Публикации канала «Дамское чаепитие»

Здравствуйте, мама, - робко поздоровалась со свекровью Таня, переступая через порог квартиры родителей мужа. - Я вас не отвлеку от дел? – Что ты, что ты, Танечка! - искренне обрадовалась Елена Григорьевна. - Я очень рада, что ты пришла. Ты, голодна? – А вы? - спросила в ответ Таня. – Немножко, - рассмеялась свекровь. - Если ты не против, давай с тобой вместе пообедаем. – Хорошо, - кивнула Таня. - Давайте. Но только мы с вами будем есть мою еду. Ладно? – Что? - замерла Елена Григорьевна. – Вы, пожалуйста, не удивляйтесь, но я вам принесла баночку своего борща, - пояснила Таня. – Что это значит, Танечка?! - ещё больше удивилась свекровь. - Ты думаешь, у меня нечего поесть? - Нет-нет, вы не правильно меня поняли. Я вам сейчас всё объясню, - заволновалась девушка, вынимая из пакета литровую банку, в которой плескалась красная субстанция. - Мне очень нужно, Елена Григорьевна, чтобы вы попробовали это и сказали, что в моём супе не хватает. - Зачем? - Затем, дорогая Елена Григорьевна, что ваш Серёжа постоянно мне говорит, что ваш борщ вкуснее моего. - Серёжа так говорит? - недоверчиво сморщилась свекровь. - Да. Я уже раз десять пробовала приготовить ему его любимый борщ, но он всякий раз недоволен. Он утверждает, что вы готовите вкуснее. Я хочу понять, что я при готовке делаю не так. - Но деточка, зачем тебе это нужно? - ещё раз спросила свекровь. - Ну, как же. Я хочу угодить Серёже, - жалостливым голосом ответила Таня. - Господи... - Елена Григорьевна кисло улыбнулась. - А не проще ли тебе устроить скандал? - Скандал? - растерялась Таня. - Ага. Закатить страшный скандал. Сказать, что если он ещё раз такое ляпнет, ты вообще перестанешь его кормить. - Да вы что?.. - испугалась Таня. - А вдруг он обидится. И к тому же... Он же другую мою еду хвалит. Только борщ ему не нравится. - Вот, мeрзaвeц... - пробормотала свекровь. - Почему вы его так называете?! - тут же возмутилась Таня. - Он же ваш сын. - А потому что он ведёт себя как капризный мeрзaвeц! - повторила Елена Григорьевна. - Я знаю, это он взял пример со своего отца, моего мужа. Тот тоже, иногда, нет-нет, да ляпнет за столом такое же. - Что ляпнет? - Что его мама готовит вкуснее. Но он-то это в шутку говорит, чтобы меня позлить. Может и Серёжка так неудачно шутит? - Нет, он это говорит серьёзно. Пожалуйста, Елена Григорьевна, попробуйте мой борщ. Умоляю вас. Что в нём не так? - Господи... - Свекровь сокрушенно вздохнула. - Ну, пойдём на кухню. Уже через пять минут Елена Григорьевна дегустировала принесённый борщ. - Обалденно вкусно! - воскликнула она после нескольких ложек. - Вкуснее, чем моя стряпня. - Вы, наверное, так говорите, чтобы меня успокоить? - сделала недоверчивое личико Таня. - Да, правда же, Танечка, вкуснотища! Просто супер! - И всё равно, если вам не трудно, научите меня готовить борщ по-вашему. - Танечка, не надо тебе этого! - воскликнула свекровь. - Ты готовишь лучше меня. Если не веришь, я тебя сейчас угощу своим борщом. Я его вчера варила. Через пару минут дегустацию проводила уже Таня. - Ну, как? - спросила Елена Григорьевна. - Вкусно, - вежливо ответила Таня. - Вот-вот. Просто вкусно. А у тебя - вкуснотища и восторг. Сережёнька наш просто зажрался. - Нет... - возразила Таня. - Он не зажрался. Наверное, вкус вашего борща ему привычнее. И поэтому кажется вкуснее. - Да? - Свекровь вдруг заговорщически посмотрела на Таню. - Тогда я тебе дам с собой баночку моего борща, и ты им вечером Серёжку накорми. Скажешь, что приходила ко мне, и мы вместе его приготовили. Пусть оценит. Тогда мы и узнаем, что за бзик у нашего ценителя борща. Вечером, Сергей, придя с работы с порога удивлённо спросил: - Таня, ты, правда что ли, была сегодня у мамы? - Откуда ты знаешь? - удивилась Таня. - Она мне по звонила. Сказала, что учила тебя готовить борщ. И что ты его принесла домой. - Угу, – кивнула Таня. – Принесла. - Отлично, - радостно воскликнул Сергей. - Тогда я мою руки, и жду маминого борща.

росте после косьбы, расцветали вновь, сильно прижавшись к земле их кормящей. В один из летних дней, наносив воды на поливку, шла Петровна по меже и сощипывала одуванчикам  головки. Вдруг к цветку подлетела пчела и стала назойливо кружиться около Петровны,  громко жужжать, как бы осуждая её действия: - Зачем одуванчики срываешь, это же еда наша, мы из нектара мёд тебе сделаем. Поешь, поправишься, слышалось Петровне в пчелином жжужании.  И Петровна, словно поняв пчелу, отвечала: - Да всё я понимаю, что еды вас лишаю. Только эти одуванчики треклятые скоро весь огородец заполонят. А мёд вон за изгородью собирайте. Там этих одуванчиков пруд пруди.   Только в следующий раз, увидя на жёлтой головке пчелу, Петровна тихонько обошла цветок стороной, продолжая свою миссию дальше. Но тут кошка Муська подошла к Петровне и стала тереться около её ног. - Ну что? Проголодалась? Пойдём в избу, покормлю. А одуванчики подождут. Да и самой не грех отдохнуть и чайку попить. Распрямив натужено спину, Петровна пошла за Муськой, важно шествовавшей впереди, и вряд ли осознававшей, что продлила жизнь солнышкам, хотя бы на один день. Автор Татьяна Горчакова Никольчанка город Никольск Вологодская область

