А можно ли измерять нашу жизнь метрами квадратными и деньгами? Георгий Жаркой.

Вчера мне позвонила Мошенница. И я наивно поднял трубку… Вижу международный звонок. Номер определился как Кипр. Приятный женский голос говорит: — Здравствуйте, Игорь! — Здравствуйте! — Меня зовут Светлана, международная организация по борьбе с экономическими преступлениями. Я сразу всё понял — Светлана с Кипра… по борьбе… — Я слушаю, Вас, Светлана. — Игорь, Вы сейчас на Кипре? — Нет, я дома, в Израиле. — Я так и думала, поэтому я Вам звоню. Вы знаете, что несколько минут назад вашей картой пытались расплатиться за проживание в гостинице Радиссон Бич в Ларнаке? — Что Вы говорите?! — Да, 14 тысяч евро. Вы никому не давали свою карту? — Нет, не давал. — Вы её не теряли? — Нет. — Вы никому не говорили её номер и код? — Нет, никому. — Ваша карта сейчас у Вас? — Да, у меня. — Вы уверены? Чтобы отменить эту сделку, нам нужно в этом убедиться. — Карта в кошельке, а кошелёк в машине, я уже вызываю лифт. Вы подождёте? — Да, конечно. Я включил чайник, подождал, пока вода закипит, сделал чай и сел за компьютер. — Светлана, Вы так меня напугали, что я забыл дома ключи от машины. Вы подождёте? — Подожду. Я допил чай, просмотрел ленту в Фейсбуке и продолжил: — Светлана, Вы ещё здесь? — Да, да. — Так, все мои карты на месте, какая Вас интересует? — У Вас есть виза? — Да, две визы — одна леуми, а другая каль. — Говорите номера обеих. — Вы знаете, Светлана, я без очков плохо вижу, а я так спешил, что забыл очки дома. Вы подождёте? — Да, только пожалуйста побыстрее, а то начальство меня будет ругать за долгие международные разговоры. — Я уже бегу. Ещё минут через десять… — Светлана, я нигде не могу найти мои очки, Вы подождёте? — Подожду, что с Вами делать. — Вот, слава богу, нашёл. Пишите... Пишите: четыре, пять, восемь, ноль, два, два, три два, три, три, шесть два, два, три, четыре. Записали? — Да, только здесь не хватает одной цифры. Я называл ей разные номера ещё раз шесть. — Игорь, Вы издеваетесь? — Так, Вы же первая начали. — Старый идиот, — сказала она мне на прощание и повесила трубку. Если вам тоже позвонит Светлана с Кипра, передайте ей от меня большой привет. Автор - И. Беленький

Такие классные, всем в старости быть на таком позивитиве!

Мама не приходила. Всех детей уже забрали родители, остался только один Егорка. Он тихонечко играл с машинкой в углу группы. Воспитательница недовольно поглядывала на часы. Егорка тяжело вздохнул, посмотрел в темный проем окна, затем на дверь. — Марь Сергеевна, я днем видел большую собаку возле забора, — обратился он к воспитательнице, — Она наверное еще там. Мама стоит и боится зайти. Может, сходим, отгоним? — Нет там никакой собаки. Не придумывай. Сейчас еще раз наберу ее. Марья Сергеевна взяла телефон и очередной раз набрала номер мамы Егора. Никто не отвечал. Она с тревогой посмотрела на часы. «Наверное что-то случилось.» — Подумала она. — «Никогда такого не было. Отца у Егора нет, мать очень ответственная. Любит сына. Даже если задерживается, позвонила бы, предупредила.» — Егорка, давай одеваться. Пойдем ко мне в гости. — А, мама? — Заволновался Егор. — Она придет, а нас нет. — А мы ей записку оставим, — нашлась Марья Сергеевна, — Она ее прочитает и к нам приедет. Я ей адрес оставлю, и телефон напишу. Время позднее, пошли. У меня кот голодный. — У Вас кот? Настоящий, живой? — Обрадовался Егорка. — Мне можно будет поиграть с ним? — Можно, пошли. Квартира Марьи Сергеевны, Егорке понравилась. Было тепло и уютно. Пахло пирогами. Огромный, ленивый, рыжий кот, позволял себя гладить и терпеливо сносил мальчишеские шалости. Напившись чаю, Егорка уснул. Марья Сергеевна осторожно перенесла мальчика на кровать, а сама с телефоном ушла на кухню. После долгих разговоров с представителями полиции и бюро несчастных случаев, она выяснила, что в больницу поступила молодая женщина с тяжелыми травмами, после дорожного происшествия. Женщина была без сознания. — Как придет в себя, Вы ей передайте, пожалуйста, что с сыном все в порядке. Он у меня поживет. Пусть не волнуется. Мы навестим ее. Поле разговора Марья Сергеевна вернулась в комнату. Егорка сидел на кровати и испуганно смотрел на нее. По его щекам текли слезы. — Где моя мама? — Всхлипывая спросил он. — Я домой хочу, к маме. Я не хочу здесь. У меня дома мама плачет, и кроватка плачет. Игрушки все ждут меня. Идемте домой. Я к маме хочу. — Егорушка, деточка, — забеспокоилась Марья Сергеевна, — Не плачь, маленький. Мама занята. Она на работе. Успокойся, пожалуйста. Здесь хорошо. Я тебя люблю и кот тебя любит. — Нет, она ждет меня, — продолжал плакать Егорка, — Я не могу без мамы. — Затем посмотрел на нее и робко спросил. — А мама на небо не улетела? — Нет, Егорушка, не улетела. Все хорошо. А почему ты спросил?

