Корзинка
MAX ·
Средняя ступенька крыльца тихо заскрипела, оповещая хозяйку о непрошенном госте. Шаги были не тяжелыми, пришла женщина. Она стояла у порога и не решалась открыть дверь.
- Значит пришла не за зельем, — проворчала старая Лукерья и неслышными шагами пошла к двери. Она её резко распахнула. Молодая женщина, стоявшая за ней, вздрогнула и прижалась к перилам.
- И нечего тут пугаться, — сказала старуха, спускаясь со ступенек. Она тяжело опустилась на старый ствол берёзы, служивший ей лавкой и строго посмотрела на гостью. – Ну, чего глаза-то выпучила? Так и будешь на крыльце стоять в рот воды набравши?
Женщина смущенно улыбнулась и, спустившись с крыльца, робко присела на край бревна. Некоторое время они молчали, слушая пение лесных птиц.
- Вижу сомнение тебя гложет изнутри. Это хорошо.
Это значит твоя душа ещё не закостенела. Сомневаться полезно и правильно, — начала говорить Лукерья, измельчая в ступке коренья.
Женщина опустила глаза, вздохнула, и ответила:
- Мне о вас подруга рассказала. Говорила, что в любой ситуации вы можете помочь.
Лукерья усмехнулась, отложила ступку и внимательно посмотрела на молодую женщину. Чёрная туча висела над её головой, но такая маленькая, такая хрупкая, что дунь и развеется. «Ей хочется, чтобы кто-то сказал, что решение, от которого она пытается спрятаться за маской цинизма, и есть правильное», — думала Лукерья, с материнской нежностью глядя на молодую женщину.
А та молчала, борясь с желанием попросить то, за чем послала её подруга, и с тем, чтобы просто выговориться чужому человеку.
Лукерья всё понимала, и поэтому просто толкла в ступке коренья, подсыпая к ним травы и рассказывала:
- Давно это было, аккурат война началась и люди не могли поверить в такое горе. В селе жила старая знахарка, лечившая и людей, и животных лесными травами, да древними молитвами.
И была у неё внучка, сирота круглая, которую знахарка любила и учила премудростям своего мастерства, ведь кому ей передать свой дар, как не родной крови.
А внучка была способная ученица. Это она во время войны бегала в лес и лечила раны партизанов травами, да заговорами. Бабка-то к тому времени только и могла, что по двору еле ползать. Вот у партизанов и встретила она Егора. Синеглазый, белокурый, смешливый.
Всё подтрунивал над девчонкой. А она скромная такая была, лишний раз глаз на него поднять боялась. Краснела всякий раз, как голос его услышит. Полюбила она его и мечты всякие девчачьи мечтала.
Вот, закончится война, думала она, придёт Егор к её бабушке свататься. А бабушка строго на него посмотрит и спросит: «Любишь ли ты, добрый молодец, внучку мою?»
А он улыбнется своей самой нежной улыбкой, возьмёт девушку за руку, посмотрит в глаза и скажет:» Больше жизни её люблю, бабушка. «
И бабушка смахнет с морщинистой щеки слезу и ответит: «Тогда бери её, ягодку мою ненаглядную. И люби до конца жизни.»
Вот так мечтала внучка, сидя на лавке и перебирая лесные травы.
А Егор взял и всё испортил. Подкараулил её в лесу, когда она ягоды собирала, да взял силой. Уж как ей было больно, как обидно, но ни единого крика не вырвалось из её горла. И слёзы стояли в глазах, но она запретила им выходить наружу, когда истерзанная домой возвращалась.
Через некоторое время она поняла, что беременна и так ей страшно стало, так горько. От обиды она и выпила сильного зелья, которое её бабушка бабам давала. Не любила она это зелье давать, ибо грех великий. Старалась сначала уговорить, отсоветовать. Но, когда баба стояла на своём, то что ж делать, лучше так, чем потом чего худшего не было бы.
А потом и бабушка умерла, и война кончилась, и про Егора ничего не было слышно, да и зелье сделало своё дело. И осталась она совсем одна на белом свете. И выходила она на двор в звёздную ночь и смотрела на небо. И когда какая-нибудь звездочка мигала её сердце сжималось от тоски. И она смотрела на эту звёздочку и думала о своём не рожденном ребёнке.
Лукерья окончила свой рассказ и отложила ступку в сторону. А молодая женщина всё это время молчала и сидела низко опустив
