Публикации канала «Дамское чаепитие»

"Коробка с ожиданиями" Лидия Петровна приоткрыла дверь своего кабинета и прислушалась. В бухгалтерии царило оживление. Девочки задержались после работы, у них сегодня был маленький праздник. Из отпуска вернулась секретарша Леночка… Или Катенька? — Лидия Петровна так и не запомнила имя. Девушки в приемной директора менялись слишком часто. — …и вот, — услышала она голос что-то увлеченно рассказывавшей секретарши,— я потащила свой чемодан с карусели. Ставлю на пол, а он на бок заваливается. Колесико отломалось. Ну, думаю, ладно. Дотащу как-нибудь. Вытаскиваю ручку, а она раз — и тоже отломилась. Стою, как дура, с ручкой в руках и трехколесным чемоданом. Ну, там еще одна ручка сбоку есть, конечно, но как я его понесу? Он же, зараза, тяжелый… — Леночка, а я ведь говорила тебе: «Не экономь на чемодане, не бери на рынке»… — с упреком в голосе сказала бухгалтер Марина, женщина умная и практичная. — Ой, да вы послушайте, что дальше было. Как говорится, всё, что ни делается… — продолжала щебетать Леночка. Лидия Петровна вошла в комнату и присела на стул с краю. Девочки тут же протянули начальнице блюдо с пирожками и чистый стакан. Сегодня, судя по всему, намечалась дегустация каких-то заморских напитков. — И вот стою я, — продолжила секретарша, — по сторонам оглядываюсь. Все тележки уже другие пассажиры разобрали. И тут ко мне подходит Он — высокий, красивый, спрашивает: «У Вас что-то случилось? Я могу помочь?» Я беспомощно показываю на чемодан, а он… Ох, вы не поверите, девочки, он прям как пушинку его поднял и понес. Донес прямо до моего трансфера, и, представляете, оказалось, что мы в одном отеле остановились. Вот так мы и познакомились… — Ах, ах, ах… — на разные голоса запричитали офисные дамы. — И что же дальше? — А дальше, девочки, давайте выпьем за любовь, — предложила Леночка и начала разливать по бокалам вино из красивой фигурной бутылки. Дамы выпили за любовь, и Леночка оглядела всех с торжеством на лице: — И с того момента мы были неразлучны! Провели вместе весь отпуск! И завтра я еду знакомиться с его родителями! Дамы опять заахали, начали поздравлять Леночку, а она подытожила: — Все так просто, проще не бывает! А всего-то надо, чтобы мужчина почувствовал, что он сильный, что он нужный! Надо быть, или хотя бы казаться, слабой женщиной — и они все у наших ног. Лидия Петровна с сомнением покачала головой: — Эх, Леночка, если бы все было так просто… — Ну вот, смотрите, Лидия Петровна… — Леночка протянула руку к телефону, набрала номер и проворковала в трубку: — Саша, ты не мог бы зайти в бухгалтерию, нам очень нужна твоя помощь… Через минуту в комнате нарисовался юрист Саша из соседнего кабинета. — Саша, — с дрожью в голосе попросила Леночка, — ты не мог бы открыть нам эту банку? Мы уж её и так, и эдак… ну никак, — и она протянула ему баночку с маринованными огурцами. Саша, детина под два метра ростом, казалось, только прикоснулся к банке, и крышка уже была в его руках. — Оооо, Саша, ты такой сильный, что бы мы без тебя делали? — с непередаваемым восхищением на лице произнесла Леночка, и по вспыхнувшему на его физиономии багряному румянцу все поняли, что она попала в точку. — Может, вам еще какая помощь нужна? — оглядывая стол, пробормотал он. Лидия Петровна и сама не поняла, почему история Леночки так задела ее за живое. Пока девочки убирали со стола, она задумчиво сидела в своем кабинете и размышляла. Она всю жизнь старалась быть сильной и волокла все на себе — двух бывших мужей, дом, сына, дачу, да, по сути, и бухгалтерию эту, будь она неладна, она тоже уже не первый год тащит. И что? Ей всего-то пятьдесят с хвостиком, она еще вполне видная женщина — Лидия Петровна краем глаза поймала свое отражение в зеркале на боковой стене и осталась им довольна. Но она одна, абсолютно одна, и иногда ей кажется, что это уже навсегда. Ах, чёрт возьми, а вдруг Леночка права?..