Молодец девушка! Главное ,что сама себе нравится! Упорства и терпения👍

После разрушительных землетрясений, потрясших Венесуэлу, картина начала распространяться по всему миру. Среди гор бетона, пыли и тишины спасатели нашли сцену, которая тронула даже самых сильных. Под обломками разрушившейся структуры осталась собака-полукровка. Он не лаял. Он не пытался убежать. Он лежал неподвижно, смотрел в глаза, и тело стало щитом. Под ним лежал ребенок. В то время как все вокруг него рухнуло, этот маленький мальчик все еще был жив, защищенный другом, который решил противостоять опасности, чем бросить того, кто нуждался в нем больше всего. Сотрудники спасательной команды сообщают, что cначала им удалось вытащить собаку, которая сопротивлялась, чтобы отдалиться от ребенка, пока она не убедилась, что его тоже спасут. Мгновение спустя малыша вытащили живого, между аплодисментами, слезами и волнением тех, кто был свидетелем этого момента. Помимо трагедии, которая сегодня нависла над Венесуэлой, эта картина изображает то, что не может разрушить ни одно землетрясение: надежду. Потому что, когда природа испытывает силу народа, появляются и жесты, которые могут напомнить нам о том, что сострадание, верность и любовь могут появиться там, где мы меньше всего этого ожидаем. Эта фотография обошла весь мир, потому что в одной сцене она резюмирует боль нации и в то же время уверенность в том, что жизнь всегда находит повод сопротивляться. И тогда возникает вопрос, на который каждый ответит по своей вере и совести: Было ли это чудом Божьим... или самым чистым инстинктом животного, готовым отдать все, чтобы защитить жизнь ребенка? Независимо от ответа, эта картина напоминает нам о том, что даже среди обломков может родиться надежда.

До Лены в нашем подъезде сидела классическая консьержка: волчий взгляд, поджатые губы, ненависть над ее окошком висит густым облаком. Когда в каморку в холле заселилась Лена, подъезд дружно постиг, что такое когнитивный диссонанс. В первое дежурство Лена взошла на свой трон в шарфе и в красной фетровой шляпе, как у Муравьевой в «Самой обаятельной». Мы с мужем остолбенели, не в силах вымолвить ничего, кроме «житие мое, сударыня, вельми, зело». - Bonjour, mes amis! - приветствовала нас Лена по-французски. Позже мы узнали, что также бегло она разговаривает на японском. Еще она поведала: «Один месяц я работаю консьержем в вашем подъезде, а второй месяц живу во Франции. В Бордо. У меня там дочь, зять, две внучки и лошадки в шато». «У нас консьержка увлекается конкуром! – муж задумчиво замахнул вторую рюмку. - А мы-то с тобой, Наташа, жизнь просрали, получается!» Заступая на смену, Лена катит по брусчатке огромный дребезжащий чемодан. – Что это там, французские духи? – шучу я. - Духи в Грассе, Наташенька, а из Бордо умные люди привозят бордо. Святые угодники, чемодан французского вина! Тогда я второй раз в жизни пожалела, что я не консьержка (первый раз случился сразу после красной шляпы). Только мы привыкали, что она в тюрбане и восточном халате окуривает по утрам холл благовониями, как она переодевалась в индийское сари. В 8 утра провожала детсадовцев и их ошалевших родителей ударами бубна и молитвами на санскрите. Вчера Лена надела бархатное платье, как у Ермоловой на портрете Серова, и вышла на крыльцо. Моя дочь раскрыла рот и сделала книксен - обычная реакция, все уже привыкли. «Жду подругу в гости, - Лена царским жестом поправила жемчуг на шее, - Она - единственный человек, с кем я люблю искать скрытые смыслы»... Поутру Лена предстала перед публикой с огромным фингалом. - Подралась с подругой. Она убеждала, что мир вокруг – проекция конкретно взятого мозга, как в «Матрице». Старая идиотка. Но, вы же знаете, Наташенька, я умею гонять бомжей и отстаивать свои идеи. Вот этой самой рукой, - консьержка сжала кулак, украшенный серебряными перстнями, - выбила ей передний зуб! Автор: Наталья Волошина

