Публикации канала «Дамское чаепитие»

К соседям приехала бабушка или кого-то они там в дом впустили не подумав. Голос похож на женский, с явным педагогическим стажем. Голос громкий и убедительный. Именно такими голосами нужно в сказках задавать вопросы ветру, месяцу и Соловью-разбойнику. И Горбатому из «Места встречи изменить нельзя». Когда этот голос кричит: «Я для кого кашу сварила?!», мы с соседями на три этажа вверх и вниз послушно садимся за стол, даже если он пустой. — Руки, руки промойте! И мы идём всем подъездом мыть руки с мылом. И уши у нас чистые. И уроки мы сделали. И «разведись ты с этим гадом» тоже. — Компот! — Выпей компот, - шепчем мы всем домом и двумя соседними многоэтажками. — Выпей компот и дай ей по башке кастрюлей! Всё, не могу писать, спать велели идти. Ничо, ничо. Весной приедет наша. Поборемся... Вам и не снилось)

Нашла спицы прабабушки из блокады Разбирали дом после смерти бабушки, и в старом сундуке нашли жестяную коробку. Открыли — там спицы. Четыре пары, разного размера, самодельные. Не фабричные, а сделанные из чего-то подручного — проволоки, может, спиц от зонтика, один комплект явно из велосипедных спиц. Мама взяла их в руки и вдруг заплакала. Говорит: это спицы моей бабушки, твоей прабабушки Анны. Она вязала на них в блокаду Ленинграда. Я слушала и не могла оторвать взгляд от этих спиц — кривых, потертых, с заточенными кончиками. Мама рассказала историю, которую слышала от своей матери. Прабабушка Аня жила в Ленинграде с тремя детьми, муж был на фронте. Когда началась блокада, фабричные спицы быстро стерлись или сломались — вязали много, постоянно, это было необходимостью. Покупать новые было негде. Она нашла старый зонтик на помойке, разобрала его, достала спицы. Муж соседки, умиравший от голода слесарь, последними силами заточил ей концы, чтобы можно было вязать. Он умер через неделю после этого, а спицы остались. Прабабушка вязала на них до конца блокады и после, до самой смерти. Вязала варежки, носки, шапки — детям, соседям, на обмен. В блокаду вязаные вещи обменивала на хлеб, на крупу. Один раз выменяла на варежки полбуханки — этим дети питались три дня. Вязание было не хобби, это был способ выжить. Я взяла эти спицы в руки. Они были легкие, неровные, холодные. Попробовала набрать петли — неудобно, непривычно, совсем не как на современных гладких спицах. Петли соскальзывали, пряжа цеплялась за неровности. Но я представила, как прабабушка вязала на них в ледяной комнате, при свете коптилки, голодная, в надежде обменять результат на еду. Решила связать на этих спицах что-то. Выбрала те самые варежки — простые, грубые, теплые, какие вязала прабабушка. Нашла схему военных времен, купила толстую шерстяную пряжу. Села вязать. Было тяжело. Спицы неудобные, руки устают, пальцы натираются. Я вязала и думала: если мне тяжело сейчас, в теплой квартире, сытой, с хорошим освещением — каково было ей тогда? В холоде, впроголодь, в темноте? Связала за неделю. Варежки получились корявые, грубые, но теплые. Я их надела, вышла на балкон — на улице был мороз. Стояла, смотрела на город, и в голове крутилась мысль: эти варежки связаны на тех же спицах, которыми прабабушка вязала восемьдесят лет назад в блокадном Ленинграде. Это не просто спицы. Это инструмент выживания, свидетель эпохи, связующая нить между поколениями. Прабабушка держала их в руках, бабушка видела, как она вяжет, мама слышала истории, а теперь я вяжу на них. Четыре поколения, восемьдесят лет, одни спицы. Теперь я храню их в специальной коробке, бережно. Иногда достаю, вяжу немного — не для результата, а для связи. Чтобы помнить, чтобы чувствовать, чтобы передать дальше, своим детям. Пусть знают, что рукоделие может быть не развлечением, а спасением.