Петровна и сорняки В огороде у Петровны всё было сделано с умом. Овощные и ягодные грядки, под чутким руководством Петровны, сыном были обшиты досками. Во-первых, не осыпались, во-вторых, по боковинам грядок не росли сорняки. Петровна не любила сорняки. Сорняки тоже не любили Петровну. Но на обильно удобренной навозом и обихоженной заботливыми руками Петровны почве, росли, плодились и размножались. Заниматься прополкой грядок Петровна приучала внучку Маришку. Пыталась подключать к этому делу братьев-близнецов Маришки, но безрезультатно. Сорванцы предпочитали носиться вдоль по деревне наперегонки с собаками, либо кататься на великах. Больше всех любили они пропадать на речке: удить рыбу, ну и купаться. Маришка тоже не пылала желанием полоть грядки, но она старалась не расстраивать бабушку и во всём ей помогать.   Раненько, пока еще не палило полуденное солнце, старый и малый выходили в огород. Маришка выбирала чистить грядки с овощами, у которых рассада покрупнее: огурцы, помидоры, капуста, лук, на худой конец. А вот грядки со свёклой и особенно с  морковкой старалась оставить бабушке. Петровна ворчала: - У тебя глазки молодые, зоркие. Ты лучше видишь, где сорняк, где морковка. - Ну ба, я морковки на выдираю, ты опять ругать будешь. А так сама вырвешь, сама себя и поругаешь. - Где ещё научишься грядки полоть, как не у бабушки в огороде, - ворчала Петровна, продолжая дёргать сорняки. -Я в городе жить буду. Там грядок нет, - парировала Маришка. - Ну-ну, поживём-увидим. -Ба, а зачем так часто грядки чистить? Три дня только прошло, как пололи. Пусть сорняки подрастут, заметнее будут. Проще выдёргивать. - Скажешь тоже. Сколько полезного они у наших овощей отберут, сколько водички выпьют, что я своими руками таскаю. Вот ведь вредные какие. Ничего им не делается: заморозок не берёт, солнце не палит. А после дождя, так вовсе как на дрожжах поднимаются. А овощи… Ходишь за ними, ходишь-ходишь, ухаживаешь-ухаживаешь, а они при малейшем капризе погоды хиреть начинают. - А «хиреть» это как? - Чахнуть, вянуть. - Так бы и говорила: «вянуть», а то «хиреть» какое-то. - Да, совсем вы, молодые, русские слова забывать стали. Как роботы скоро говорить будете. - А я в интернете притчу о сорняках читала, - вспомнила Маришка. Один садовник спросил у Бога: почему культурные растения, как он за ними не ухаживает, растут медленнее и хуже, чем дички? - Ну и что он ему ответил? – заинтересовалась Петровна - Ответил: яблони, сливы, виноград – это твои дети. Ты за ними ухаживаешь. А дички – это мои дети, за ними я ухаживаю. - Лучше Бога не сделать, но стараться надо, - ответила на то Петровна. Так незаметно, за разговорами, грядка освобождалась от редких сорняков, что рискнули вырасти на огороде Петровны. Особенно надоедали Петровне пырей, сныть, осот и … одуванчики. Милые, маленькие солнышки. - Ба, ну за что ты так не любишь одуванчики? Они же красивые. И притом,  это лекарственные растения. Я в интернете читала. Ими можно почки лечить, кишечник чистить, холестерин, опять же, плохой убирается. Его заготавливать надо, а не бороться с ним. - Почки и холестерин пусть врач лечит, - в ответ молвила Петровна. – А в огород их запускать необязательно, пусть растут на воле, а не на моём огородце. Петровна и сама знала, что это полезные  растения. Ранней весной листики крошила в витаминный салатик, корешок заваривала в чай. Но заготавливать одуванчики для пользы здоровью предпочитала за изгородью. В огороде их не любила. Как только начинался сезон, брала косу и как можно ниже скашивала одуванчики. Но эти чудные цветочки были не так просты. Их скошенные головки на следующий день превращались в пушинки с семенами на кончиках. А ветерок помогал им разлететься по всему огороду, чтобы на следующий год снова прорасти одуванчиками. Поэтому Петровне приходилось скошенные цветы сгребать и закапывать. Но этим дело не заканчивалось. Соревнование кто кого: Петровна победит одуванчики или одуванчики одолеют  Петровну, продолжалось. Настырные цветочки, изрядно уменьшившись в

Сестра украла бабушкины спицы из наследства Бабушка умерла в мае. Мы с сестрой делили наследство — квартиру продали, деньги поделили честно пополам. Мебель, посуду, вещи тоже разделили спокойно, без скандалов. Но был один предмет, который я хотела забрать. Бабушкины костяные спицы. Старинные, резные, с костяными же наконечниками. Им больше ста лет, передавались в семье от прабабушки. Бабушка вязала на них всегда, говорила: это семейная реликвия, берегу их. Я вязала с детства, училась у бабушки, продолжаю традицию. Сестра никогда не вязала, не интересовалась. Логично было, что спицы достанутся мне. Я так и сказала, когда мы делили вещи. Сестра пожала плечами: бери, мне не нужны. Я уехала в свой город, сестра оставалась доделывать документы по квартире. Договорились, что она передаст мне спицы при следующей встрече. Встретились через месяц — говорит, забыла привезти. Еще через месяц — опять забыла. На третий раз я напрямую спросила: ты их потеряла? Сестра растерялась, призналась: продала. На антикварном аукционе, за двадцать тысяч. Костяная резная работа, начало двадцатого века, коллекционная ценность. Я онемела. Спросила: как ты могла? Это же семейная реликвия, это же не про деньги! Она ответила холодно: это такое же наследство, как и все остальное. Деньги мы делили пополам, вот твои десять тысяч, если хочешь. Мы поссорились жестко. Я кричала, что это предательство, что бабушка хотела бы, чтобы спицы остались в семье, чтобы ими вязали. Сестра кричала в ответ: не прикрывайся сентиментальностью, это антиквариат, он стоит денег! Не общались полгода. Я пыталась найти те спицы — писала на аукцион, искала покупателя. Нашла. Коллекционер из Москвы, купил для частной коллекции инструментов для рукоделия. Написала ему, объяснила ситуацию, попросила продать мне обратно. Он отказал. Сказал: купил легально, на аукционе, никаких претензий принять не могу. Предложила заплатить больше — он не согласился, говорит, не в деньгах дело, коллекция для него ценность. Я пыталась смириться. Говорила себе: это просто спицы, инструмент. Бабушка любила не предмет, а процесс, творчество. Я могу вязать на любых спицах и продолжать традицию. Но обида сидела глубоко. На Новый год сестра написала, предложила помириться. Я ответила: хорошо, но только если признаешь, что поступила плохо. Она не признала. Написала: я поступила рационально, а ты драматизируешь. Мы формально помирились, но отношения уже не те. Встречаемся на семейных праздниках, общаемся вежливо-холодно. Между нами стена, построенная из тех спиц. Недавно нашла в интернете мастера, который делает реплики старинных инструментов. Отправила ему фотографии бабушкиных спиц — у меня было несколько снимков. Он сказал: могу сделать похожие, не точную копию, но близко. Заказала. Жду. Понимаю, что это будут не те спицы, не настоящие. Но хотя бы похожие, хотя бы что-то. Буду вязать на них и представлять, что это бабушкины. И думаю: иногда деньги разрушают больше, чем скрепляют. Сестра получила свои десять тысяч, а потеряла отношения. Была ли это равноценная сделка? Для нее, видимо, да. Для меня — точно нет.