В Московском перинатальном центре произошла ужасная ситуация. Муж потребовал жену отказаться от дочери прямо там, но реакция женщины поразила даже врачей. Тусклые лампы родильного отделения бросали холодные пятна света на кафель. Елена лежала на каталке в коридоре, ещё не оправившись после родов. Тело ныло от усталости, но внутри пульсировало удивительное счастье. Рядом в прозрачной колыбельке спала её дочь — крошечный комочек с тёмным пушком на головке, с малюсенькими пальчиками, которые то и дело сжимались в кулачки. Девочка появилась на свет всего три часа назад, и Елена всё ещё не могла поверить, что это взаправду. Девять месяцев ожидания, тревог и надежд — и вот она здесь, живая, настоящая. Её дочь. Дверь в конце коридора распахнулась с глухим стуком. Елена повернула голову и увидела мужа. Максим шёл к ней быстрым, неестественно механическим шагом. Лицо было напряжённым: скулы заострились, губы сжаты в тонкую линию. У Елены внутри что-то оборвалось — она знала этот взгляд: холодный, решительный, безжалостный. — Макс, — тихо позвала она, пытаясь улыбнуться. — Посмотри на неё. Она такая красивая... Он остановился у каталки, даже не взглянув на ребёнка. Его взгляд был устремлён куда-то поверх Елены, будто он видел перед собой не жену, а досадную помеху. — Нам нужно поговорить, — сказал он бесцветным тоном. — Может, подождёшь немного? Меня ещё должны перевести в палату... — Нет, сейчас. Здесь и сейчас. По спине Елены пробежал холод. Проходившая мимо медсестра бросила на них быстрый оценивающий взгляд и ускорила шаг — словно чувствовала приближающуюся грозу. — Я не буду растить эту девочку, — произнёс Максим, и слова упали камнями в тишину больничного коридора. — Я говорил тебе ещё во время беременности. Я хотел сына, наследника, того, кто продолжит мой род, моё дело. А ты родила девчонку. Елена онемела. Она слышала эти слова раньше, на седьмом месяце, когда УЗИ показало пол ребёнка. Тогда Максим три дня не разговаривал с ней, а потом сказал, что передумает, что примет любого ребёнка. Она поверила. Боже, как же она поверила... — Макс, это наша дочь, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Наша кровь. Как ты можешь? — Могу, — отрезал он. — И вот что я тебе скажу, слушай внимательно, потому что повторять не буду. — Он наклонился ближе, и Елена увидела в его глазах не просто равнодушие, а настоящую ледяную ярость. — Откажись от дочери, или я ухожу. Прямо сейчас ты подпишешь отказ, девочку заберут в приют, и мы забудем об этом. Попробуем снова — родим сына. Я дам тебе ещё один шанс. Или я подаю на развод, и ты останешься без гроша, без жилья, без работы, с ребёнком на руках. Моя мать позаботится, чтобы тебя нигде не взяли. Мы знаем людей. Елена смотрела на него широко раскрытыми глазами. Десять лет брака. Десять лет рядом с этим человеком. Как она могла не видеть, кто он на самом деле? — Ты... ты не можешь говорить серьёзно, — выдавила она. — Я абсолютно серьёзен. У тебя есть десять минут на размышление. — Максим выпрямился и скрестил руки на груди. — Либо отказ, либо я ухожу навсегда. Выбирай. Где-то в конце коридора заплакал младенец. Из палаты донёсся счастливый женский смех. А здесь, в этом тускло освещённом углу, рушилась целая жизнь. Елена молча смотрела на мужа, потом перевела взгляд на спящую дочку — на крошечное личико, маленький носик, приоткрытый ротик. Внутри неё что-то переломилось, встало на место, обрело невероятную, железную твёрдость. Она знала, что сейчас сделает, и знала, что после этого жизнь уже никогда не будет прежней. Елена медленно, с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение давалось с болью, но она не обращала на это внимания. Внутри разгоралось не гнев и не отчаяние, а холодная, кристально ясная решимость. — Десять минут, значит? — спросила она, и голос её звучал странно спокойно. — Девять, — поправил Максим, демонстративно взглянув на часы. — Не трать моё время. Елена кивнула. Потом позвала проходившую мимо медсестру — ту самую, что видела начало их разговора.