Моя прабабушка была слепой. Ослепла не сразу, а во время войны.. Спустившись в подпол, случайно проткнула один глаз соломинкой, он у неё вытек. Вся нагрузка упала на второй глаз и со временем и он тоже ослеп. Она была такой маленькой, сухонькой, всегда в платочке, ходила на ощупь. Я хоть и маленькая была, но до сих пор помню её руки, такие маленькие, сухонькие, аккуратные. Она гладила меня по голове, по лицу, по рукам и я до сих пор чувствую эти прикосновения. Когда за стол садилась, то всегда молитву читала. Жила в доме сына, спала на узеньком деревянном лежаке за печкой. А за печку её поселила жена моего дядьки Федора... Эта жена такая высокомерная была, прям барыня. Жена номенклатурного работника, фронтовика. Всегда мне противной казалась. Прабабушка Груша, как мы её называли, умерла в 90 лет и практически полжизни была слепой...

В первый день декрета свекровь завезла ко мне племянников на все лето. Муж выставил их чемоданы и достал документы на дачу Грохот жестких пластиковых колесиков по ламинату заставил меня вздрогнуть и выпустить из рук чашку. Горячий чай расплескался по столешнице, но я даже не успела взять полотенце. Из прихожей уже доносился зычный, уверенный голос моей свекрови. — Егор, не трись пыльной курткой о светлые обои! Маша, ставь рюкзак прямо на пуфик. Ксения! Ты где там спряталась? Принимай пополнение! Я тяжело выдохнула, придерживая рукой огромный живот — шла тридцать четвертая неделя, и спину тянуло с самого утра. Медленно выйдя в коридор, я застыла. На моем чистом коврике стояли двое племянников мужа. Десятилетний Егор громко шмыгал носом, размазывая пыль по кроссовкам, а одиннадцатилетняя Маша с недовольным видом жевала жвачку. За их спинами возвышались два огромных пузатых чемодана. Сама Нина Степановна, благоухая тяжелым сладким парфюмом, пыталась пристроить картонную коробку с влажной землей и помидорной рассадой прямо на мою белую тумбу для обуви. От детских курток несло сыростью и уличной влагой. — Нина Степановна? — я инстинктивно запахнула халат плотнее. — Мы никого не ждали. Тем более с вещами. Максим еще спит, он вчера поздно с объекта вернулся. — А при чем тут Максим? — свекровь смахнула капли дождя с рукава своего плаща и посмотрела на меня как на несмышленого ребенка. — У тебя же сегодня декрет начался! Все, отсидела свое в офисе. Теперь на дачу поедешь, воздухом дышать. Света на работу умчалась, у нее показы квартир срочные, а мы вот собрались. Мне показалось, что я ослышалась. — На какую дачу? Вы о чем вообще? — На нашу, в Заречный! — радостно возвестила Нина Степановна, стягивая туфли без помощи лопатки и наступая на задники. — Там сосны, речка рядышком. Ты все равно дома целыми днями без дела киснешь, времени у тебя вагон. Вот и присмотришь за Егоркой и Машкой. Все каникулы, представляешь? Три месяца на природе! Света с мужем хоть выдохнут, ремонт в гостиной доделают. А тебе полезно шевелиться, а то сильно прибавишь в весе к родам. Она говорила это с такой будничной легкостью, словно предлагала мне полить ее фикусы на выходных. Будто перед ней стоял не живой человек на восьмом месяце, у которого отекают ноги и бывает неважное самочувствие, а бесплатный нанятый персонал. Я перевела взгляд на детей. Егор уже начал ковырять пальцем выключатель, Маша достала телефон и отвернулась к стене. Они не были виноваты. Виноваты были две взрослые женщины, которые годами считали, что наша с Максом семья — это просто удобный филиал круглосуточного детского сада. Эта наглость не выросла на пустом месте. Еще когда мы только взяли ипотеку на скромную двушку, золовка Света взяла моду привозить нам детей без предупреждения. «Ой, Ксюш, ну вы же молодые, вам тренироваться надо!» — щебетала она, оставляя трехлетних малышей и убегая «на встречу с девочками». Мы тогда молчали. Потом я плакала, оттирая вишневый сок со своих рабочих ландшафтных чертежей, которые перевернула Маша, пока Света «отдыхала от материнства». Когда мы стали отказывать Свете, в дело вступила тяжелая артиллерия в лице свекрови. Нина Степановна звонила Максиму, жаловалась на самочувствие, просила приехать помочь с генеральной уборкой. А по факту — мы приезжали, находили там внуков, а свекровь упорхала на маникюр со словами: «Ну посидите пару часиков, я мигом!». Мы пытались установить четкие правила. Максим ругался с сестрой, я перестала брать трубку в выходные. Но они искренне не понимали, как это мы, бездетные (на тот момент) эгоисты, смеем жить для себя, когда Свете так тяжело. И вот теперь апофеоз. Три месяца в глухой деревне с двумя чужими школьниками.