Мать пришла на могилу сына и увидела его живого двойника. Правда оказалась страшнее — Ключи куда-то запропастились, — пробормотала Светлана, перебирая содержимое сумки у самой калитки. Май выдался тёплым, и на Радоницу народу на кладбище собралось много. Светлана ехала сюда каждый год — навестить мужа Виктора и сына Артёма. Виктор умер шесть лет назад, сердце не выдержало. А Артём... Господи, как же больно терять ребёнка! Тридцать два года всего прожил. Болезнь подкосила за полгода, врачи ничего не смогли сделать. Единственной отрадой оставался внук Ванечка — смышлёный мальчуган, которому недавно исполнилось шесть. Он родился в гражданском браке, невестка после его смерти встретила другого мужчину и уехала, оставив ребёнка бабушке. Наконец ключи нашлись. Калитка открылась с привычным скрипом. Светлана медленно побрела по знакомым дорожкам, вспоминая прошлое. Участок был в глубине кладбища, и женщина шла, разглядывая памятники. Вдруг она остановилась как вкопанная. У могилы сына стояла... копия Артёма! Те же волосы цвета спелой пшеницы, та же худощавая фигура, характерная сутулость плеч. Даже родинка на шее! Светлана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Перед глазами поплыло. "Неужели это галлюцинация?" — пронеслось в голове. Молодой человек что-то делал около могилы, потом развернулся, собираясь уходить. — Артём! — крикнула Светлана, сама не понимая, что говорит. — Стой! Парень обернулся, удивлённо глядя на незнакомую женщину. — Простите, вы ко мне? — растерянно спросил он. Голос... Другой. Чуть выше, чем у Артёма. Но внешность! — Кто вы? — выдохнула Светлана, подходя ближе. — Меня Денисом зовут. А что случилось? — Вы... вы так похожи на моего сына. — Светлана указала на памятник. — Это его могила. Денис посмотрел на фотографию и побледнел. — Это невозможно, — пробормотал он. — Я сам чуть в обморок не упал, когда увидел фото. Подумал, что это я на памятнике! Они стояли молча, не в силах осмыслить происходящее. Наконец Светлана указала на скамейку рядом. — Присядем? Денис кивнул. Сели. Светлана не могла оторвать взгляд от парня — каждая черта лица напоминала о сыне. — У меня день рождения двадцать третьего апреля, — неожиданно сказал Денис. — А у вашего сына? — Тоже двадцать третьего апреля, — прошептала Светлана. — Господи, что это значит? — Может, правда у каждого человека есть двойник? — неуверенно предположил Денис. — Я слышал такие истории. — Расскажите о своих родителях, — попросила Светлана. Что-то подсказывало ей, что разгадка близко. — Они умерли четыре года назад, — в голосе Дениса послышалась боль. — Пожар в доме. Мама работала детским врачом, папа был адвокатом. Они здесь похоронены, через три ряда. — Покажете мне их могилы? Денис удивился, но согласился. Они прошли между рядами, и Светлана остановилась у серого гранитного памятника с двойной фотографией. Высокий мужчина с проседью и небольшая женщина в очках смотрели со снимка. При виде женщины Светлану словно током ударило. Это лицо она помнила отлично!

Дети иногда бывают жестокими. Мать сначала тихим мягким голосом уговаривала «быть умной девочкой», затем вспыхнула и, не стесняясь других пассажиров, крикнула: «Замолчи, пока тебя не прибила»! Девочка вздрогнула, тоже закричала: «А-а-а»! Мужчина, который рядом сидел, поднялся: «Уроды какие-то». И вышел в коридор. Мать прижала ладони к ушам и заплакала. Девочка замолчала, словно не было ни капризов, ни безобразной сцены. Мать посидела и тоже вышла. Поезд приближался к большой станции, пассажиры собрались в тамбуре, чтобы пройтись по перрону. В купе девочка и пожилая женщина. Обе молчали. Стоянка закончилась, и мимо окон поплыл незнакомый вокзал. Мать и мужчина вернулись, сели. Пожилая женщина смотрела в окно и вдруг сказала: «В этом городе живет моя родная сестра, тридцать лет не виделись. И не встретимся. Никогда». Все на нее с любопытством посмотрели. Мать хотела что-то сказать, но сдержалась. Мужчина пожал плечами. Тишина, только колеса стучат, пожилая женщина отвернулась к окну. Взрослые не смогли спросить, ребенок нарушил тишину – ему можно: «А почему не встречаетесь? Вышли бы из поезда и поехали к своей сестре». Женщина повернула к ней печальное лицо: «Знаешь, детка, между нами произошло примерно то же самое, что между тобой и твоей мамой. Мы в какой-то момент перестали друг друга понимать. Жалеть друг друга перестали. Как укус ядовитой змеи, и противоядия найти не смогли». Немного мудрено для детского восприятия, но девочка, кажется, поняла. Вертелась на полке, смотрела на мать, затем прижалась к ее плечу и затихла. Мать руку подняла, обняла. Колеса стучат, а люди молчат. Мужчина достал из сумки книгу и полез на верхнюю полку. Девочка не двигалась, через несколько минут заснула. Мать осторожно положила, накрыла домашним махровым полотенцем. Шепотом: «Нервы у Даши. Развод был тяжелым. Мы ездили к моему бывшему мужу, а сейчас возвращаемся домой. Помириться не смогли, а ребенок отца сильно любит. Когда поехали, он не проводил, а она ждала. Мы виноваты. И я, если честно, в растерянности. Как дальше жить? Как с Дашей»? Пожилая женщина тоже тихо: «А зачем же ребенка с собой взяла? Могла бы одна съездить». Мать честно: «Разжалобить бывшего мужа хотела, поэтому и взяла. Я же его люблю». Пожилая женщина: «У меня нет сестры. И не было. Специально для вашей дочери придумала. Когда ребенок превращается в инструмент воздействия одного взрослого на другого, то добра не ждите». Колеса стучат, пожилая женщина отвернулась к окну. Молодая: «Что же делать»? Та повернулась: «Сердце подскажет. Себя слушайте». Автор Георгий Жаркой