Девочка 6 лет приносила хлеб на одну могилу. Родители думали — птицам. Но птицы там не водились Каждую субботу Полина просила хлеб. – Мам, дай кусочек. Белого. Вера отрезала от батона, заворачивала в салфетку, отдавала дочери. Полина прятала свёрток в карман куртки и убегала во двор. Калитка хлопала, и наступала тишина – та особенная дачная тишина, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблонь и где-то далеко гудит электричка. Шесть лет – возраст, когда дети любят кормить голубей. Вера сама в детстве крошила булку на площади у фонтана, смотрела, как птицы слетаются со всех сторон, толкаются, клюют прямо из ладони. Тёплые лапки, шершавые клювы, курлыканье. Это было нормально. Обычно. Не о чем беспокоиться. Только вот на их дачном участке птиц почти не было. Вера заметила это в начале июня, когда они приехали на всё лето. Дом стоял на краю посёлка, за забором начинался сосновый лес, а дальше – старое кладбище, которому было лет сто, не меньше. Тихое место. Слишком тихое. Ни воробьёв на крыльце, ни синиц у кормушки, которую Вера повесила ещё три года назад, когда мама была жива и приезжала сюда с внучкой на всё лето. Кормушка висела пустая, деревянная, потемневшая от дождей. Дно покрылось мхом. А Полина всё равно брала хлеб. Каждую субботу, как по расписанию. – Птичкам? – спросила Вера однажды утром, когда дочь уже стояла на пороге, засовывая свёрток в карман. Полина кивнула. Слишком быстро. Отвела глаза – серые, с зеленоватыми крапинками у зрачка. Бабушкины глаза. Каждый раз, когда Вера смотрела на дочь, она видела в ней мать. – Ладно, – сказала Вера. – Только далеко не уходи. Она не стала настаивать. Дети врут – это нормально. Маленькая ложь, чтобы сохранить свою тайну. В шесть лет у каждого должны быть секреты. Вере самой когда-то было шесть, и она прятала под кроватью бездомного котёнка, а матери говорила, что мяуканье ей снится. Но через неделю Вера нашла в кармане Полининой куртки крошки. Много крошек – полная горсть. Значит, хлеб дочь не ела. И не птицы его съели – те склёвывают начисто, не оставляют. Куда-то несла. Куда-то, где никто не подбирал. В тот вечер Вера долго стояла у окна, глядя на пустую кормушку. Закат красил небо в персиковый, сосны отбрасывали длинные тени. Где-то за лесом садилось солнце, и кладбище – она знала это, хотя отсюда его не было видно – тонуло в сумерках. Она тряхнула головой. Глупости. При чём тут кладбище.

Девочку подбросили в те полчаса, пока Люба корову доила. Выходила из дома – никого не было, а вернулась – на крыльце коробка с младенцем. Самая обычная коробка из-под пряников, похоже, у магазина взяли, а внутри – розовый кулёк. Люба сначала даже подумала, что это кукла, но потрогала пухлую щечку и поняла – ребеночек. Настоящий. Поставив ведро с молоком на землю, она села на крыльцо. Чей это ребенок долго думать не надо – все знали, что муж ее на сторону ходил к продавщице Мане, а потом та понесла, и поговаривали, что именно от ее мужа. Правда, сразу после этого Маня уехала – мать ее отправила к тетке в город: кто-то говорил, на аборт погнала, кто-то считал, что замуж ее поскорее хотят выдать. Люба не успела ни сопернице космы выдергать, ни мужа сковородкой оприходовать – тот уехал на вахту, на заработки. Видимо, Маня все же родила ребенка и решила его отцу отправить. А где он, этот отец – дома уже больше полугода носу не показывал. - Хорошенькая-то какая, – вздохнула Люба. Девочка спала, держа соску во рту, и ее личико было таким невинным, что Люба даже сердиться не могла. Сбоку в коробке она заметила конверт – обычный такой, белый. Она достала его, заглянула. Внутри – пачка денег и тетрадный листок в клеточку. На листке несколько строк. Почерк показался ей знакомым, но это и неудивительно – она в школе больше двадцати лет работает, кого только не учила. Ту же самую Маню. «Ее зовут Надя. Пожалуйста, позаботьтесь о ней и никому не говорите, я вернусь за ней». Вот тут Люба разозлилась – что значит, не говорите никому? Они что, подружки? И когда она вернется? Нет уж, она в такие игры не играет – утром же увезет ее в районный поселок участковому, пусть там разбираются! Она еще раз взглянула на Надю – имя-то какое! Люба вздохнула. Так звали ее сестру. Они были близнецами, похожи друг на друга как отражение в зеркале. У них был свой язык, который не понимала даже мама, свои игры. А потом Надя заболела – Люба помнила, как отец повез сестру в больницу, а вернулся уже один. Для Любы сестра просто пропала, растворилась, как дым. Это позже она узнала, что Надя умерла от воспаления легких – поздно привезли, не уследили. И вот теперь перед ней лежит девочка, тоже Надя, и попробуй скажи, что это не судьба. - Мам, ты чего тут сидишь? Это вышел старший сын, который с тех пор, как уехал отец, взял на себя все мужские обязанности по хозяйству и вставал вместе с ней рано утром. - А это что? Он уставился на коробку, переводя глаза с нее на мать. - Не знаю, – Люба почувствовала, как у нее щиплет глаза. – Подбросили вот. Она протянула ему листок. Сын прочитал написанное, и Любе показалось, что побледнел. Наверное, понял, откуда ноги растут – он же взрослый, тоже все эти сплетни слышал.