Продолжение рассказа

Свекровь пять лет поила невестку травами ради счастья сына — Я ей пять лет эту дрянь лью, а Богдаша твой всё никак к Олесе не уйдёт! Голос из динамика ударил по ушам так резко, что Вероника выронила мокрую тарелку. Фарфор звякнул о металлическую раковину, но чудом не разбился. Но началось всё не с этого звонка. Началось всё гораздо раньше, когда Вероника вдруг начала угасать, а её брак превратился в больничную палату с одним вечно недовольным посетителем. Пять лет брака. Первые три года они жили как все. Платили ипотеку за двушку, ездили в отпуск на море, строили планы на ремонт. А потом здоровье Вероники посыпалось. Сначала пропал сон. Затем накатила вечная, непроглядная усталость. Волосы потускнели, кожа приобрела землистый оттенок. Врачи в местной поликлинике гоняли её по кругу, назначали анализы, разводили руками и советовали попить витамины. Богдан злился. Кому нужна вечно больная, бледная жена? Он стал чаще задерживаться в офисе. Появились срочные командировки на выходные. А в их квартире всё чаще стала появляться Лидия Ивановна. — Пей, Вероничка, пей до дна. Лидия Ивановна стояла над душой, уперев руки в бока. На ней была неизменная кримпленовая кофта с перламутровыми пуговицами. — Не могу больше, Лидия Ивановна. Вероника отодвинула кружку с мутной коричневой жижей. — Меня тошнит от этого запаха. Оно горчит так, что спазмы начинаются. — Травы целебные! Свекровь недовольно скривила губы и придвинула кружку обратно. — Специально на рынке у проверенных людей брала. Деньжищи отдала! Богдану здоровая жена нужна. А ты совсем сдала, краше в гроб кладут. — Меня в поликлинике на УЗИ направили. Вероника попыталась встать со стула, но голова сразу закружилась. — Говорят, может, с желчным что-то. — Ой, да что эти твои врачи понимают! Лидия Ивановна отмахнулась так энергично, что едва не задела графин на столе. — Выпишут химию какую-нибудь, только печень посадишь. А тут природа! Сила земли! Пей, кому говорю, пока тёплое. Вероника зажала нос и влила в себя горькую дрянь. Внутри тут же всё скрутило, к горлу подкатила тошнота. — Вот и умница. Свекровь удовлетворенно кивнула, забирая пустую посуду. — Завтра ещё привезу. У меня там новый сбор настаивается, на кореньях. В прихожей повернулся ключ в замке. Появился Богдан. Он был при параде: свежая голубая рубашка, дорогой парфюм, дорожная сумка через плечо. Выглядел он бодрым и раздражающе здоровым на фоне поникшей жены. — Ты опять кочевряжишься? Богдан недовольно глянул на Веронику, бросив сумку на тумбу. — Мама ради тебя через весь город тащится в маршрутках. Старается, варит эти зелья. Хоть бы каплю благодарности проявила.