«Я видела, как вдова моего сына вышла из своего грузовика и бросила тяжелый чемодан в воду. Я пошла по грязи, чтобы вытащить его, и услышала стон. „Она бросила его, чтобы никто не услышал, что внутри“. Когда я открыла его, я обнаружила самую леденящую душу тайну. „Она бросила этот чемодан в озеро не случайно… она бросила его, чтобы никто не услышал, что внутри!“ „Она бросила этот чемодан не случайно…“ Это первое, что мне пришло в голову, когда я увидела, как Марисоль, моя невестка, выпрыгивает из своего серого внедорожника у озера Чапала. Я сидела на крыльце, держа в руках остывшую чашку кофе, когда увидела, как она подъехала, поднимая пыль с грунтовой дороги. С тех пор, как мой сын Даниэль умер восемь месяцев назад, Марисоль почти не приезжала. А когда приезжала, то всегда по делам, за деньгами или по чему-то, что, по ее словам, „Даниэль ей обещал“». Она никогда не приходила помолиться за него, никогда не приходила спросить, как у меня дела. Я, Елена, в свои 64 года уже научилась молча подавлять свою скорбь. Но в тот день её лицо было не лицом печальной вдовы. Оно было лицом человека, бегущего от смерти. Марисоль отчаянно открыла сундук и вытащила коричневый кожаный чемодан. Я узнала его мгновенно: это был тот самый, который Даниэль подарил ей, когда они поженились в Гвадалахаре. Она потащила его к берегу, оглядываясь по сторонам, словно за ней кто-то следил. «Марисоль!» «Я крикнула из дома. Она не обернулась. Я увидела, как она напряглась, замахнулась чемоданом и бросила его в воду. Удар был сухим, тяжелым, ужасным. Чемодан всплыл на несколько секунд, а затем начал тонуть. Марисоль побежала обратно к машине, завела ее и уехала, не оглядываясь. Не знаю, откуда у меня взялись силы. Я спустилась по ступенькам, перебежала через патио и направилась к озеру. Колени горели, грудь словно горела огнем, но что-то внутри меня кричало, что я не могу позволить этому чемодану исчезнуть. Я вошла в воду в одежде. Грязь тянула меня за ноги. Когда я наконец схватила ручку, она показалась невероятно тяжелой. Я тянула изо всех сил, пока не вытащила ее на берег. Потом я услышала что-то. Тихий звук. Как стон. Как будто затаенное дыхание. Мои руки так сильно дрожали, что я едва могла расстегнуть мокрую молнию. Когда я наконец...» Я сломалась, и мне показалось, что мир рушится на меня. В чемодане, завернутый в промокшее синее одеяло, лежал новорожденный ребенок. Он был холодный, фиолетовый и неподвижный. Пуповина была перевязана веревкой, словно он родился тайно, без врача, без больницы, без кого-либо, кто бы принял его с любовью. «Нет, нет, нет…» — прошептала я. Я осторожно вытащила его, прижала к груди и приложила щеку к его носу. Он едва дышал. Но он дышал. Я побежала обратно в дом, как не бегала уже много лет. Одной рукой я звонила в 911, а другой держала ребенка. Я кричала свой адрес, плакала, умоляла. Оператор сказал мне вытереть его, завернуть, согреть. Когда приехала скорая помощь, парамедики практически забрали его у меня из рук. Я забралась к ним. Я не могла отпустить его, хотя он был не моим. В В больнице медсестра спросила меня, кто выбросил чемодан. Я тяжело сглотнула. «Это была моя невестка», — сказала я. «Я видела её своими глазами». Позже приехала полиция. Они заставили меня повторять всё снова и снова. Но когда я назвала имя Марисоль, офицеры обменялись странными взглядами. «Г-жа...» «Елена, — сказала детектив по имени Лаура, — нам нужно подтвердить многое, прежде чем мы сможем кого-то обвинить». Я не понимала. Что могло подтвердить, видела ли я её? Несколько часов спустя, пока ребёнок боролся за жизнь в реанимации, детектив вернулась с новостью, которая повергла меня в шок: камера видеонаблюдения зафиксировала внедорожник Марисоль в другом месте почти в то же время. По их словам, возможно, я запуталась. По их словам, возможно, моя скорбь по поводу смерти Даниэля заставляла меня видеть виновных там, где их не было. И самое ужасное было, когда детектив посмотрела мне прямо в глаза и спросила...

— Где отец ребёнка?.. — прошептал врач, побледнев, глядя на моего новорождённого сына. А через секунду двери родзала распахнулись, и я увидела человека, которого считала мёртвым… Я только начала приходить в себя после адских родов. Двенадцать часов боли. Крики. Холодный свет ламп. И полное одиночество. Ни мужа рядом. Ни мамы. Ни поддержки. Только я… и мой маленький мальчик, которого я поклялась защитить любой ценой. Когда акушерка спросила, приедет ли отец ребёнка, я натянула улыбку: — Скоро будет… Хотя прекрасно знала — не придёт. Марк бросил меня ещё на третьем месяце беременности. В тот вечер он вернулся пьяный, долго молчал, а потом швырнул кружку в стену. — Мне не нужен этот ребёнок! — заорал он. — Я не собираюсь хоронить свою жизнь из-за орущего младенца! Через десять минут его уже не было. Он исчез так легко, будто нас никогда не существовало. А я осталась одна. Снимала крошечную комнату в старой общаге на окраине Ярославля, работала в кафе почти без выходных, по ночам плакала в подушку и считала мелочь до зарплаты. Но вчера в 15:17 всё изменилось. Мой сын родился крепким. Здоровым. Красивым. Когда мне впервые положили его на грудь, я разрыдалась от счастья. Казалось, весь ужас наконец закончился. Но через несколько минут врач взял малыша на осмотр… и вдруг замер. Я сразу почувствовала: что-то не так. Доктор побледнел прямо на глазах. Руки задрожали. Он смотрел на моего сына так, будто увидел призрака. — Что случилось?.. — еле выдавила я. Врач сглотнул и тихо спросил: — Где отец ребёнка? — Его нет. — Как его зовут? — Марк Воронов… В палате наступила мёртвая тишина. У врача задрожали губы. А потом по его щеке медленно скатилась слеза. Он тяжело опустился на стул возле моей кровати и закрыл лицо рукой. — Господи… этого не может быть… — Да что происходит?! — закричала я. Доктор поднял на меня уничтоженный взгляд. — Есть кое-что, что вы должны знать о Марке… Но в этот момент двери родзала с грохотом распахнулись. И я похолодела. На пороге стоял Марк. Только вот… Согласно документам полиции, он погиб три месяца назад...