Два пенсионера Юрий Иванович пошел навестить старинного друга Виктора Степановича. Оба одинокие пенсионеры, заняться нечем. Когда встречались, то играли в дурачка – хорошее развлечение. Играли не на деньги, а на спички. У кого больше спичек, тот в выигрыше. Юрий Иванович прошел половину дороги, но неожиданно свернул направо и отправился в конец улицы. Дома закончились, пыльная дорога вела через большой пустырь к холмам, поросшим кустарником, а за ними начинался лес. Ему захотелось увидеть, выжили или нет две сосенки – ростом не более метра. Чья-то нога варварски наступила на маленькие деревца, стволы не сломались, но сильно погнулись. На днях Юрий Иванович увидел, выпрямил, сделал подпорки, чтобы сосенки устойчиво стояли. А сейчас надо убедиться, что все в порядке у подопечных. Дорога закончилась, и Юрий Иванович стал глазами искать, где же деревца? Плохо место запомнил. По сути – должны быть недалеко, на виду. Немного испугался: кажется, забыл. Внимательно осмотрелся – и нашел. Сосенки стояли, сверкая иголками на солнце, словно улыбались – так Юрию Ивановичу показалось. Подпорки на месте. И Юрий Иванович зачем-то поправил, хотя все было в порядке. Затем постелил большой полиэтиленовый пакет и сел рядом: «Живите, хорошие мои. Вырастайте, будете большими-большими, а меня уже на свете не будет, меня не забывайте». От такой мысли стало грустно. Но теплый ветерок успокоил: всё же хорошо, зачем нос повесил? Пришла мысль: правильно, что к Виктору не пошел. Сидеть с ним в душной комнате и в карты играть! Виктор с годами сделался ворчуном: ругал политику и политиков, а еще искал в интернете самые плохие новости. Особенно про то, как разоблачили взяточников. Виктор Степанович поднимал глаза к потолку и возмущался: «Нет, ты лучше скажи, зачем этому мужику столько денег? Зачем»? Не дождавшись ответа, сердился: «Миллиарды! В гроб не возьмешь! Где совесть»? Особенно внимание привлекали случаи из школьной жизни, как нерадивый ученик нагрубил учителю, оскорбил грубо, гадко. А если педагог хоть пальчиком к нему притронется, то сразу под суд. К тому же потеряет профессию. Виктор Иванович долго успокоиться не мог: «В наше время такого не было, даже подумать страшно. Почему, Юра, все с ног на голову? Можешь мне растолковать»? Правильно, что к нему не пошел, душа должна отдохнуть. Погладил Юрий Иванович сосенки: «Стойте, меня ждите. На следующей неделе загляну, хорошо? Давайте, милые, не скучайте». Телефонный звонок, это Виктор Степанович. Юрий Иванович прокашлялся: «Прости, Витя, за городом я. Тут два деревца сломали, я выпрямил, надо было посмотреть, как у них дела». Старинный друг от возмущения не мог говорить, опомнился, обозвал Юрия Ивановича неприличным словом и отключился. Ничего – быстро в себя придет, успокоится, старая дружба еще скажет свое слово. Автор Георгий Жаркой

Умирая, Елена пришла в детдом отдать все деньги. Но один мальчик подбежал к ней — и всё онемели… Елена сидела у окна больничной палаты, прижимая к груди старую фотографию — мальчик лет шести, с веснушками и вязаной шапочке. Единственный, кого она по-настоящему любила. Единственный, кого не успела спасти. Двадцать лет назад, будучи юной и испуганной, она родила сына в роддоме и… оставила его. Тогда ей сказали: «Ты не справишься. Отдай — и забудь». И она отдала. Но не забыла. Все эти годы Елена жила будто в долгу. Работала сутками, не строила семьи, не покупала себе дорогого, не позволяла ни счастья, ни праздников. Только копила. Всё ради одного — чтобы, когда придёт её конец, хоть немного искупить вину. И вот теперь, с диагнозом «рак четвёртой стадии», она пришла в Детский дом №7. Маленькая фигура в чёрном, с платком на голове и двумя пакетами — в одном еда, в другом конверт с деньгами. Всё, что у неё было. Воспитательницы переглянулись: пожилая женщина, лицо измождённое, взгляд — будто из другого времени. Она молча протянула конверт. — Это… для детей. Я была должна…

— Сима, у тебя совесть есть? — Та де та Сима и де та совесть? Они даже не знакомы. — Шо вы пристали до бедной девочки… — Ничего себе, бедная. Вы видели, скока веревок для белья она заняла? Кто так стирает? Кто? Тока тот, у кого нет соседей. А у нее они есть. И даже много. Что это она вздумала устроить такую большую постирушку. Она шо, решила продемонстрировать весь свой гардероб. — Дамы, шо вы раскудахтались? Вы видели ее белье? Вы завидуете. Это ж Франция чистой воды, там такие кружева, можно сойти с ума. — Ефим Маркович, как вам не стыдно, шо вы ходите и разглядываете это непотребство. Вы ж семейный человек. — Я, таки да, семейный, и шо? Вы думаете я лишён чувства прекрасного? — Та шо в этих глупых веревочках, тем более кружевных, прекрасного? — Ошибаетесь. Эти кружева дают пищу воображению и заставляют мечтать и взлетать на крыльях любви к женщине. — Вот ваша жена Изольда Михайловна никада бы себе такого не позволила. — Моя жена… иногда… себе такое позволяет, шо вам и не снилось, особенно, если оденет халатик медсестры. — Так это она надевает, када вам уколы делает. Что ж тут странного. — И уколы, и давление меряет и массаж делает… и… ох, аж дух захватывает. — Фимааааа, ты шото много болтаешь… Ну-ка бистро домой. — А за веревки для белья не переживайте. Симочкины кружева сохнут за 10 минут. А ваши простирадлы будут болтаться до утра. Марина Гарник