Сережа тетю Лену спас Мама пришла домой, но не одна, а с сестрой Леной. У Лены заплаканные глаза и красные пятна на щеках. А маленький Сережа в это время играл в комнате. Сережа поднял голову, а тетя Лена его не заметила – хмуро прошла на кухню. Тетя Лена обычно обрадуется, поцелует в щечку и скажет: «Прелесть ты моя»! Наверное, у тети Лены болит голова, и Сережа продолжил игру. На кухне тетя Лена расплакалась: «Нет, Маша, ты только подумай! Я полтора года жила с вором, у которого ни капли совести! Он же несколько месяцев не работал, я его содержала, кормила, купила пуховик и кроссовки. И вдруг такая гадость»! Сережа прислушался. Трудно играть, когда кто-то плачет: слезы и раздраженный голос разрушают волшебный мир игры. Мама что-то тихо говорила, и мальчик не слышал. А тетя Лена рыдала: «Он же говорил, что любит, и я поверила! Каждому слову верила, Маша»! Сережа встал с пола, подошел к балконной двери и почувствовал тревогу. Тетя Лена надрывалась: «Я же любила его, Маша, всем сердцем любила, думала, что это моя судьба, что нашла своего человека. Мне же ничего не жалко было ради него! За что, Маша»? Сережа осторожно заглянул на кухню и увидел, как тетя Лена пыталась сделать глоток воды из кружки с красными ягодками на боку, но у нее не получалось. Кружка прыгала в руках и ударялась о зубы. Кто-то тетю Лену обманул. Бедная тетя Лена. Мама снова что-то тихо говорила, Сережа отошел от двери, сел на пол рядом с диваном, взял игрушку и вертел в руках. Играть не хотелось. А тетя Лена почти кричала: «Он тайком, Маша, стащил восемьдесят тысяч рублей – все, что накопила. И смылся»! Мама произнесла короткую фразу, а тетя Лена почти завизжала: «Маша, не знаю, куда, не знаю! Я же ни о чем не спрашивала. Врал, как сейчас поняла, что родители в Подмосковье»! Мальчик положил игрушку, замер. Тетя Лена громко говорила, что он надругался над ее любовью, обманывал, притворялся, втерся в доверие, ограбил и скрылся: «Да что же это такое! Кому верить, Маша? Как дальше жить? Он душу мою растоптал, я же никому верить не смогу». Сережа снова заглянул на кухню, мама обняла тетю Лену: «Леночка, полежи, тебе надо полежать. Выпей, это успокоительное. Поспи, ты же сегодня не спала». Тетя Лена говорила, что никакие капли не успокоят, но прилечь согласилась. Мама отвела ее на диван и положила, прижала палец к губам: «Не шуми, Сережа. Поиграй на кухне». Мама ушла в ванную, а Сережа быстро что-то взял со своей полки, подошел к дивану: «Тетя Лена, возьми, это тебе, здесь много денежек. Мне не надо. Тетя Лена, не вру, мне не надо». В ручках копилка в виде свиньи. Лена схватила ребенка, прижала к себе: «Золотой ты мой мальчик, доброе у тебя сердечко». Сережа не вырывался из объятий, сильнее прижался к тете Лене. И она почувствовала, как детское ангельское начало тоненьким ручейком проникает в измученную душу, боль отступает, появляется голубое небо. Присела, расцеловала пухлые детские щечки: «Ты прав, прелесть моя, мне надо успокоиться». Мама пришла, удивилась, а у тети Лены на губах улыбка: «Сережа подошел, его Бог послал. Обняла, и стало ясно, что грязь от меня отпала. Этими деньгами я будто заплатила за то, чтобы глаза открылись. Я откупилась, Маша». И долго Сережу благодарила, что он ее «спас». А ребенок недоумевал: «Как это спас? Тетя Лена даже копилку не взяла». Автор Георгий Жаркой

Долго на бабушку обида была. Мне было где-то 7 или 8 лет, ехали с бабушкой из Оренбурга, ездили в гости к сестре бабушки (она как раз нашла её, много лет искала , война разбросала) и вот на одной станции, вбегает военный обнимает женщину и ребёнка, которые ехали с нами в купе и опять уходит быстро, но оставляет подарки (как раз было 31 декабря). Это был её муж и папа ребёнка, он военный. А ребёнку был подарок: домик, сделано профессионально, дверца открывается и там свет загорался, а внутри много сладостей. В вагоне весело было, все поздравляли друг друга, и эта женщина молодая угостили меня конфетами и подарила этот домик мне. Скорее всего она видела, как я смотрела на это чудо, домик такой красивый был, весь переливался, её дочка ещё маленькая года полтора была, не понимала ещё. В общем, это чудо в моих руках, приехали мы на свою станцию на Урале, ночь, ветер, никто не встретил и мы пошли пешком, у бабушки руки заняты, а я несу этот домик и ревууу, потому что замёрзла , руки уже не держали (а мы ,как раз через мост шли) бабушка меня уговорила спрятать домик под мостом, а завтра мы придём и заберём его, но завтра мы конечно не пришли, а через 2 дня я такой рёв устроила, что пришлось идти,но там уже было пусто, долго я страдала по этому домику, даже сейчас пишу и грустно маленько😒Долго на бабушку обида была. Вот такой случай 🤷‍♀️

Моего первого в жизни кота звали Дымок. Мы родились в один год и один и тот же месяц. Ровесники. Ох, какой он был роскошный! Могучий деревенский котище. Серый, гладкошерстный. Когда я его "по мелкости" доставала, то он просто ложился на пол. Всё! Поднять и потискать его у меня сил не хватало... Умнейший кот был, не балованный. Мышелов знатный. Прожил у бабушки с дедом в деревне 15 лет. Потом, просто ушел... Умирать ушел...

