На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, в тонкой не по погоде куртке, промокший насквозь. За плечами — школьный рюкзак, в руках — старые наручные часы на потёртом кожаном ремешке. Мальчик дрожал, но смотрел прямо и упрямо.
— Здравствуйте, — сказал он, стуча зубами. — У вас написано, что вы часы чините. Почините? Пожалуйста. Они очень нужны. Только… у меня денег мало. Сто рублей. Больше нет.
Пётр Николаевич хотел сказать, что закрыто, что всё, что поздно. Но что-то в лице мальчишки его остановило.
— Заходи, — сказал он вместо этого. — Куртку снимай, вон на батарею вешай. Простынешь.
Мальчик зашёл, огляделся, сел на краешек второго стула. Пётр Николаевич включил чайник, который держал в углу, достал две кружки.
— Как звать?
— Артём.
— А чего ты один на вокзале в такой час, Артём? Родители где?
Мальчик молчал, крутил в руках часы. Потом тихо сказал:
— Я к бабушке еду. В Каменку. Мама сказала, поезд в полночь. А сама… — он замялся. — Она в больнице. Её вчера увезли. Соседка меня на вокзал привезла, билет купила и уехала, у неё своих трое. Сказала, до поезда тут посижу. А часы дедушкины. Он их маме подарил, а мама мне, когда провожала. Сказала: смотри на них, и как будто мы рядом. А они стоят. Встали. Я думал, если починить — значит, всё будет хорошо.
Пётр Николаевич взял часы. Обычная старая механика, советская, из тех, что делали на совесть. Он повидал таких сотни.
— Давно стоят?
— Со вчера. Как маму увезли.
Он надел лупу, открыл заднюю крышку. Внутри всё было в порядке — просто завод кончился, да и грязь за годы набилась в механизм, стрелка цеплялась. Ничего сложного. Дело пятнадцати минут для того, у кого руки помнят.
Пока он чистил и подкручивал, мальчик пил горячий чай и понемногу оттаивал, переставал дрожать. И рассказывал. Про маму, которая работает на двух работах. Про то, что папы у них нет, ушёл давно. Про бабушку в Каменке, к которой его теперь отправили, потому что мама надолго. Слова «надолго» он произносил так, будто сам не понимал, что за ним стоит, и от этого сжималось сердце.
Пётр Николаевич слушал, кивал, а руки делали своё дело. И вдруг поймал себя на странном: пустота, которая душила его час назад, куда-то отступила. Он снова был нужен. Прямо здесь, прямо сейчас — этому промокшему мальчишке с дедовыми часами.
— Держи, — он завёл механизм, приложил к уху, услышал ровное тиканье и протянул часы Артёму. — Идут. Только заводить не забывай, каждое утро, легонько. Они живые, о них заботиться надо.
Мальчик приложил часы к уху, и лицо его осветилось так, что Петру Николаевичу стало и радостно, и до слёз горько одновременно.
— А сто рублей… — начал Артём, полез в карман.
— Убери, — сказал Пётр Николаевич. — С таких клиентов я денег не беру. Считай, дедушка твой уже заплатил, давно, за то, что часы хорошие. Я только пыль сдул.
Он глянул на большие вокзальные часы за окном. До полуночного поезда оставалось больше двух часов. Отпускать мальчишку одного на холодный перрон он не мог.
— Знаешь что. Посиди-ка ты у меня в тепле. А я схожу, узнаю про твой поезд, всё ли в порядке с билетом. И вот что, — он помолчал. — Дай-ка мне телефон соседки, что тебя привезла. Так положено, чтобы взрослые знали, где ты. И бабушке в Каменку позвоним, предупредим, чтоб встречала.
Пока он звонил, всё как-то само стало устраиваться. Соседка, услышав, что мальчик под присмотром, облегчённо выдохнула и дала номер бабушки. Бабушка, старенькая, но бодрая, всё поняла с полуслова, обещала встретить на перроне в Каменке и заплакала в трубку — от благодарности к незнакомому человеку. А начальник смены, старый знакомый, пообещал, что проводница в третьем вагоне присмотрит за мальчишкой всю дорогу.
В полночь Пётр Николаевич стоял на перроне и махал рукой уходящему поезду. Артём махал в ответ из окна, прижимая к груди дедовы часы. И тикали они теперь ровно.