ИМЯ — Доченька моя, бедная, — рыдала и причитала Маня над своей новорождённой дочерью, — заранее знаю твою женскую долю, крошка моя. Девочка жадно сосала материнскую грудь и морщила носик. По всему было видно, что малютке не нравилось, что ей на личико капали слёзы Мани, но это ей не мешало наслаждаться материнским молоком. В палату зашла медсестра. — Что это мы тут за сырость развели? — строго спросила она, — смотри, а то ребёнка в своих слезах утопишь. Что за горе у тебя такое? Девочка родилась крепенькая, здоровая. У тебя молоко прибыло, корми ребёнка и прекрати нервничать, а то молоко пропадёт. Радуйся, что всё хорошо. Маня как будто пришла в себя от слов строгой медсестры. Она смахнула слёзы, улыбнулась непонятно кому, малышке или медсестре и сказала: — А я радуюсь. Просто, как подумаю, что моя малютка повторит судьбу женщин всего нашего рода, мне становится её так жалко. Думала, если мальчика рожу, то на нём прервётся судьба женщин нашего рода, а оно вот как вышло, опять девочка. До последнего надеялась и просила не говорить мне пол ребёнка, чтобы не расстраиваться заранее, не нервничать и этим не навредить ребёнку. Все женщины в нашем роду одинокие и детей рожаем без мужей. -Хорошая ты мама,-сказала медсестра, -только не надо заранее делать плохую установку судьбы девочки, а то знаешь, говорят: "как корабль назовёшь, так он и поплывёт". А как решила дочку назвать?- чтобы отвлечь Маню от тяжёлых мыслей, спросила медсестра. -Мама с бабушкой хотят, чтобы я доченьку Марией назвала. Мария означает любимая, госпожа. У нас в роду всех Мариями зовут. Бабушку -Маруся, маму-Маша, меня-Маня, а в итоге Марии. Вот и мою доченьку , мама с бабушкой настаивают назвать Маняшей. Только недавно я где-то прочитала, что толкования этого имени разные. Оно ещё обозначает -отвергнутая. Не назову Маняшей. Любой назову, Любочка, Любовь. Хочу другую судьбу доченьки, а может имя -то тут и не при чём,- и у Мани опять на глазах появились слёзы. -Ну всё, всё, хватит судьбу гневить. Ты здорова, ребёнок здоров. Всё будет хорошо, а ты молодая, ещё и замуж выйдешь. -Где ж молодая? Тридцать девять уже. Замуж никто не звал, да и вряд ли теперь кто-то позовёт. Вот решила без мужа родить, время поджимало. -Ну и правильно, что решила. Смотри, какая девка славная получилась. Богатырша, любого пацана за пояс заткнёт. А жажда жизни какая? Ишь как сосёт, не оторвать от мамки. Всё у вас будет хорошо, вот посмотришь. Ты только думай о хорошем. Хорошие мысли, они притягивают хорошее.