Две мои одноклассницы замуж вышли в 16. Родители делали поддельные справки о беременности. Обе родили через год и развелись. Одна мирно, а другую муж покалачивал. Нас всех волновал один вопрос:- Зачем? Зачем было выходить замуж так срочно? Зачем платить за справки? Зачем вообще так рано взрослеть? Навсегда запомнила один вечер. Весна, мы с подружкой идем, гуляем, цветочки в руках. И навстречу несутся эти две с полными сумками и квадратными глазами. С криком:- Вы, представляете? Нигде картошки нет! А нам-то все равно. И так хорошо стало, что пока без семьи, детей и свободны, в 18 лет.

А до сих пор страшно... У меня дочка старшая спрашивает, почему я плачу, когда говорю о войне. Учили с ней на днях Красную ромашку М. Джалиля, я дышать не могла, пока читала, хотя ничего такого ужасного в сттхотворении нет. С другой стороны, я немного помню биографию поэта, я рассказы дедушек и бабушек-детей войны слушала. И с ветеранами, в школе учась, общались часто. Нынешние детки этого не понимают. Но дочке я смогла объяснить: представь себя на месте этой девочки, этого солдата. Представь себя в этом городе. А теперь в окно посмотри. На наш спокойный мирный город. И как тебе? Страшно, мама. Вот и мне страшно, хоть и кончилось всё уже. А до сих пор страшно.

«Снимай все до копейки, пока она с пеленками возится!» — шипела свекровь у кассы. Но они замерли, когда сотрудница назвала причину отказа... Я стояла за массивной квадратной колонной в операционном зале банка, спиной ощущая прохладу шершавой штукатурки. Пахло озоном от работающих принтеров, мокрым линолеумом и чьим-то сладковатым парфюмом. Мои пальцы так крепко сжимали ручку сумки, что кисти совсем затекли. В нескольких метрах от меня, у стойки обслуживания, нервно переминался мой муж. Максим. Человек, с которым мы выбирали обои в детскую и планировали отпуск. А рядом с ним, нависая над стеклянной перегородкой, стояла его мать — Тамара Васильевна. — Быстрее, сыночек, — донесся до меня ее настойчивый, неприятный шепот. — «Снимай все до копейки, пока она с пеленками возится!» Мне подлечиться надо, здоровье совсем не то, а ей дома сидеть, обойдется без сбережений. Забирай всё, и уходим, пока не спохватилась. Максим суетливо оглянулся, поправил воротник куртки и пододвинул кассиру мой паспорт вместе со сложенным вдвое листом бумаги. — Девушка, давайте скорее. По доверенности. Всю доступную сумму наличными, — его голос предательски дрогнул, выдав нервное напряжение. Сотрудница банка, женщина в строгой белой блузке с бейджем на груди, пробежалась пальцами по клавиатуре. Затем нахмурилась. Она приблизилась к монитору, щурясь сквозь тонкую оправу очков. — Я не могу выдать вам средства, — громко и буднично произнесла она. — Счет заблокирован владелицей двадцать минут назад. Более того, поступило официальное заявление о подозрительных операциях.