Дети иногда бывают жестокими. Мать сначала тихим мягким голосом уговаривала «быть умной девочкой», затем вспыхнула и, не стесняясь других пассажиров, крикнула: «Замолчи, пока тебя не прибила»! Девочка вздрогнула, тоже закричала: «А-а-а»! Мужчина, который рядом сидел, поднялся: «Уроды какие-то». И вышел в коридор. Мать прижала ладони к ушам и заплакала. Девочка замолчала, словно не было ни капризов, ни безобразной сцены. Мать посидела и тоже вышла. Поезд приближался к большой станции, пассажиры собрались в тамбуре, чтобы пройтись по перрону. В купе девочка и пожилая женщина. Обе молчали. Стоянка закончилась, и мимо окон поплыл незнакомый вокзал. Мать и мужчина вернулись, сели. Пожилая женщина смотрела в окно и вдруг сказала: «В этом городе живет моя родная сестра, тридцать лет не виделись. И не встретимся. Никогда». Все на нее с любопытством посмотрели. Мать хотела что-то сказать, но сдержалась. Мужчина пожал плечами. Тишина, только колеса стучат, пожилая женщина отвернулась к окну. Взрослые не смогли спросить, ребенок нарушил тишину – ему можно: «А почему не встречаетесь? Вышли бы из поезда и поехали к своей сестре». Женщина повернула к ней печальное лицо: «Знаешь, детка, между нами произошло примерно то же самое, что между тобой и твоей мамой. Мы в какой-то момент перестали друг друга понимать. Жалеть друг друга перестали. Как укус ядовитой змеи, и противоядия найти не смогли». Немного мудрено для детского восприятия, но девочка, кажется, поняла. Вертелась на полке, смотрела на мать, затем прижалась к ее плечу и затихла. Мать руку подняла, обняла. Колеса стучат, а люди молчат. Мужчина достал из сумки книгу и полез на верхнюю полку. Девочка не двигалась, через несколько минут заснула. Мать осторожно положила, накрыла домашним махровым полотенцем. Шепотом: «Нервы у Даши. Развод был тяжелым. Мы ездили к моему бывшему мужу, а сейчас возвращаемся домой. Помириться не смогли, а ребенок отца сильно любит. Когда поехали, он не проводил, а она ждала. Мы виноваты. И я, если честно, в растерянности. Как дальше жить? Как с Дашей»? Пожилая женщина тоже тихо: «А зачем же ребенка с собой взяла? Могла бы одна съездить». Мать честно: «Разжалобить бывшего мужа хотела, поэтому и взяла. Я же его люблю». Пожилая женщина: «У меня нет сестры. И не было. Специально для вашей дочери придумала. Когда ребенок превращается в инструмент воздействия одного взрослого на другого, то добра не ждите». Колеса стучат, пожилая женщина отвернулась к окну. Молодая: «Что же делать»? Та повернулась: «Сердце подскажет. Себя слушайте». Автор Георгий Жаркой

Ребëнка с собой взять В купе мать не могла справиться с пятилетней дочерью. Девочка отказывалась есть, играть, книжку листать, рисовать. Сидела на нижней полке и просилась домой. Мать терпеливо объясняла, что ехать еще семь часов. Но девочка упрямо твердила: домой, домой, домой. И было ясно, что она всё прекрасно понимает: впереди поезда не побежишь, но капризным визгливым голосом требовала: домой!

орели шторы и половики. Воздух, казалось, раскалился. Изрядно вдохнув дыма, Василий захлебнулся кашлем. Выскочив в сени и нащупав ковш, он полил себя водой из стоящего там же бачка и вновь ринулся в дом. Добравшись до спальни, ещё не так сильно пострадавшей от огня, обнаружил лежащих без сознания Любу и маленькую Леночку, поочерёдно вынес их на улицу. Одежда на нём горела, но мужчина, опрокинув на себя остатки воды из бака, опять шагнул в огонь. Где-то там, в доме, спрятался мальчонка. Видать, проснулся, почуяв пожар, и от испуга забился куда-то, не догадавшись разбудить мать. -Серёжа, Сергунь, где ты? – Василий поочерёдно заглядывал во все места, где мог спрятаться маленький мальчик. Обнаружил малыша лежащим без сознания в неплотно закрытом шифоньере. При выходе на них обрушилась горящая балка, но Василий сумел не только прикрыть мальчика своим телом, но и каким-то чудом вынести его из полыхающей избы. Дав себе пару минут отдыха, добрёл с ребёнком до своего дома. Разбудив жену и успев промолвить: «Пожар у Любани», потерял сознание. В просторной палате небольшой больницы он лежал один. Наверное, соседей к нему не подселяли по той причине, что больно уж тяжёлым был пациент. Семьдесят процентов ожоги тела, перелом руки и ключицы. -Дядя Вася, дядя Вася, очнись! – кто-то настойчиво звал его по имени. Он не мог отозваться, в это время он шагал по лабиринту, охваченному огнём, и искал выход из него. Всё тело нестерпимо горело, и от этой боли он, наконец, очнулся. -Дядя Вася, миленький, только не помирай! – плакала Люба. -Любаня, ты? – прошептал Василий. – Дети живы? -Живы, живы, - закивала Люба. – Благодаря тебе живы. Врач сказал, что сильно не пострадали. -Вот и хорошо, - попытался улыбнуться дядя Вася. – Любань, ты меня уважаешь? -Уважаю, дядя Вася! – рыдала Люба. – И не просто уважаю – руки готова тебе целовать. Если бы не ты… Дядя Вася удовлетворённо кивнул и закрыл глаза. Лицо его стало торжественным и спокойным. Ведь он отправился туда, где все друг друга уважают, где всегда светло и радостно, а главное, где ничего не болит… Автор Жизнь – она такая..