Выслушав её, женщина долго молчала, задумчиво поглаживая Рокки. -Знаешь, слепые животные часто видят больше, чем зрячие.- сказала она.- Они могут видеть тонкий мир и даже варианты будущего. Твой кот не прост! Это мистическое существо. Цени его! И Даша ценила. Конечно, она его итак любила и баловала. Но после этого случая, стала воспринимать ещё серьёзней. По отношению к своему коту, она тестировала людей. Если ухажёр, при виде Рокки говорил что-то типа: "Какой некрасивый кот!". Или проявлял к нему как-то неприязнь, то Даша сразу давала ему "от ворот поворот". И наоборот. Этот тест всегда работал безошибочно. Второй раз это произошло, когда Даше было двадцать три года. Она поехала с друзьями в поход, покорять горные вершины. В третью ночь похода она спала в своей палатке глубоким сном. Как вдруг, ощутила рядом привычное тепло. Это был Рокки! Он гладил её щекой по лицу и явно будил. Даша поняла, что это сон. Она посмотрела на кота и снова увидела его с огромными зелёными глазами. Он встревоженно смотрел то вверх, то на девушку. Вдруг, он вскочил ей на живот и выпустил когти! Одновременно с этим, в голове раздался крик: "Проснись! Беги!!!" С криком, девушка проснулась. Она испытывала сильнейший страх, и это побудило её выскочить из палатки. На улице она увидела, что у ночного костра сидит несколько её друзей. Даша направилась, было к ним, как вдруг, грохот за спиной заставил её вздрогнуть и отскочить. Огромный камень, невесть как скатился со скалы, под которой разместила палатку Даша и упал туда, где она спала пару минут назад! Рокки прожил у Даши ещё двенадцать лет. За это время она вышла замуж и родила сына. Кот всегда был её верным спутником. Но, настало время, когда он ослабел. Он тихо лежал на своей подушке, отказавшись от еды и воды. Ветеринар сказал, что явных патологий нет и, скорее всего, просто заканчивается срок жизни кота. В тот день Даша ощутила, что это конец. Она легла возле своего кота, поглаживая его. Она чувствовала, что он не хочет оставаться один. На какое то время, девушка заснула. И снова ей приснился Рокки. Он сидел напротив неё и смотрел сияющими зелёными глазами. Вдруг, она услышала в голове спокойный голос: "Пора! Мне было хорошо с тобой! Не печалься, я скоро приду. Я проживу с тобой ещё одну жизнь, а потом пойду дальше. Жди меня!" Сказав это, кот встал и пошёл. Даша проследила, как он плавно удалился от неё в луче света. И проснулась. Прикоснувшись к Рокки, она поняла, что он уже не дышит. Два месяца Даша страдала из-за утраты любимого питомца, отказываясь брать новых котят. Однажды, она вышла из дома, и взгляд её упал на маленький чёрный комочек. Бездомный котёнок чёрного окраса сидел под дверями её подъезда. Увидев Дашу, он приветливо мяукнул и побежал к ней. Девушка растерялась вначале, но потом увидела глаза котёнка. Огромные зелёные глаза. Такие, как она видела во сне! Ирина Шведская Авторские истории

НЕЗРИМАЯ СВЯЗЬ Даша ходила по приюту и рассматривала животных. Родители разрешили ей сделать выбор самостоятельно и взять себе любого понравившегося кота. Когда она ехала в приют, то думала, что возьмёт самого симпатичного и самого маленького котёнка. Но теперь... Из клеток на неё смотрели десятки глаз. Все животные были симпатичными по-своему и все одинокие, у каждого была своя, часто непростая судьба. Внимание Даши привлёк рыжий кот. Вначале она не поняла, но потом рассмотрела, что у бедного животного не было глаз. Она остановилась возле его клетки. Кот повернул к ней мордочку, словно пытался рассмотреть, и начал тихо мурчать, хотя к нему никто не прикасался -Это Рокки! Ему девять лет, и он слепой от рождения.- сказала работница приюта, идущая следом за девушкой.- Его хозяйка, старенькая бабушка, умерла. А дети не стали заморачиваться и отдали его нам. Он уже год здесь. И боюсь, что шансов обрести семью у него меньше всех. Даша снова обвела взглядом клетушки с животными. Но взгляд её притянулся к слепому коту, который всё так же сидел с повёрнутой к ней мордочкой. Её сердце сжалось. Она открыла клетку и протянула руку к животному. Кот обнюхал её пальцы, а потом дружелюбно погладил их щекой. Тогда Даша просто достала его из клетки и прижала к себе. Дома родители, увидев выбор дочери, пришли в недоумение: - Ты что, специально нашла самого уродливого и старого кота?- недоумевала мама.- Неужели там не было котят? Нужно было ехать с тобой и помогать с выбором? - Я искала не предмет интерьера для тебя, а друга для себя.- огрызнулась Даша, унося кота в свою комнату. Кот оказался очень смышлёным, и ничем не отличался от котов зрячих. Он также свободно перемещался по дому, играл с шуршащими игрушками, ходил в лоток, и спал в уютных местах. И единственное, что напоминало о его недостатке, это пустые глазницы. Но вскоре домашние привыкли к нему и даже привязались. С самого начала, Даша чувствовала сильную связь со своим котом. Он всегда знал, что у неё болит, и мостился именно на то место. Он всегда знал, когда она придёт домой, и за десять минут бежал под дверь её ждать. Даша точно знала, что Рокки понимает все её слова. Хотя, сама с этого и посмеивалась, считая, что просто стала одержимой кошатницей. Впервые это случилось, когда Даше было шестнадцать лет. Одна из тёток предложила ей съездить со своей семьёй на машине в соседний город и навестить родственников. Предложение было заманчивым. Даша любила путешествовать, и родственников давно не видела. Поэтому сразу согласилась. Вечером, накануне поездки, Даше приснился странный и очень реалистичный сон. Будто она лежит в своей кровати, а Рокки сел ей на живот. Так было много раз. Но необычным было то, что вместо пустых глазниц, у него были огромные зелёные глаза! Он сидел на животе и с тревогой смотрел вперёд. Даша приподнялась на локте и, придерживая кота, повернулась по направлению его взгляда. Вместо стены спальни она, словно на экране, увидела дорогу, где неслась машина её родственников, на которой она должна была ехать утром. Она чётко увидела всех пассажиров и себя на сидении возле водителя. Вдруг, из-за поворота вылетел грузовик! Он нёсся по встречке, лобового столкновения было не избежать! Даша, с ужасом увидела аварию, а потом увидела себя, погибшую среди осколков и мятого металла. "Останься дома!"- услышала она у себя в голове, и, с криком проснулась. Сон произвёл на девушку такое мощное впечатление, что она не смогла уснуть до рассвета. А утром напрочь отказалась ехать. Даша пыталась отговорить от поездки и родственников, но её никто не послушал. Уже к концу дня, Даша узнала о том, что они попали в аварию, все получили значительные травмы, а знакомый, который сидел на месте возле водителя, погиб. Даша никому не говорила о странном сне. Но, спустя год, к ним в гости приехал дядька с семьёй, младший брат отца. Его жена занималась эзотерикой. Она понравилась Даше и вызвала доверие. Ей девушка и решилась рассказать свой сон.