Продолжение рассказа 👇

Муж запер меня в вольере с собаками: «Фас, чужая!» Утром кинологи навсегда изъяли его животных — Ты здесь никто, Агния. Биологический придаток к моим активам. Роман не кричал. Он умел говорить так, что звук его голоса казался физическим давлением в висках. Мы стояли в узком проходе между кирпичными стенами вольеров. Пахло мокрой псиной, аммиаком и дешёвым дезраствором, которым он заливал грязь раз в неделю. Фонарь под потолком качался, отбрасывая длинную тень Романа на железную сетку. За сеткой сидел Барон. Пятьдесят пять килограммов чистой, неконтролируемой ярости. Тёмная морда кавказской овчарки была прижата к прутьям. Пёс не рычал. Он издавал низкий, вибрирующий звук, от которого ныли зубы. Я приехала забрать документы и старый ноутбук. Мои вещи были свалены в углу пыльной подсобки, но Роман решил, что разговор не окончен. — Я лаборант-генетик, Ром. Я вижу их родословные. У Барона в третьем колене — дефект психики. Его нельзя вязать. Ты плодишь убийц. — Я пложу деньги, — он усмехнулся, и в этом движении губ было что-то от его собак. — Каждого щенка от него я продаю по сто тысяч. И мне плевать, что они там перекусят через три года. А твоя бумажка из центра экспертизы… знаешь, где она будет? Он медленно вынул из кармана сложенное вчетверо заключение с моей подписью и синей печатью. Развернул. Посмотрел на него с таким брезгливым любопытством, будто это был использованный пластырь. Потом чиркнул зажигалкой. Пламя жадно вцепилось в плотную бумагу. Пепел полетел на бетонный пол. — Рома, ты болен. Я повернулась, чтобы уйти. В сумке лежал ноутбук, он больно бил по бедру. Телефон я оставила в машине — была уверена, что это займёт пять минут. Заберу коробку и уеду в съёмную квартиру на окраине Биробиджана. — Куда? — Он шагнул вперёд, перекрывая выход. — Ты думала, просто так напишешь отказ в реестр? Ты испортила мне сделку с хабаровчанами. Минус пятьсот тысяч, Агния. Ты должна мне эти деньги. — Я ничего тебе не должна. У собаки агрессия в генах. Она не купируется дрессировкой. — Она купируется силой, — Роман схватил меня за плечо. Пальцы впились в мясо до хруста. — Ты всё время говорила, что я неправильно с ними обращаюсь. Жалела их. Ну вот, пообщайся. Посмотрим, как сработает твоя генетика против пяти сантиметров клыков. Он рванул засов четвёртого вольера. Барон прыгнул на сетку, выбивая из неё сноп ржавчины. Роман толкнул меня внутрь. Я споткнулась о порог, полетела на грязную солому. Сумка отлетела в сторону. Лязг железа. Роман повернул ключ в навесном замке. — Фас, Барон! Чужая!

ОЧЕНЬ ПОЛЕЗНАЯ УТРЕННЯЯ ГИМНАСТИКА. 1. Возьмитесь за ум. 2. Пошевелите мозгами. 3. Спинной мозг держите прямо, головной откиньте назад. 4. Начинаем вращательные движения ума. 5. Прокручиваем в голове всё, что случилось. 6. Не напрягаем задний ум, не стоит – это надо было делать раньше. 7. Пальцы не сжимаются в кулаки. 8. Не надо ничего принимать близко к сердцу. 9. Работаем только головой. 10. Не забывайте глубоко и ровно дышать. Вспомнили – вдох. Ужаснулись – выдох. Последний раз ужаснулись, сделали правильный вывод и выкинули всё из головы… Автор Григорий Остер

Oднажды я ела борщ и капля упала на белую футболку. "Что ж такое..." - подумала я. Но тут же простила сама себя. Себе ж надо прощать разные промахи. Однажды еще маленький Макс ел суп и облил чистую рубашку. "Постарайся есть аккуратнее", - вылетело у меня на автомате. Я ж очень хотела быть идеальной. И я решила. А попробую-ка в течение дня делать себе замечания. Такие, которые на автомате вылетают у взрослых в сторону промахов ребенка. Утром я побрела на кухню и увидела в раковине невымытую с вечера чашку. - Тебе сложно было помыть? - Прозвучало в ухе. - Надо приучать себя к дисциплине. А то ничего толкового не выйдет из тебя. - Бррр... - Махнула головой. Толкового. Из меня и не вышло ничего толкового. Толковое - это, когда всю жизнь на одном рабочем месте. А я - перекати-поле. Начала обуваться, собираясь по делам. - Задник не загибай! Обувайся аккуратно. И вообще, лопатку для обуви надо использовать. Не знаешь, где? Как не знаешь? Вечно у тебя бардак. Ага-ага, пальцем помогай себе обуваться. Самое то - вот потому у тебя маникюра красивого и нет! Настроение начало падать. Едкая штука эти комментарии - прям, как кислота. Шагала по улице, птички, красота, пнула яблочко. - Носки собьешь. Не напасешься на тебя обуви. Уже дома, готовя обед, открыла шкафчик над головой, чтобы взять тарелку. Открыла. А закрыть забыла и каааак со всего размаху головой об угол дверцы - хряк! В глазах звездочки. Голова болит. А в ухо изнутри: - А я говорила! Сколько раз тебе повторять - закрывай дверцу! Вооот, расхлебывай. Потом я села и загрустила. А в ухо: - Что расселась, барыня? Дел по дому мало? А потом, потом... До слез стало плохо. Потому что под присмотром такого голоса жить нереально. Именно жить. А когда этот голос - твоя мама? С тех пор мы играем с Максом в футбол упавшими яблоками - летом. А зимой - льдинами. Как-то полветки метро прошагали, пиная льдины большие и маленькие. Мы смеялись. И было плевать на ботинки! Когда ему грустно, всегда обнимаю. Ведь это лучше слов. Вообще, лучше любых слов. Любите и обнимайте себя и своих детей. Изживите в себе противного комментатора. Пусть в памяти из детства останутся сбитые носки, пятна от вкусного супа, смех и уверенность - тебя любят и принимают любым. Лена Лиговская