Я вернулся домой выжатый и застал свою жену на 8-м месяце беременности убирающей разгром после моей семьи — то, что я обнаружил дальше, изменило всё. Запах ударил раньше, чем я успел снять куртку. Холодная пицца. Липкая газировка. Жир от сковородки. Старые коробки на столике, тарелки на диване, салфетки под ногами, будто нашу двушку в Днепре снимали не мы с Оксаной, а компания студентов после чужого дня рождения. Телевизор орал так громко, что в подъезде, наверное, слышали чужие семейные разборки из реалити-шоу. А моя семья сидела посреди этого разгрома так спокойно, будто беспорядок сам себя потом соберет в пакет и вынесет к мусорным бакам. Мама, Галина, лежала на самом большом диване, укрывшись нашим пледом, и хрустела чипсами. Ирина держала в руках новый телефон, за который каждый месяц деньги снимали с моей карты. Катерина листала короткие видео и смеялась слишком громко. Леся ковыряла остатки пиццы и ворчала, что привезли без двойного сыра. Я стоял у двери с рюкзаком на плече. После двенадцати часов на складском терминале за городом у меня ладони горели от коробок и паллет. Спина была будто чужая. Два часа маршрутка, метро, пересадка, мокрый асфальт возле дома — и всё, о чем я мечтал, это душ, тарелка горячего и ладонь на животе Оксаны. Наш сын обычно отвечал мне толчком. В тот вечер он молчал. Я поставил рюкзак на пол и спросил: — Где Оксана? Ирина даже не подняла глаз от телефона. — На кухне, кажется. Катерина фыркнула. — Моет посуду, которую мы использовали. То, что она беременная, не значит, что она стеклянная. Мама тяжело вздохнула так, будто это она только что разгружала фуру. — Андрей, твоя жена слишком нежная. Когда я тобой беременная ходила, и готовила, и убирала, и работала, и твоего отца обслуживала. А сейчас женщины делают вид, будто беременность — это инвалидность. Я ничего не ответил. Иногда злость приходит шумно. А иногда она становится тихой, плотной, как закрытая дверь. Я пошел на кухню. Сначала услышал воду. Потом увидел Оксану. Она стояла босиком на холодной плитке. Ее живот почти касался края мойки. Одна рука была в мутной воде с жирными тарелками, другая прижата к пояснице. Она терла сковородку так медленно, будто каждое движение нужно было вытаскивать из себя силой. Лицо у нее было белое. Губы пересохли. Глаза опухли. Она плакала без звука. Не так плачут после одного тяжелого дня. Так плачут, когда долго ломаются молча и уже не ждут, что кто-то заметит. — Оксана... Она вздрогнула и быстро вытерла лицо мокрым рукавом. — Ты дома. Я сейчас разогрею тебе ужин. Только это домою. Голос сорвался на последнем слове. Я подошел, забрал у нее губку и закрыл кран. — Всё. Хватит. Страх мелькнул у нее в глазах быстрее, чем облегчение. Она посмотрела в сторону гостиной. — Пожалуйста, не начинай. Я справлюсь. Я не хочу ссориться с твоей мамой. — Ты дрожишь. — Я нормально. — Нет. — Андрей, правда... Я осторожно поднял ее подбородок. — Посмотри на меня. Она попыталась. На две секунды. Потом будто вся защита, которую она держала эти месяцы, треснула. Оксана вцепилась в мою куртку и зарыдала мне в грудь. Не громко. Не театрально. А так, что у меня внутри что-то провалилось. — Твоя мама говорит, что я нахлебница, — прошептала она. — Твои сестры говорят, что ты убиваешься на работе, а я притворяюсь больной. Я просто хотела, чтобы они меня приняли. Стыд ударил сильнее усталости. Я вспомнил все счета, которые закрывал молча: аренду, коммуналку, интернет, мамины лекарства, долги сестер, доставку еды поздно вечером. Я называл это помощью семье. Они называли это правом. — Сколько это продолжается? — спросил я. Оксана опустила глаза. — Около двух месяцев. Два месяца. Пока я брал смены сверх нормы и думал, что защищаю свой дом, в этом доме унижали женщину, которая носила моего ребенка. Из гостиной снова донесся смех. Будто там смотрели не телевизор, а нас. И в этот момент Оксана резко ахнула. Обе ее руки легли на живот. Она согнулась, и тарелка с края столешницы соскользнула вниз.