Детство пахло рижскими духами, Маминой любимою гвоздикой, Тёплыми мясными пирогами, Кашей геркулесовой с клубникой. Травами на дальнем косогоре, Хлебною хрустящею горбушкой, Летом — штормовым бездонным морем, Осенью — какао в старой кружке. Пахло детство бубликами с тмином, Безмятежным сладостным покоем. В Новый год — заморским мандарином И душистой молодою хвоей. Зёрнами в старинной кофемолке, Плюшками горячими с корицей. Книгами бумажными на полке, Где пока что склеены страницы. Сладким сном в пуховом одеяле, Лавкою сапожной по соседству… Жаль, что мы за годы растеряли Запахи чарующего детства. Марина Терентьева

Забери своего убогого и больше не приходи», — сказала мама, глядя на моего трёхлетнего сына. А через год я узнала, почему Я переспросила. Честное слово, переспросила — потому что в первую секунду показалось, что мне послышалось. Мама стояла в дверях своей двушки на Текстильщиках, в халате с подсолнухами, с поварёшкой в руке — она как раз варила борщ, — и смотрела не на меня. На Мишку. На моего трёхлетнего сына, который сжимал в варежке мандарин и улыбался бабушке во все четыре передних зуба. — Мам, ты чего сказала? — Ты слышала. Забирай его и иди. И больше с ним не приходи. — С ним — это с кем? С внуком твоим? — Это твой сын. Не мой внук. И закрыла дверь. Я стояла на лестничной клетке, пахнущей жареным луком и кошками, и не могла сообразить, что только что произошло. Мишка дёрнул меня за рукав: — Мам, а бабуска нам не открывает? — Бабушка занята, заяц. Пойдём. Мы пошли. Я несла его на руках до самой маршрутки, хотя он уже большой и обычно идёт сам. Мандарин он так и сжимал в кулаке всю дорогу. А началось всё, конечно, не в этот день. У меня есть старшая сестра. Оля. На четыре года старше. У Оли — дочка Сонечка, ровесница моего Мишки, разница в два месяца. И вот Сонечка для нашей мамы — это солнце, луна и все святые угодники сразу. Сонечке — золотые серёжки на годик. Сонечке — развивающие коврики, костюмчики из «Детского мира», мама её забирала к себе на выходные ещё с полутора лет. А Мишка… ну, Мишка как-то всегда был «на потом». Сначала — «он маленький, мне страшно с таким крохой». Потом — «ой, я приболела». Потом — «у меня давление». Я не обижалась. Я думала — ну, бывает, бабушки тоже люди, может, с одним внуком уже сил хватает. Муж мой, Дима, всё это видел молча. Один раз только сказал: — Кать, а ты не замечаешь, что твоя мама как будто Мишку не любит? — Дим, ну ты придумываешь. Просто Соня у них первая родилась, привыкли. Дима пожал плечами и больше не лез. А я… я носила маме на день рождения торты. Звонила два раза в неделю. Возила Мишку «в гости к бабушке» — где бабушка обнимала Соню, а Мишке давала печенье «иди поиграй в коридоре». Я всё это видела. Просто очень не хотела признавать. И вот — «забери своего убогого». Дома я рассказала Диме. Он сел на табуретку, помолчал. — Кать. Я тебе год назад говорил. — Дим, я не знаю, что делать. — Ничего не делай. Пусть сама звонит. Она не звонила. Месяц. Два. Три. На Новый год позвонила Оля. — Кать, ты чего к маме не приходишь? Она обижается. — Оль. Она моего сына ублюдком назвала. На лестничной клетке. При нём. В трубке — пауза. Долгая, неловкая. — Ну… она же не в том смысле. Это же просто слово. — В каком «не в том», Оль? — Ну в смысле… что он шумный. Активный. Маме тяжело. — Соня тоже активная. — Кать, ну ты понимаешь, о чём я.

Продолжение рассказа 👇

Она не успела договорить, из прихожей донесся оглушительный грохот — это Алина, пытаясь залезть на верхнюю полку шкафа за мамиными старыми журналами, повалила тяжелую напольную вазу. Керамические осколки со звоном разлетелись по коридору. Девочка даже не заплакала. Она просто перешагнула через черепки и, шмыгая носом, побежала в комнату, на ходу вытирая липкие от леденца пальцы о светлые обои. Уже к вечеру чистая квартира Нины Николаевны превратилась в вокзал. На кухонном столе, прямо рядом с сахарницей, валялись серые детские носки. В коридоре разлили сладкий сок, и теперь ламинат неприятно чавкал при каждом шаге.