ТЫ МЕНЯ УВАЖАЕШЬ? Мало кто, за исключением колхозного начальства, знал его фамилию. В глаза звали Василием, Васькой, за глаза – Якут. Что тут такого? Тем более что по национальности дядя Вася якутом и был. Как его занесло из родной то ли тайги, то ли тундры в маленькое село в Южной Сибири, также никто не знал. Впрочем, никто особо не любопытствовал – живёт человек, и ладно. Жил он с женой Анфисой, местной уроженкой, в маленьком домике на самом краю села, на отшибе. За их огородом уже начинались луга с высокой сочной травой. У Анфисы где-то в городе жил взрослый сын от первого брака, о матери вспоминал редко, наведывался обычно раз в год после сбора урожая. Вот и вышла она, чтобы не остаться на старости лет в одиночестве, за приезжего молодца. Так уж получилось, что лучшей партии не нашла, мужики в селе – товар дефицитный. -Анфиска, на кой ляд он тебе сдался? – недоумевали деревенские бабы. – Был бы какой красавец, ну, или богатый, оно понятно. А этот? Ни кожи, ни рожи, с кошку ростом. К тому же выпить не дурак… -А вот вы, бабоньки, поживите-ка одни, когда ты и за бабу, и за мужика, когда тебя дома никто не ждёт, когда не с кем словом перемолвиться, а ежели заболеешь, никто стакана воды не подаст, вот тогда и судить будете, - отвечала обычно Анфиса. – А что выпить любит – так кто в деревне не пьёт? Ваши-то мужики святые, что ли? Зато мой Васька ни разу руку на меня не поднял! Смолкли со временем кумушки. Оно и правда – их-то благоверные порою поколачивали своих половинок, а Васька-Якут – никогда! Так и жили. Анфиса дояркой работала, Василий – конюхом. Что интересно, лошади его любили и слушались. В свободное от работы время у большинства мужиков было одно, зато любимое занятие – выпить как следует. Собирались то в одном дворе, то в другом компанией в несколько человек. Почти в каждом доме на русской печке или в закутке возле неё стоял обязательный лагушок с бражкой, которую сельчане гордо именовали пивом. А у иных и самогоночка водилась, как без этого? Когда хозяйки, вернувшиеся с работы, обнаруживали уже «тёпленькую» компанию, реагировали обычно одинаково. -А ну, брысь отседова, пьяное отродье! – кричали женщины в сердцах. – Глаза бы не видели ваши бесстыжие рожи! -Настёна, ты меня уважаешь? – умильно смотрел на хозяйку дядя Вася-Якут. -Уважаю, уважаю, ступай домой, Василий, проспись, - отвечала обычно хозяйка. Ни у одной женщины почему-то не поворачивался язык обозвать Василия и в грубой форме отправить восвояси, хотя с другими мужиками не церемонились, чехвостили и в хвост, и в гриву, не стесняясь в выражениях. Василий обычно добирался до дома самостоятельно и немедленно укладывался спать. Анфиса и поругаться-то не успевала. А после смысла не было. Выражение «Ты меня уважаешь?» приклеилось к Василию намертво. К кому только он не обращался с ним, приняв порцию горячительного, - и к взрослым односельчанам, и к сопливым дошколятам, и даже к Шарику или Жучке, если их пути каким-то образом пересекались. Однажды поздним декабрьским вечером Василий возвращался с работы, что удивительно, совершенно трезвый. Накануне снега навалило немерено, вот и пришлось задержаться, расчищая подъезд к конюшне. В деревне дворников нет, это вам не город. Уже приближаясь к своему дому, мужчина заметил вдруг всполохи огня над домиком напротив, стоящем, как и их с Анфисой дом, на отшибе. В домике том жила молодая разведёнка Люба с двумя детишками четырёх и шести лет. -Батюшки, а ведь горят! – всполошился Василий. – Любаня-то, видать, дрыхнет без задних ног, наработалась за день! Что было сил Василий рванул к соседскому дому и заколотил кулаками в дверь. Никто не отозвался, и тогда мужчина с разбегу высадил входную дверь, вырвав с мясом засов, на который хозяйка заперлась изнутри. И откуда только силы взялись? Крыша дома уже полностью была охвачена огнём. Видать, искры, вылетевшие из трубы, попали на сухие доски крыши, вдобавок загорелся хлам, скопившийся на чердаке. Внутри, в горнице, тлели стены и пол, немудрёная деревянная мебель, г

Продолжение рассказа

вместо слёз внутри всё стихло и замёрзло, как пустая квартира зимой, когда отключили отопление. Я убрала конверт в ящик стола. Помыла посуду. Протёрла кухню. Полила цветы. Делала всё механически, как автомат. Руки двигались сами, а мысли упирались в одно: шесть тысяч. Они скинулись. Неподписанный конверт. Вечером позвонила соседка Тамара, чтобы поздравить меня с днём рождения. Мы дружим уже тридцать лет, ещё с тех времён, когда дети были маленькими. Она спросила: — Ну что, отмечали? Дети приходили? — Кирилл заходил. Минут на пятнадцать. Конверт принёс. — А что в конверте было? Я хотела сказать, но промолчала. Не потому, что мне было стыдно, хотя стыдно тоже было. А потому, что поняла: если произнесу вслух «шесть тысяч от всех троих», это станет окончательно настоящим. Пока я молчала, ещё можно было думать, что я что-то не так поняла, что это ошибка, что настоящий подарок будет потом. Но если сказать — это уже факт. Окончательный. — Деньги, — сказала я. — Нормально всё. В ту ночь я не спала. Лежала и думала: где я ошиблась? Может быть, я слишком много им отдавала, и они привыкли, что мама отдаст всё и ничего не попросит взамен. Может быть, я слишком редко просила помощи, и они решили, что мне ничего не нужно. Может, всеми своими «у меня всё хорошо» и «мне ничего не надо» я сама приучила их видеть во мне вечный механизм, которому не бывает больно, одиноко или обидно. А может, всё было куда проще. Может быть, я просто перестала быть для них важной. Свою функцию я выполнила. Вырастила, выучила, поставила на ноги. Теперь у них семьи, дела, заботы. А мама — ещё один пункт в списке, где-то между оплатой счетов и записью машины на сервис. Нужно, но без особого желания. Утром я приняла решение. Я взяла телефон и отправила три перевода — каждому ребёнку по две тысячи рублей. В каждом переводе написала одно и то же сообщение: «Спасибо за подарок. Возвращаю. Вам эти деньги нужнее. Видимо, дела у вас хуже, чем я думала. Мама». Через два часа позвонил Кирилл.