Как трогательно❤️

Экономия на детской куртке обернулась выселением мужа — Деда, приезжай. Он маму по лицу ударил. — Что это за сумма? Игорь стоял в прихожей, так и не сняв правый ботинок. В одной руке он держал рабочий портфель, в другой — телефон со светящимся экраном. Анна выглянула из кухни. В руках она держала мокрую тарелку. Ужин был почти готов, пятилетняя Даша рисовала за столом, а десятилетний Матвей делал уроки в своей комнате. Обычный вторник. Но по тому, как муж смотрел на экран, Анна поняла: обычного вечера не выйдет. — Ты про уведомление из банка? — сбивчиво начала она, делая шаг в коридор. — Я про списание. Игорь наконец скинул ботинок. Швырнул портфель на обувницу. Грузный, с красным с мороза лицом, он казался сейчас особенно большим в узком коридоре их квартиры. — Семь тысяч восемьсот рублей в детском мире. Плюс три тысячи в продуктовом. Куда ты спустила десять кусков за один день? — Я купила Матвею зимнюю куртку. Анна постаралась сказать это невозмутимо, но голос дрогнул. — Старая куртка совсем мала. У него рукава до середины предплечья. Завтра обещают минус пять, он не может идти в школу в ветровке. — Зимнюю куртку? — Игорь шагнул к ней. — А старую, которую мы брали в позапрошлом году, он износить успел? Что значит мала? — Игорь, он вырос на десять сантиметров за год. Она попыталась оправдаться. Это была её главная ошибка. Пять лет назад, когда родилась Даша, он сам настоял, чтобы жена уволилась. Говорил, что женщина должна обеспечивать тыл. Что его фирма пошла в гору. Первые годы так и было. Бизнес действительно взлетел. Не без помощи связей отца Анны, Виктора Николаевича, который вовремя свёл зятя с нужными людьми из администрации. Но два года назад тесть отошёл от дел и вышел на пенсию. И Игоря словно подменили. Каждый рубль стал поводом для допроса. — Пусть свитер толстый подденет! — рявкнул муж. — Ты вообще понимаешь, чьи деньги тратишь, дармоедка?! — Я не дармоедка. Я занимаюсь домом и детьми. Как мы и договаривались. — Мы договаривались, что ты будешь экономить мои деньги! Игорь ткнул пальцем в экран телефона. — Семь восемьсот! Ты цены вообще видела? Могла бы на рынке посмотреть или на авито с рук взять! Но нет, наша барыня привыкла на всём готовеньком сидеть! — Пожалуйста, не кричи, — Анна отступила к стене. — Дети же здесь. — А мне плевать! Я в своём доме! Неси сюда эту куртку. — Зачем? — Неси, я сказал! Хочу посмотреть, на что ты мои бабки спустила. Анна молча прошла в детскую. Матвей сидел за столом, ссутулившись над тетрадкой. Он не поднял глаз, но Анна видела, как напряжена его спина. Она взяла пакет с кровати и вынесла в коридор. Игорь выдернул куртку из пакета. Встряхнул. — Обычная тряпка. За восемь кусков? Ты сдурела? — Это мембрана, — тихо ответила Анна. — Чтобы он не потел по дороге в школу. — Мембрана! Выдумали слова, чтобы из таких дур деньги тянуть! Он бросил новую куртку на пол. — Матвей! Вышел сюда! Дверь детской скрипнула. Мальчик остановился на пороге. Худой, серьёзный, в вытянутой домашней футболке. — Неси старую куртку, — скомандовал отец. — Игорь, не надо, — Анна шагнула вперёд. — Что ты устраиваешь? — Молчать! — он повернулся к сыну. — Неси, я сказал. Надевай. Матвей молча снял с крючка свою старую синюю куртку. Натянул на плечи. Ткань натянулась на спине, рукава едва доставали до локтя. — Застёгивай, — велел Игорь. — Она не сходится, пап, — глухо ответил мальчик. — Втяни живот и застегни! Нормально она сидит. Просто кому-то жрать надо меньше! Анна больше не могла на это смотреть. Внутри всё закипело. Привычный страх перед скандалом вдруг исчез, уступив место холодной, глухой злости. — Сними, Матвей, — сказала она. Она подошла и стянула с сына тесную куртку. — Иди в комнату. Завтра пойдёшь в новой. — Я не разрешал! — Игорь шагнул к ней, нависая всем телом.