Подождёшь своей квоты на колено! — заявила дочь, бросив на меня внуков. Но она не знала, что я спишу с карты зятя 188 тысяч — Мама, господи, ну какой ещё коллекционер? У нас самолет в Анталью через пять часов, а ты со своими горшками возишься! — Света с грохотом вкатила в тесную прихожую чемодан, ободрав колесом свежие обои. За её спиной зять Виталий молча тащил ещё две сумки. Дети: семилетний Пашка и пятилетняя Алина тут же принялись пинать ногами обувницу. Нина Николаевна осторожно, стараясь не наступать на правую ногу, повернулась на костыле. В левой руке сжимала пульверизатор с теплой водой. На лоджии, в специальном боксе с подсветкой, ждала своего часа её гордость: королевский пафиопедилум Сандериана. Пять лет Нина Николаевна выхаживала этого капризного «башмачка», бережно растя каждый новый лист, подбирая влажность и заказывая специальную кору. Завтра утром за ним должен был приехать солидный мужчина, готовый выложить сто пятьдесят тысяч рублей. Взнос, которого Нине Николаевне не хватало на эндопротезирование сустава. Без этой операции осенью она просто не смогла бы встать с кровати. — Света, я же просила вас два месяца назад, — отчетливо сказала Нина Николаевна, утирая пот со лба рукавом домашней кофты. — Мне тяжело, я ходить не могу. Сустав совсем разрушился, кость о кость трется. Какая Анталья? Какие дети? — Ой, мам, не начинай! — Света скинула лакированные туфли прямо на коврик для чистой обуви. — Колено твоё и по квоте можно, подумаешь, осенью сделаешь. А у нас путёвка горит! Виталику на работе еле отпуск подписали, мы год моря не видели. Ты что, родным внукам две недели уделить не можешь? Тебе всё равно делать нечего, целыми днями в своей земле копаешься. — Это не просто земля, Света. Завтра приедет покупатель... — Да кому нужен твой бурьян за такие деньги! — отмахнулась дочь, проходя на кухню и заглядывая в холодильник. — Не золото продаешь. О, сыр нормальный. Пашка, Алина, мыть руки! Бабушка за вами присмотрит. Виталий, до этого скромно стоявший у косяка, суетливо шагнул вперед. Достал из кармана пластиковую карту и положил её на микроволновку. — Нина Николаевна, мы тут это… карту оставляем. На продукты детям, игрушки какие, если надо. Вы пишите код, он простой: четыре восьмерки. Покупайте всё самое лучшее, ни в чём им не отказывайте. Только, пожалуйста, без обид и звонков на море. У нас там роуминг дорогой, да и отдохнуть хочется от суеты. Мы вам полностью доверяем. Он тут же вытащил телефон, пальцы его быстро пробежали по экрану. — Я вам код в сообщение сейчас продублировал, чтобы не забыли. Что карту оставил, разрешаю любые услуги для детей оплачивать. Всё, мы побежали, а то на регистрацию опоздаем! — Виталик, Света, постойте! — Нина Николаевна качнулась вперед, костыль предательски скользнул по гладкому линолеуму. — Я физически не справлюсь! Но входная дверь уже захлопнулась. Из подъезда донеслось веселое Светино: «Мамуль, веди себя хорошо! Привезем тебе магнитик!». В прихожей воцарилась тишина, прерываемая только сопением Пашки, который уже увлеченно ковырял пальцем розетку под вешалкой. Нина Николаевна прислонилась спиной к стене, чувствуя, как в колене разгорается пульсирующий пожар. На тумбочке звякнул телефон, пришло сообщение от зятя с подтверждением кода от карты и разрешением тратить деньги на любые нужды детей. Из глубины квартиры донесся звонкий хруст пластика. Пашка и Алина, уже ворвались на кухню. — Ба, а чё у тебя жрать нечего? Одни супы твои вонючие? — Пашка с размаху захлопнул дверцу холодильника так, что звякнули магниты. — Мы чипсы хотим! И колу! — Паша, суп свежий, куриный, — тихо ответила Нина Николаевна, опираясь ладонями на кухонный стол. — И не кричи, пожалуйста, у меня голова раскалывается.

Внутри — результат ДНК-теста. Я пробежала глазами столбцы цифр и добралась до заключения: «Биологическое отцовство исключено». Лена заговорила, не дожидаясь вопроса. Даня — не его сын. Никогда не был. Лена забеременела до знакомства с Виталиком, от человека, который исчез. Виталик узнал случайно — пришёл в её парикмахерскую, разговорились. Она была на седьмом месяце, одна, без копейки. Он стал помогать. Деньги, продукты, врачи. Потом — аренда квартиры. Потом — оформил себя как отца, чтобы у мальчика были хоть какие-то документы. — Между нами ничего не было, — сказала Лена. — Никогда. Он приезжал раз в неделю, привозил всё для Даньки. Играл с ним. Уезжал. Я спрашивала — зачем? Он отвечал одно и то же. Я уже знала, что она скажет. — «Потому что я не смог спасти своего». Наш Дан погиб в девятнадцатом. Ему было четыре. Менингит — за двое суток. Виталик тогда не плакал. Ни разу. Я думала — держится. А он просто сломался, только внутрь. Кольцо из коробочки было нашим. Моим первым обручальным — я потеряла его двенадцать лет назад, и Виталик заказал дубликат. «В. и Л.» — Виталик и Любовь. Так он называл меня первые годы — не Тамара, а Любовь. Это была наша шутка, ещё с института. Он не предавал. Он просто не мог рассказать, что каждую неделю ездит к чужому мальчику, чтобы хоть ненадолго снова стать отцом. Даня подошёл ко мне и протянул машинку: — На. У тебя глаза мокрые. Когда мне грустно, я тоже играю. Я взяла машинку. Посмотрела на Лену. Она смотрела на меня. — Мне нужна помощь, — сказала она просто. — Не ради себя. Я вспомнила, как Виталик целовал меня в макушку. Каждое утро. Даже когда мы ругались. Он знал, что я сильная. Он ошибался только в одном: сильные тоже прощают. — Я знаю, — ответила я. — Поэтому я здесь . Жизненные истории из сети