Счастливый брак Полина вошла в родительскую квартиру, таща за собой две большие дорожные сумки, и прямо в прихожей села без сил на табурет. Двадцать лет назад она ушла отсюда, полная надежд на новую, счастливую жизнь. Как здесь тихо и пусто! «Привыкай, старушка, навещать тебя редко будут, уж поверь», ‒ сказала она сама себе и горько усмехнулась. Самое смешное в этой ситуации, что пожаловаться ей не на кого, некого обвинить в том, что так получилось. Никто не желал и не делал ей зла. *** Два десятка лет назад юная студентка Полина была уверена, что жизнь её будет радостной и безмятежной. У неё было всё для этого. Любящие родители для единственной дочери готовы были на всё. Школу окончила не с медалью, но лучше большинства сверстников. Поступила на факультет иностранных языков. Молодые люди симпатичную студентку вниманием не обделяли, но пока никто всерьёз не заинтересовал. Знакомство с будущим мужем произошло как-то неожиданно. Павел подошёл к столику в кафе, где она отмечала сданный экзамен с подругами. Познакомились, поболтали, посмеялись. Он вызвался проводить. А уже при следующей встрече сказал: «Завтра я тебя с семьёй познакомлю». Тогда Полине даже польстила такая явная серьёзность намерений. Павел был на несколько лет старше, он уже три года как закончил университет и работал в конструкторском бюро. Знакомство с родителями прошло чудесно. К её появлению явно готовились. Любовь Васильевна, мама Павла, отлично готовила. А её муж, Андрей Петрович, знал толк в хорошем вине и закусках. Оба были радушны и приветливы. С подругой сына обращались ласково, по-доброму. Кстати, квартира у родителей Паши состояла из четырех комнат. Очень неплохо по тем временам. В общем, через полгода Павел и Полина вышли из дверей ЗАГСа мужем и женой. Вопрос о том, где будут жить молодожёны, почти не обсуждался. ‒ Молодым лучше жить самостоятельно, - предложил отец Полины. – Может, вашу квартиру разменять? А мы со своей стороны поможем им с мебелью на новоселье. ‒ Пусть у нас поживут, пока Полина институт не закончит, ‒ мягко возразила Любовь Васильевна. ‒ Студентка разве с хозяйством справится? Зачёты да экзамены, сдачи да пересдачи, курсовые всякие… А уж как на диплом выйдет… ‒ Ох, помню я, как Пашка диплом писал, - сказал Андрей Петрович. ‒ сутками не спал, не ел. ‒ Так и было. А тут придётся не только об учёбе, но и о муже думать. Нет уж, пока Полина не закончит, пусть под нашим присмотром будут. А там как захотят. ‒ Дочка, что скажешь? ‒ мама прикоснулась к руке Полины. – Если хочешь, мы можем съёмную квартиру оплачивать. ‒ Я подумаю, мама, спасибо. Но Любовь Васильевна права, сейчас я вряд ли справлюсь сама. ‒ Другие же справляются, сколько студенческих пар живут в общаге или квартиру снимают. ‒ То, что другие живут трудно, не значит, что все должны так жить. У других, может, никаких возможностей нет. А у нас есть. – этот аргумент Любови Васильевны положил конец дискуссии. Вспомнив этот разговор, Полина горько усмехнулась: «Не справлюсь сама… Вот так ты и жизнь прожила. Ни с чем не справилась, всё из рук выпустила. Живи теперь, справляйся». А память вела её дальше по лабиринтам прошлого. Диплом Полина защищала, будучи беременной. Вот тогда она оценила помощь и заботу свекрови. Павел много работал, брал какие-то левые заказы, она сама ходила, пошатываясь из-за постоянного токсикоза. Как хорошо, что все домашние заботы свекровь сняла с её плеч! В августе на свет появились двойняшки Миша и Саша, два чудесных, здоровых мальчика. Полина долго приходила в себя после родов. А Любовь Васильевна взяла отпуск на своей работе, ещё и отгулов поднакопила, так что первые три месяца постоянно была рядом. А вот Павла рядом не было. ‒ Почему ты так поздно приходишь с работы? – спрашивала Полина. ‒ Я подрабатываю. Сама знаешь, времена непростые. Да и что дома делать? ‒ Как что? У нас дети! ‒ И что, мне их в шахматы учить играть? Я им сейчас не нужен. И вам тоже не нужен, только мешаюсь. Моё дело сейчас ‒ семью обеспечивать.

Они сходили с ума, кидали в него бельё и лезли на сцену с горящими глазами, но Андрей Державин, глядя на это беснование, чувствовал лишь одно — острое желание сбежать к той, что ждала дома. Пока коллеги по группе «Сталкер» прожигали гонорары на девицах и алкоголе, этот музыкант тихо сидел в своей квартире, копил деньги на синтезаторы и не изменял главной поклоннице, которую повстречал ещё в студенческие годы. Всё началось в техническом вузе Ухты, где будущий кумир миллионов, поступивший на инженера, случайно забрёл в актовый зал. Трое старшекурсников корячились с гитарами, и коллективу отчаянно не хватало голоса. Державин, до этого момента воспринимавший музыку лишь как хобби, вклинился в строй — так родился «Сталкер». Родня крутила пальцем у виска, мол, несерьёзное это дело, но нашлась одна однокурсница по имени Лена, которая смотрела на него иначе. Она моталась за группой по всем гастролям, сидела в первых рядах и верила в его талант сильнее, чем он сам. Однажды, прямо во время концерта, Андрей не выдержал: он опустился перед ней на колено со сцены и спел песню «Без тебя». Лена сказала «да», и с тех пор, как утверждают источники, в их доме не случилось ни одной серьёзной ссоры. В 1986-м у пары родился сын Вячеслав, и почти сразу группе предложили переезд в Москву. Державин получил квартиру в столице, но вместо того, чтобы кутить, как остальные участники «Сталкера», он тратил баснословные по тем временам гонорары на аппаратуру. Пока товарищи развлекались, он обустраивал домашнюю студию. Именно это спасло семью в 1992-м, когда коллектив развалился из-за отъезда двух музыкантов за границу. Андрей не пропал — он занялся записью песен для кино и помогал начинающим артистам, а через год снова вышел на сцену, но уже сольно, с хитами вроде «Не плачь, Алиса» и «Чужая свадьба». В 2005-м, когда многие звёзды меняли жён как перчатки, Державин снова стал отцом — на свет появилась дочь Анна. Рождение второго ребёнка заставило его резко сбавить обороты: он почти забросил сольную карьеру и на целых семнадцать лет ушёл в тень, став клавишником «Машины времени». Лишь в 2017-м «Сталкер» восстал из пепла в оригинальном составе, но теперь для артиста это не главное. Сегодня у него трое внуков, и всё свободное время он проводит с ними, женой и детьми, прививая малышам любовь к нотам. Говорят, вокруг Державина всегда вились толпы красоток, готовых на всё, но он, по собственному признанию, вспоминал в такие моменты «мудрую, правильную и добрую» Елену. Ни ревности, ни скандалов — только идеальная картинка длиною в сорок лет.