Мои дети собрали деньги мне на день рождения. Когда я раскрыла конверт, я поняла, что они на самом деле ко мне чувствуют. Шестьдесят лет — это черта. Я не хотела устраивать праздник. Но где-то глубоко внутри, там, где ещё живут глупые надежды, я всё равно ждала, что дети что-нибудь придумают. Что они договорятся, соберутся, посидят, поговорят. Без ресторанов, без громких сюрпризов — просто побудут рядом. Мы ведь давно не собирались вместе. У меня трое детей. Старший, Денис, ему сорок один, живёт в столице, руководит отделом в IT-компании. Средняя, Алёна, тридцать шесть лет, держит небольшую собственную кондитерскую. Младший, Кирилл, тридцать два года, живёт здесь, в Самаре, всего в сорока минутах от меня, но видимся мы раз в два месяца, и то если повезёт. Все трое уже взрослые, самостоятельные, со своими семьями. Я горжусь ими. Я подняла их одна — было непросто, но я не привыкла жаловаться. Просто так сложилась жизнь. Иногда только думаю: помнят ли они? Помнят ли, как я засыпала прямо за швейной машинкой? Как в конце месяца варила суп из того, что оставалось в холодильнике, и смеялась: «Это мой фирменный рецепт»? Наверное, нет. Дети и не обязаны всё помнить. У них своя жизнь. За неделю до моего дня рождения позвонил Денис. — Мам, мы тут поговорили. Приехать не получится — у меня срочный проект, у Алёны самый сезон, заказов полно. Кирилл заедет и передаст кое-что от всех нас. Мы скинулись. — Скинулись? — переспросила я. — Да. На подарок. Кирилл привезёт. Ты же всё равно не любишь этот шум, правда? Я сказала: «Конечно, не люблю», отключила звонок, села на кухне и долго смотрела в стену. Скинулись. Втроём. Для матери. Будто для коллеги из соседнего отдела, с которым вроде нормально общаешься, но не настолько близок, чтобы выбирать что-то личное. Конверт с деньгами — удобный вариант для человека, на которого не хочется тратить время. Ладно. Возможно, я несправедлива. Может, они правда очень заняты. Может, сейчас так принято — практично, без лишних чувств. Я же современная мать, должна понимать. Но внутри что-то осталось. Маленькая, тонкая заноза — и с каждым днём она уходила всё глубже. В день моего рождения — седьмого марта, в субботу — я проснулась в семь, как обычно. Сварила кофе. Посмотрела в окно: двор, голые деревья, детская площадка, скамейка. Шестьдесят лет. Ничего не изменилось, кроме отражения в зеркале — женщина с сединой у висков и морщинками возле глаз. Позвонила Алёна. — Мамочка, с днём рождения! Целую тебя! — Спасибо, Алёнушка. — Мам, Кирилл заедет, привезёт конверт. Это от всех нас. Купи себе что-нибудь, ладно? — Хорошо. — Я бы приехала, но у меня завтра свадебный торт — пять ярусов, я уже с ума схожу. — Понимаю, родная. Денис написал в вотсап: «Мам, с днём рождения! Люблю тебя. Обнимаю. Кирилл заедет». Три предложения. И точка. Кирилл приехал ближе к полудню. Зашёл, снял обувь, обнял меня — быстро, одной рукой, потому что в другой держал телефон. — Мам, с днём рождения. Вот, это от всех. Он протянул мне белый конверт. Обычный, почтовый, даже без подписи. Ни открытки, ни записки, ни рисунка на обороте — просто белый прямоугольник. — Спасибо, — сказала я и положила конверт на стол. — А почему не открываешь? — Потом открою. — Ладно. Мам, мне бежать надо — Света ждёт, мы к её родителям на дачу едем. — Конечно, иди. Он обулся, быстро поцеловал меня в щёку. Уже у двери обернулся: Внутри было шесть тысяч рублей. Шесть купюр по тысяче. Они скинулись. Трое взрослых детей. Шесть тысяч рублей. Я стояла и смотрела на эти деньги. Денис получает двести тысяч в месяц, он сам как-то сказал, когда хвастался новой машиной. Алёна — точно не знаю, но кондитерская у неё работает хорошо, заказы идут, а на прошлой неделе она выложила в соцсетях торт за пятнадцать тысяч. Кирилл — инженер, не богач, но и не бедствует. На своём «Тигуане» ездит к родителям Светы на дачу. Шесть тысяч. На троих — по две тысячи с каждого. И даже конверт не подписали. Я не заплакала. Наверное, было бы легче, если бы заплакала. Но