Муж умер в среду. В пятницу мне позвонили из банка и сказали, что он оставил ячейку. В ней лежал конверт с моим именем и чужое обручальное кольцо. Виталик упал прямо на работе. Обширный инфаркт в сорок семь лет. Скорая не успела. Мне позвонила его секретарша — я даже не сразу поняла, что она говорит. В голове крутилось одно: утром он пил кофе на кухне и жаловался, что сахар кончился. Похороны были в четверг. Народу — полный зал. Коллеги, друзья, родня. Все говорили: золотой мужик, таких больше нет. Я стояла у гроба и думала: двадцать два года он каждое утро целовал меня в макушку. Каждое. Даже когда мы ругались. В пятницу позвонили из банка. Вежливый голос: «Вы указаны как доверенное лицо, у вашего супруга арендована индивидуальная ячейка, вам необходимо подъехать». Я не знала ни про какую ячейку. За двадцать два года — ни слова. Поехала после обеда. Руки ещё пахли ладаном — не отмывался со вчерашнего дня. В ячейке лежала бархатная коробочка и белый конверт. На конверте — моё имя. Его почерком. Тем самым, которым он подписывал открытки на восьмое марта — крупно, с завитком на «Т». Открыла коробочку. Обручальное кольцо. Женское, маленькое, золотое, с гравировкой внутри. Я поднесла к свету и прочитала: «В. и Л. 2019». Виталик и Л. Меня зовут Тамара. Руки не тряслись. Было другое — внутри что-то выключилось, как пробки в щитке. Тихо, темно, пусто. Вскрыла конверт. Три листа. Я читала стоя, прямо в хранилище банка, пока сотрудница тактично ждала за дверью. «Тома, если ты это читаешь — меня уже нет. Я хотел рассказать тысячу раз. Каждый раз не хватало духу. Ты самая сильная женщина, которую я знаю, и именно поэтому я боялся. Сильные не прощают». Дальше — хуже. Пять лет. Пять лет он жил на две семьи. Она — Лена, тридцать четыре, парикмахер, живёт в Подольске. Познакомились в командировке. Он писал, что не планировал, что случайность, что хотел прекратить. Стандартные слова, от которых хочется выть. Но на второй странице всё перевернулось. «У Лены есть сын. Ему три года. Его зовут Даниил. Я назвал его в честь нашего Дана. Прости. Я не мог иначе — это было единственное, что держало меня в рассудке. Когда я смотрел на него, я видел нашу семью. Ту, которую я предал». Я перечитала трижды. Даниил. Он назвал чужого ребёнка именем нашего сына. Третья страница была короткой. Там был адрес, номер телефона и одна просьба: «Не брось его. Он ни в чём не виноват. У Лены нет ни родных, ни денег. Если я умру — они останутся одни. Я знаю, что не имею права просить. Но ты — единственный человек, которому я доверяю». Я сложила письмо. Убрала кольцо в карман. Вышла из банка. Села в машину и двадцать минут смотрела в лобовое стекло. А потом достала телефон и набрала номер. Подольский. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — женский голос. Молодой. Испуганный. На заднем плане — ребёнок. Смеётся. Я открыла рот, но вместо заготовленной фразы сказала: — Лена, это Тамара. Жена Виталия. Нам нужно встретиться. На том конце — тишина. А потом она произнесла то, от чего у меня остановилось дыхание: — Я знаю, кто вы. Он говорил, что вы позвоните. И он просил передать вам кое-что. Лично. Это не то, что вы думаете... Связь оборвалась. Я перезвонила. Раз, два, пять — «абонент недоступен». Телефон лежал в руке, как камень. Подольск. Я знала адрес — он был на третьей странице. И через час я уже стояла у подъезда пятиэтажки с облупленной краской. Дверь открыла худая женщина с собранными в хвост волосами. Глаза красные — она тоже плакала. За её спиной, в коридоре, мальчик катал машинку по полу. Светлые вихры, нос кнопкой. Я вцепилась взглядом — искала Виталика. И не нашла. — Телефон разбился, — сказала Лена тихо. — Даня уронил. Проходите. Кухня — шесть метров. Чайник, клеёнка с ромашками. Она положила передо мной ещё один конверт — точно такой же, белый, с завитком на «Т». — Он оставил у меня. Сказал: если Тамара приедет — отдай. Если не приедет — сожги.

Мама взяла внучку на пару дней. Когда я приехала забирать — увидела на кухне такое, что год не могу спокойно вспоминать Дочке моей Ане сейчас четыре. А тогда было три с небольшим. Только-только с горшком разобрались, говорила уже хорошо, но во сне иногда промахивалась, и я ей на ночь надевала памперс, чтоб без стресса. Мама моя живёт в области, в часе езды. Дом большой, с садом, бывшая папина, теперь её — папа умер четыре года назад. Бывшая учительница, начальные классы, тридцать с лишним лет стажа. Сейчас на пенсии. Все эти годы я как-то не задумывалась, какая она. Ну мама и мама. С Аней — нормально, играет, читает, печёт что-то. Аня к ней рвалась всегда — баба, баба, поехали к бабе. А зря я не задумывалась. Если бы хоть раз себя спросила — как мама меня воспитывала, — может, и не было бы того, что было. Меня она в детстве воспитывала жёстко. Не то чтобы била — нет. Просто всё было «как надо». Не доела — сиди. Перебила — встань в угол. Заплакала без видимой причины — «не позорь меня». Я её тогда побаивалась, в общем-то. Вспоминать это не люблю, поэтому и не вспоминала, наверное. Ну, к делу. В апреле прошлого года у нас с мужем выпала такая неделя — он в командировку в Питер, я на конференцию в Нижний на три дня. Аню оставить не с кем. Сад платный, мы туда на неделю не возили никогда, Ане год её только осваивать. Я уже подумывала отказаться от Нижнего, как мама позвонила сама. — Настюш, привози её ко мне. Я с ней посижу. Господи, какое у меня было облегчение. Прям как камень. — Мам, серьёзно? Это ж неделя. — Настя, ну я её бабушка вообще-то. Тридцать лет в школе отработала. Справлюсь как-нибудь. — Просто она у меня такая... ну, чувствительная. Ругать нельзя. — Настя, ну хватит. Ну привози уже. Я собрала Анины вещи. Одеяльце-обнимашку (она с ним спит), книжку про крокодила, две футболки, горшок, памперсы на ночь. Привезла в понедельник вечером. Аня в восторге — баба, Найда (собака мамина), сад, гуси на пруду по соседству. Мама посмотрела в пакет, увидела памперсы, хмыкнула. — А это зачем? — Мам, на ночь иногда. Не всегда успевает. — Настя. Ей три года. В три уже спят сухими. Памперс убираем, я её и так приучу. Я знала, что мне надо было сказать. Что-то типа — мам, не надо, она и так уже почти, давай не будем мучить, она привыкнет, а потом откатится назад. Но я не сказала. Я устала, в голове конференция, в десять утра самолёт. Я махнула рукой. Ну поспит ночь мокрая, ничего же не случится. Я обняла Аню. Она от меня даже не оторвалась толком — рванула к Найде. Я уехала. Уже в дороге, в маршрутке на аэропорт, я подумала — а почему я не настояла насчёт памперса. Подумала и забыла. У меня там был доклад через сутки. Вот это «забыла» я себе долго потом припоминала. В четверг я уже была дома, отдыхала после Нижнего. Дима ещё в Питере, до пятницы. И тут мама звонит: — Слушай, Настюш, ну может, я ещё неделю с ней посижу? Тебе тоже выдохнуть надо. Я обалдела. У неё неделя одна с трёхлеткой — и ей мало? — Мам, тебе не тяжело? — Да нет, всё хорошо. Аня умница, послушная. Гуляем. — А я с ней могу поговорить? — Конечно. И трубку Ане. — Анют, привет, котик. — Привет. — Как ты там?

Недавно услышали такую забавную фразу: «Почему День защиты детей» именно 1 июня, а не в любой другой день? Потому что дети 31 мая приносят родителям дневники с годовыми оценками 😊