Мы с моей младшей дочерью возвращались на машине домой: я - за рулём, она - на заднем сиденье. Настроение было хорошим, и наш синенький Пыжик уверенно и резво преодолевал километр за километром, приближаясь к дому. Оставалось примерно полпути, слушали радио. Я посмотрела на часы и вспомнила, что мне надо принять таблетку, которую запивают молоком. А до дома ещё ехать минут двадцать, так что решила пить на ходу. Достала одной рукой маленький пакетик молока из сумочки с пассажирского сиденья и поставила его в специальное углубление для бутылочек c водой рядом с ручным тормозом, а таблетка у меня в кармашке была. Тем временем подъехали к перекрёстку, а светофор почему-то не работает. Ну что же, случается и такое. Действую по правилу главной дороги, не страшно. Я за рулём более восемнадцати лет, поэтому никаких особых волнений не испытываю. Выезжаю на середину и пропускаю встречных, чтобы повернуть налево. Вот, думаю, сейчас поверну, потом и таблетку проглочу. Стою, пропускаю, машин много. Ну, вот и конец нескончаемой веренице... Жму на газ. И вдруг откуда ни возьмись - белый микроавтобус! Как из воздуха! И всего метрах в шести-семи от нашего Пыжика! Да на скорости! Ничего не успеть за такой короткий момент. Жму на тормоз до упора, кричу дочери, чтобы легла за сиденье, и закрываю глаза... Жду удара... Через секунду-две по телу проходит какая-то специфическая волна, а удара нет! Открываю потихоньку глаза... Микроавтобуса нет, дорога свободна, а сзади начинают дудеть на все лады... Быстрёхонько жму на газ и пролетаю злосчастный перекрёсток. Сердце колотится где-то в горле... Я прижимаюсь к обочине и останавливаюсь, включив аварийки. (Это я рассказываю долго, а случилось-то всё за считанные секунды.) Оборачиваюсь к дочери. Та сидит испуганная и спрашивает: -- Мама, что это было? -- Май, с тобой порядок? -- Да. -- Сильно испугалась? Белый микроавтобус видела? -- Видела! Он чуть в нас не въехал! -- А куда он делся-то, Май, не заметила? -- Исчез... Разговаривая с дочерью, я оглядывала перекрёсток и вдоль, и поперёк... Странно, но всё было как всегда - машины двигались во всех направлениях... Никто, кроме меня, не остановился... -- Ой, мама, смотри! Пакетик с молоком лопнул! Смотрю, и правда! На пакетике видна трещина, и молоко вытекло в углубление... Странно. Постояв ещё немного и успокоившись, мы тронулись в путь. И всю дорогу домой я размышляла над случившейся ситуацией. В сто первый раз пожалела, что до сих пор не установила себе в салон видеорегистратор. И ещё. Та волна, которая прошла через меня во время "аварии", она мне знакома! Это, если кто знаком, как в фазе через стекло пройти, больше и сравнить как-то не с чем... Вечером рассказала мужу о случившемся. Он очень внимательно выслушал, потом пошёл осматривать Пыжика. Повреждений не было даже самых незначительных. Да я бы по-любому почувствовала даже минимальное столкновение, если бы оно было... Вот и думаю-гадаю, что это было? Может, я с ума схожу? Но дочь-то тоже видела этот микроавтобус. Жаль, не было возможности других водителей расспросить... Вот такая случилась со мной история... Автор: ELEMAT.