Продолжение рассказа 👇

Свекровь при родне растоптала мой слуховой аппарат: «Придурковатая!» Через час она потеряла голос навсегда Стол-книжка всегда раскладывался с трудом, его правая ножка заедала на середине пути, и Денису приходилось бить по ней ладонью. Сегодня он ударил трижды. Звук разнесся по квартире гулко, отдаваясь в висках. Я поправила скатерть. Нижний Новгород за окном тонул в ноябрьской слякоти, серый свет из окна падал на тарелки с нарезкой. Гости приехали к двум. Антонина Макаровна вошла в гостиную первой, не снимая пальто, просто распахнув его на груди. За ней тянулся шлейф тяжелого цветочного парфюма и недовольства. Следом втянулись Костя, младший брат Дениса, и его жена Марина. Они принесли торт. Денис суетился вокруг матери, забирая пальто, пододвигая стул поближе к батарее. Я сидела с краю. Мне так было удобнее контролировать кухню и не участвовать в общей суете. В правом ухе привычно зудел слуховой аппарат. Батарейка садилась, я знала это еще с утра, но заменить забыла. Теперь он фонил на высоких нотах каждый раз, когда Антонина Макаровна повышала голос. А голос она повышала постоянно. — Тая, ну что ты там копаешься с этими тарелками, садись уже, в глазах рябит, — Антонина Макаровна потянулась за селедкой под шубой, задев мой локоть. Я села. Положила руки на колени. Под ногтем указательного пальца остался крошечный след специального клея — я работаю реставратором архивных документов. Привыкла иметь дело с хрупким, рассыпающимся, тем, что требует тишины и пинцета. Свекровь была полной противоположностью моей работы. Она была громкой, грубой, сметающей всё на своем пути. Аппарат пискнул прямо в ухо. Резко. Я поморщилась, подняла руку и вытащила бежевый пластиковый корпус из раковины. Хотела протереть контакт, потому что иногда это помогало убрать фон. Я положила его на край стола, рядом со своей салфеткой. Звуки моментально стали глухими, как сквозь толщу воды. Свекровь увидела это движение. Ее вилка замерла над тарелкой. — Ты зачем эту штуку за стол притащила? — ее голос пробился даже сквозь мою частичную глухоту. — Аппетит портишь всем. — Он фонит, Антонина Макаровна. Я сейчас уберу, — я потянулась за аппаратом. Она оказалась быстрее. Свекровь резко взмахнула рукой, якобы поправляя рукав кофты. Ее запястье с силой ударило по бежевому пластику. Аппарат слетел со стола и упал на паркет. — Ой, — сказала Марина, прикрыв рот ладонью. Я наклонилась, чтобы поднять его. И в этот момент Антонина Макаровна сдвинула свой стул. Ее нога в жестком домашнем тапке на литой подошве — она всегда приносила обувь с собой — опустилась ровно на то место, где лежал аппарат. Хруст я почувствовала скорее вибрацией по полу, чем услышала. Она сделала это специально. Ровно по центру. Я медленно выпрямилась. Пластик был раздавлен в крошку. Микросхема торчала наружу острым углом. — Свекровь при родне растоптала мой слуховой аппарат, — сказала я тихо, глядя прямо на нее. — Вы на него наступили. — Ой, ну подумаешь! Нечего барахло свое раскидывать, — она ничуть не смутилась. Наоборот, ее лицо приобрело торжествующее выражение. — Сидит тут, придурковатая! И так ничего не соображает, еще и глухая!