ибо тебе, - тихо говорит она и поправляет сама себя. - Вам. - Тебе, - поправляю я её обратно и возвращаюсь в свою палату. Ночью Пете становится хуже. Я сквозь сон слышу, как Ирина командует медсестрам, какую капельницу поставить и чем сбить температуру. Слышу также, как фоном молится мама мальчика. Когда заболела моя дочь, мне хотели помочь тысячи людей. Если привести примерную статистику, то примерно из каждой сотни тех, кто хотел помочь, 85% - молились за мою дочь и подсказывали мне правильные молитвы, советовали исповедоваться, вызвать батюшку в больницу, поставить свечку. Говорили: "молитва матери со дна морского достанет". 5 % предлагали попробовать нетрадиционную медицину, гомеопатию, остеопатию, акупунктуру, рейки, колдуна, бабку, целителя, метод наложения рук. 10% - прагматично давали контакты хороших врачей, советовали лететь в Европу, потому что "в России нет медицины, ты же понимаешь". Я читала где-то, что чем ниже уровень жизни людей, тем сильнее Вера. Чем меньше зависит от человека, тем больше он уповает на Бога. Я не знаю, так это, или нет, но мама Пети выглядит как женщина, которая , если бы могла выбирать, повезла бы больного ребенка в церковь, а не в больницу. Я сама верю в Бога. Настолько, что я срочно покрестила дочку в больнице (батюшку в инфекционную больницу не пустили). Сама покрестила. Так можно в критической ситуации. Как наша. Нужна святая вода. Или даже вообще любая вода. И слова, продиктованные Богом. Я верю в Бога. Сильно верю. Для меня нет сомнений, что Он - Есть. Свои действия и поступки я всегда мысленно согласовываю с Богом. И чувствую Его благословение. Но у Бога очень много работы. Он любит. И прощает. И спасает. И направляет. Он Всемогущ. А мы - нет. И у Бога нет цели прожить за нас наши жизни, решить за нас наши задачи. Бог - учитель, но домашнее задание выполнять надо самим. Он учит нас жить с Богом в душе, а уж кто и как усвоит Его урок... Иногда с хорошими людьми случаются плохие вещи. И это тоже - Божья Воля. А вот то, как вы справляетесь с ситуацией - это уже ваша "зона ответственности". Проверка того, как вы усвоили урок Бога. Для чего-то же Вы живете. И не надо упаковывать свою лень и безответственность в "Божье провидение" и "Божий промысел". Божий промысел лишь в том, чтобы все мы в любой, даже самой сложной ситуации, оставались людьми... Бог не купит антибиотики. Антибиотики купит Виталя. Который сегодня сам кормит гречкой своих двоих детей, потому что мама занята. Мама спасает маленького Петю, которого захватила в плен инфекция... К утру Пете стало лучше. Он заснул. Без температуры. Спокойно. Заснула и мама. Я не слышу молитв. Слышу храп. Ирина не спала всю ночь. В 9 начинается ее новая смена. Она делает обход. Заходит в палату к нам с дочкой. - Лейкоцитов 9, - говорит она. - Спасибо, - говорю я. - Это хорошо. Воспаление проходит. - Да, я поняла. Я ничего не спрашиваю. Я ей очень сочувствую. Ирина в маске и в очках. За очками - воспаленные, красные, будто заплаканные глаза. Она идет обходить других пациентов. В три часа заканчивается ее смена. Пете намного лучше. Он проснулся веселый, хорошо поел. Перед тем, как уйти домой, Ирина заходит к ним в палату. Убедиться, что все в порядке. Я слышу, как она осматривает мальчика и ласково уговаривает дать ей его послушать. В этот момент у мамы звонит телефон, и я слышу, как мама мальчика говорит кому-то восторженно: - Отмолили Петю, отмолили! Я смотрю в окно своей палаты, как врач Ирина идет домой. У нее тяжелая походка очень уставшего человека. Она хороший инфекционист. И очень хороший человек. Посланник Бога, если хотите. Это она победила Петину болезнь. Убила ее своими знаниями, опытом и антибиотиком. И сейчас идет домой. Без сил и без спасибо. Работа такая. Отмолили... Автор: Ольга Савельева

Врача зовут Ирина. Говорят, хороший врач. Нам повезло. Я ни разу не видела ее лица. Она всегда в маске и в очках. Она - инфекционист. Хороший инфекционист и плохой психолог. За все время, что она лечит мою дочь, она не сказала мне ничего успокаивающего. Она разговаривает со мной языком цифр и фактов. - ...лейкоцитов 12... - Это хорошо? - Это меньше, чем было, но больше, чем норма. И родничок просел. Пересушили. - Это опасно? - Я назначу препарат, и он стабилизирует.... Она разговаривает...неохотно. Родители лежащих здесь, в больнице, детей пытают ее вопросами. Она должна отвечать. Но каждое слово, сказанное ею, может быть использовано против неё. Ирина выбирает слова аккуратно. У каждого слова есть адвокат, зашифрованный в результате анализа. Ирина хочет просто лечить. Молча. Без расспросов. Но так нельзя. Я не знаю, нравится она мне или нет. Не пойму. Я вынуждена ей доверять. Здоровье моей дочери в ее руках. Она вообще не пытается нравиться, успокоить меня, погасить панику. Но она и не должна, наверное. Она должна лечить инфекции, а не истерики. Я вижу, что Ирина устала. Сквозь стекла очков я вижу красные, будто заплаканные глаза. Я уже не спрашиваю ничего. Я и так вижу: дочери лучше. Положительная динамика налицо. Два дня назад дочка была почти без сознания, я сегодня сидит, улыбается, с аппетитом ест яблоко. Ирина осматривает дочку, слушает, подмигивает. Говорит ей: - Молодец, Катя. А мне ничего не говорит. Я же не спрашиваю. После обеда привезли годовалого мальчика. Очень тяжелого. Ирина стала вызванивать центральную больницу. Дело в том, что здесь, в инфекционной, нет реанимации. А мальчик очень плох. Но центральная грубо пояснила: у него какая-то нейроинфекция, лечите сами, у нас мест нет. Рабочий день врача - до 15 часов. Ирине пора домой. У нее есть муж и свои собственные дети. Но мальчик. Он очень плох. Ирина остается на работе. Наблюдать за пациентом. Ругается с центральной. Требует прислать невролога и какой-то препарат. Ругается с мужем. Муж требует жену домой. Потому что мальчик - чужой, а дома - свои. Медсестры притихли. Они привыкли, что начальство сваливает в три. После трех в больнице весело. Годовалый мальчик с мамой лежит в соседнем с нами боксе. Слышимость отличная. Мама мальчика разговаривает по телефону. Мне слышно каждое слово. Она звонит знакомым и просит молиться за Петю. Подсказывает, какие молитвы. Сорокоуст. И еще что-то. Просит кого-то пойти в церковь и рассказать батюшке о Пете. Чтобы батюшка тоже молился. Батюшка ближе к Богу, чем обычные прихожане, его молитва быстрее дойдет. Я слышу, как врач Ирина вечером входит к ним в палату, и говорит маме мальчика, что лекарство нужно купить самим. Потому что в больнице такого нет. Запишите, говорит Ирина. Диктует препараты. Среди них - "Мексидол". Я слышу, как мама возмущенно визжит: - Мы платим налоги! ... Лечите ребенка! ... Везде поборы!... Я вас засужу... Ирина ничего не отвечает и выходит из палаты. Моей дочери тоже капают "Мексидол". Мы тоже покупали его сами. Я слышу, как мама мальчика звонит мужу. Жалуется на врача, просит мужа принести иконы и святую воду. У меня есть лишние ампулы "Мексидола". Я беру упаковку и выхожу в коридор. В принципе, это запрещено, все боксы изолированы, но я ищу Ирину. Нахожу ее в Ординаторской. Она диктует список препаратов для Пети. Диктует своему мужу. Она меня не видит, стоит спиной. - Ну, Виталь. Сейчас надо. Привези. Мальчишки побудут одни 20 минут. Не маленькие... Виталя бушует на другом конце трубки. - Виталь, аптека до десяти. Потом расскажешь мне, какая я плохая мать. Сейчас купи лекарства... - Вот "Мексидол", - говорю я. - У меня лишний. Пусть "Мексидол" не покупает. Ирина вздрагивает, резко оборачивается. Я впервые вижу ее без маски. Красивая. - А, спасибо, - говорит она и добавляет в трубку. - "Мексидол" не надо, нашли... Я засовывают в карман ее халата тысячу рублей. - С ума сошла, не надо! - Ирина ловит мою руку. - Это не Вам. Это Пете. Она опускает глаза. - Спас

Проезжая через Большое Заречье, невозможно не обратить внимание на странную и тревожную картину: посреди открытого поля возвышаются белые русские печи, словно призраки прошлого. Раньше здесь кипела жизнь, пахло свежим хлебом, а детский смех наполнял воздух. Однако в октябре 1943 года нацистские каратели превратили эту процветающую деревню в пепел. Все дома сгорели дотла, и лишь каменные основания печей остались нетронутыми огнем — единственное, что уцелело. Сейчас эти печи стоят как молчаливые свидетели страшной трагедии, напоминая о 66 мирных жителях, сожжённых заживо в соседней деревне, и о сотнях разрушенных судеб. Это место, где время будто остановилось в 1944 году.

Больно! Вытащи! крик невесты в первую брачную ночь разбудил весь отель. Отец выбил дверь и ЗАМЕР…..«Больно! Вытащи это немедленно!» Крик разорвал тишину отеля «Светлые ночи» в три часа пополуночи. Галина Сергеевна подскочила на кровати, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она вцепилась в руку мужа. Борис Петрович, бывший подполковник, ещё секунду назад храпел мёртвым сном после свадебного застолья. Теперь он резко сел, лицо окаменело. Из-за стены, из номера молодожёнов, неслись новые вопли. «Не туда! Больно же! Вытащи!» «Тяни сильнее!» «Нет, стой! Ты делаешь только хуже!» Голос принадлежал Марине — той самой тихой невестке, которая ещё вчера краснела от одного взгляда жениха. В коридоре уже не протолкнуться. Тётя Люба в бигуди прижималась ухом к стене. Двоюродный брат Костик снимал всё на телефон, ухмыляясь во всё лицо. Чья-то бабушка крестилась и шептала молитвы. Борис Петрович натянул тренировочные штаны. Руки дрожали — не от страха. От ярости. «Я убью его», — процедил он сквозь зубы. — «Собственными руками». Галина Сергеевна бросилась следом, на ходу пытаясь попасть в тапок. Муж остановился перед дверью номера 307. Костяшки на кулаке побелели. «Сынок… Открой дверь. Немедленно!» Тишина. Только сдавленный женский всхлип. Борис Петрович отступил на шаг. Тот самый взгляд — как тридцать лет назад, когда он защищал маленького Андрюшу от хулиганов. «Боря, не надо…» Поздно. Удар. Хлипкая дверь вылетела вместе с замком. Подполковник ворвался внутрь. За ним — вся свадебная толпа. И в этот момент Борис Петрович увидел то, что заставило его ЗАМЕРЕТЬ… Комната 307 была в хаосе. Марина сидела на кровати, сжимая в руках… крошечный, дрожащий комочек меха.
Борис Петрович сперва не понял. Его взгляд метался от жены к жениху, от жениха к полу, где что-то шевелилось.
— Что… что это?! — выдохнул он, не веря собственным глазам.
На полу лежал огромный, скользкий…

Замша - дорогое животное" Вчера в обувном магазине спросила у молоденькой девушки-консультанта: "Это сапоги из замши?" Ответ был великолепен: "Что вы, замша очень дорогое животное, встречается очень редко. Это из натуральной кожи велюра, со вставками из кожи молодого дерматина!" Похоже уже сказываются эксперименты с ЕГЭ...🤦‍♀️

Я вдруг поняла одну банальную истину — себя нужно беречь. Причём обязательно. Не рассчитывать, что в запасе будет ещё одна жизнь, а потом ещё. Не расстраиваться по пустякам. Душу закрыть от вторжения, оставив место лишь для близких. Не бежать вслед тем, кто выбрал другой путь. Не подстраиваться ни под кого, пряча чувства за маской. Не доказывать никому, что ты лучше или хуже. Ложь оставить для тех, кому она по вкусу. Жить здесь и сейчас. Любить, смеяться, дышать. Дышать полной грудью, понимаешь? Ведь завтра… кто знает, что в нём для нас… habibibernardi

Cижy на лавочке, ем шавepму, жду 11 часов, чтобы мaгaзин открылся. Мысли в голове paзныe: старшему сыну 33 года, не жeнaт до сих пор, младшeгo в армию забиpaют, муж с работы yвoлился, мне до пeнcии еще 4 года, а xoчется уже сейчас (далее только нeцензурныe слова в адрес пeнсионнoй реформы). Kopoче, обычные мысли возpacтнoй тетки. Идут мимо несколько мyжикoв. Один кричит мне: — Приятного аппетита, дeвyшка. — Спacибo, — кричу в ответ. — Вы очень кpaсивaя, девушка. Четыpe слова всего, пoнятнo, что мужик веселится, но как же приятно cтaлo. Сижу, дoeдaю шавepму, и мысли уже совсем дpyгие: старший сын диссepтацию защитил, млaдший дeвyшкy хорошую нашел, муж пeнcию доcpочнo пoлyчил, самой до пенсии далеко, зaтo зapплатa очень xopoшая. Радocтнo так. Спасибо тeбe, незнакомый чeлoвeк. Пpocтoй фразой ты сделал мой день гораздо счacтливeй. Вам и не снилось)

Продолжение рассказа 👇

Через две недели Вадим собрал небольшую дорожную сумку — уезжал в командировку в Казань по делам банка, где работал начальником кредитного отдела. Поцеловав жену на прощание, он сел в такси и уехал. Тишина огромной квартиры вдруг показалась Кире давящей. Мысли снова и снова возвращались к загадочному участку в Заречном. Никакая протекающая крыша не могла бы так напугать взрослого, уверенного в себе мужчину. В субботу утром она проснулась с четким планом. Надела теплый свитер, плотные джинсы, взяла ключи от своей малолитражки и вбила в навигатор название поселка. Заречное находилось всего в шестидесяти километрах от города. Дорога петляла через густой хвойный лес. За окном мелькали золотисто-багровые деревья, воздух казался густым от запаха осенней листвы. Поселок встретил Киру абсолютной тишиной. Была поздняя осень, дачный сезон давно завершился. Дом свекрови она нашла быстро. Зеленые выцветшие ворота, покосившийся забор, заросший палисадник. Кира остановила машину на обочине и медленно подошла к калитке. Никаких рухнувших балок. Обычный крепкий бревенчатый сруб, пусть и требующий покраски. Окна целые, только стекла мутные от пыли. Девушка толкнула калитку — та поддалась с протяжным скрипом. Она поднялась на крыльцо. На двери висел массивный навесной замок, но он не был защелкнут до конца. Видимо, кто-то закрывал его в спешке. Кира потянула за дужку, и тяжелый металл легко остался в ее руке. Девушка толкнула тяжелую дверь. В лицо пахнуло невыносимой сыростью, затхлостью и застарелой пылью. В полумраке коридора царил ледяной холод, пробирающий до костей. На улице стоял конец октября, и дом промерз насквозь. — Есть кто-нибудь? — робко позвала Кира, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Из глубины дома раздался едва уловимый шорох. Медленно, стараясь не шуметь, она прошла в просторную комнату, которая когда-то служила гостиной. То, что она увидела, заставило ее застыть в оцепенении.

Муж строго запрещал мне появляться на даче его матери. Я открыла дверь своим ключом и услышала из темноты знакомый голос Кира провела ладонью по прохладной поверхности кухонного островка. Запах свежей древесины и дорогого паркета смешивался с ароматом заваренного кофе, создавая атмосферу абсолютного спокойствия. В просторной квартире с высокими потолками было столько света, что по утрам приходилось щуриться. Вадим сидел за столом, листая ленту новостей в телефоне. Он отпил кофе, даже не взглянув на старательно сервированный завтрак. — Вадик, ты только посмотри, как здорово получилось, — Кира присела напротив, счастливо улыбаясь. — Я до сих пор просыпаюсь и не верю, что нам больше не нужно ютиться в той тесной однушке. Твоя бабушка просто невероятная женщина. Если бы не она… — Кира, мы можем хотя бы одно утро провести без этих дифирамбов? — Вадим раздраженно заблокировал экран телефона. — Сколько можно повторять одно и то же? Девушка растерянно моргнула. С того самого дня, как восьмидесятилетняя Анна Васильевна переписала на них свою шикарную недвижимость в тихом центре, прошло всего два месяца. Пожилая женщина тогда тихо сказала, пряча глаза: зачем мне одной такие хоромы, вам, молодым, нужнее, а я отправлюсь к двоюродной сестре на юг, там климат мягкий, мне полезно будет. Кира тогда порывалась отговорить бабушку, убеждала, что места хватит всем. Но свекровь, Тамара Ильинична, решительно пресекла все разговоры, быстро и суетливо собрав вещи матери. — Я просто скучаю по ней, — тихо ответила Кира, опуская взгляд на свою чашку. — Надеюсь, Анне Васильевне хорошо там, у сестры. Я бы так хотела съездить к ней, навестить, гостинцев привезти. Она ведь даже трубку не берет, когда я звоню. — Далеко туда ехать. И не любит она по телефону болтать, возраст уже, — Вадим отвернулся к окну, избегая смотреть жене в глаза. — Мама с ней связывается иногда. Говорит, всё отлично. Гуляет по набережной, дышит морским воздухом. Кира вздохнула. Квартира была безупречной, но ей, выросшей в частном секторе, отчаянно не хватало земли. Она работала ландшафтным дизайнером, создавала красоту для чужих людей, а сама мечтала о собственном саде. — Слушай, Вадим… Для полного идеала нам не хватает только дачи, — она попыталась сменить тему на более позитивную. — Представляешь: летом гамак повесим, я гортензии посажу. У нас ведь есть старый участок в Заречном! Дом твоей мамы. Лицо мужа в секунду переменилось. Скулы напряглись, а пальцы с такой силой сжали край стола, что рука заметно задрожала. — Мы это уже обсуждали. Тема закрыта, — его голос стал ледяным, совершенно чужим. — Но почему? — Кира искренне не понимала такой резкой реакции. — Участок пустует. Твоя мама давно перебралась в город, живет в своей уютной двушке. А там земля пропадает. Я бы всё вычистила, привела в божеский вид. — Я сказал — забудь! — Вадим резко поднялся со стула. Чашка звякнула о блюдце. — Даже не вздумай туда соваться! Поняла меня? Кира вздрогнула. Муж редко повышал голос, но стоило заикнуться о Заречном, как он превращался в агрессивного, нервного человека. — Зачем ты повышаешь голос? — прошептала она. — Я просто предложила съездить и посмотреть. — Там смотреть не на что! — отрезал он. — Дом ветхий. Крыша протекает, полы сырые. Поедешь туда, ногу подвернешь, а я потом виноват буду! Появятся лишние средства — купим нормальный участок в хорошем поселке. Он тяжело выдохнул, видимо, осознав, что перегнул палку. Подошел и неловко коснулся ее плеча. — Извини. Просто не хочу, чтобы ты там возилась в сырости. Договорились? Кира кивнула, но внутри поселилось неприятное, тянущее чувство. Объяснение звучало складно, но женская интуиция кричала: муж от нее что-то скрывает. Тамара Ильинична была женщиной дотошной и невероятно экономной. Вряд ли она позволила бы своей недвижимости превратиться в руины.