Публикации канала «Жизненно.Истории.»

Одна женщина-офтальмолог проверяла моё зрение. Показала таблицу, навалилась грудью и нежно потрогала за лицо. И спросила, что я вижу. Я увидел ворота райского сада и фиолетовые искры, предвестник обморока. По условиям игры я не мог ответить ей поцелуем. Мне можно было только называть буквы «Ш» или «М». Наслаждение длилось около часа. Глаза мои стали излучать свет, вместо его поглощения. Очки получились +0,75 на левый глаз и +3,5 на правый. Я называю их – очки для эякуляции. Никто раньше не выдавливал из меня глазные яблоки так приятно. Ухудшение зрения улучшает окружающий мир. Женщины становятся красивее, горизонт ближе, а квартира чище. Но бывают и неловкости. Подружка Олька показывала фото из отпуска – листала какие-то размытые пятна в телефоне. Будучи подслеповатым, но вежливым человеком, я говорил «ух ты» и «как здорово». Потом решил одну фотографию похвалить особо, чтобы Оля не обвинила меня в неискренности. Говорю: Олечка, как же ты хорошо здесь получилась! – Вот тут? – переспрашивает Оля. – Да! – говорю. – Вот такой бы я и хотел тебя запомнить. – Вообще-то, – говорит Оля, – это памятник Колумбу. И ну хохотать. На удачу, эта добрая женщина считает меня юмористом. А недавно я сфотографировал жену, не заметив, что глазок камеры измазан в сметане. Шедевр получился, ей-богу. Вот такая она передо мной и скачет каждый день – неясная, ускользающая, с неочевидными глазами и, скорей всего, с улыбкой. Слава Сэ

Напротив меня в автобусе уселась пожилая женщина с короткой седой стрижкой и очень ровной спиной. - Хотела с тобой поговорить! – Проговорила она кому-то по телефону таким ледяным тоном, что сразу стало понятно: ничего приятного ее собеседника не ждет. - Проезжала сегодня на автобусе мимо твоей работы. Видела тебя на крыльце. Ты курил! Нет, это точно был ты! Мало того что курил, так еще и курил без куртки! Какая разница, куда я ездила? По делам! Да, были дела в твоем районе. Ты мне зубы не заговаривай, а просто ответь: зачем? Ты что, школьник? Вот именно, тебе 40 лет, а ты куришь! Куришь и врешь своей матери! Ты знаешь, что твой дед умер от рака? Что твой отец тоже умер от рака? Какая разница, от какого рака, если они оба курили?! Ты помнишь, как погиб Иван Яковлевич? Он вышел вечером за сигаретами, и его сбила машина! Он до сих пор, наверное, был бы жив, если бы не курил! Какие примеры тебе еще нужны? Женщина на минуту замолчала, хмуро выслушивая, видимо, какие-то контраргументы, приводимые в трубке. - Дома поговорим! – наконец произнесла она мрачно и дала отбой. - Он сказал, что курение будто бы спасло жизнь Пабло Пикассо. Вы что-нибудь об этом слышали? – Воинственная пенсионерка строго посмотрела на меня поверх очков, и я испуганно замотала головой: «Нет! Не слышала!» На работе первым делом я набила в поисковике фразу «курение спасло жизнь Пабло Пикассо». И прочитала: Согласно легенде, курение сигары действительно спасло жизнь Пабло Пикассо при рождении в 1881 году. Считавшийся мертворожденным младенец задышал и закричал после того, как его дядя выпустил струю сигарного дыма ему в лицо, что спровоцировало реакцию. Позже сам Пикассо называл табак источником своего вдохновения, и был заядлым курильщиком всю жизнь (91 год). Там же стояла чудная приписка: «99,9% всех людей, умерших от рака, при жизни ели огурцы». © Волошина Наташа

После 35 лет брака мой муж ушёл от меня к молодой женщине… Я молча исчезла из его жизни, но когда он вернулся, он увидел нечто, из-за чего пожалел обо всём После 35 лет брака я думала, что предательство уничтожит меня. Мне было 55 лет — уставшая, забытая и внезапно брошенная мужчиной, которому я посвятила всю свою жизнь. Мой муж ушёл к женщине, которая годилась нам в дочери, и сделал это без капли стыда, словно все годы моих жертв ничего не значили. Я готовила для него, убирала для него, растила наших детей, поддерживала его во время его лени, жалоб, неудач и бесконечного недовольства. Я ожидала, что рухну, когда он выйдет за дверь. Но вместо этого я сделала то, чего никто не ожидал: я промолчала. Я не умоляла его. Я не боролась. Я не бежала за ним. Я просто исчезла из его жизни и начала заново строить свою собственную. Сначала тишина в доме причиняла боль, но вскоре стала приносить покой. С поддержкой моих дочерей я начала вспоминать, кем была до того, как брак полностью поглотил меня. Я изменила свой дом, свои привычки, свою внешность и своё сердце. Спустя несколько месяцев, когда прекрасная новая жизнь моего мужа начала рушиться, он вернулся, ожидая увидеть ту же сломленную женщину, которая ждала его. Но когда он открыл дверь, он увидел нечто, из-за чего пожалел, что когда-то ушёл от неё.

«Все называли меня сумасшедшим за то, что я женился на 60-летней женщине», но в нашу первую брачную ночь я увидел родинку на её плече, услышал: «Я должна рассказать тебе правду», — и понял, что вся моя жизнь была ложью. Дело было не в её платьях. Не в её доме. Не в её деньгах. Я влюбился в то, как она слушала меня — будто я действительно что-то значил. Когда я рассказал семье, меня чуть не выгнали из дома. — Эта женщина тебя околдовала, — сказала тётя. — Тебе нужна мать, а не жена, — выплюнул мой кузен. — Она использует тебя, а потом выбросит, — с болью заявил отец. Но я держался. Я боролся за неё. Я защищал её перед всеми. И хотя весь город показывал на меня пальцем, называя карьеристом, безумцем или альфонсом, я не отступил. Свадьба проходила в старинной асьенде, освещённой свечами, белыми цветочными композициями и музыкантами, игравшими так, будто это был праздник для влиятельных людей. Слишком много мужчин в чёрном. Слишком много раций в ушах. Слишком много охраны для обычной свадьбы. Я замечал это, да. Но был настолько ослеплён своими чувствами, что решил не задавать вопросов. Той ночью, когда мы наконец остались одни в огромной спальне, Элеанор дрожащими руками закрыла дверь. Затем она положила на стол толстый конверт и связку ключей. — Это мой свадебный подарок тебе, — сказала она. — Миллион долларов и грузовик. Я нервно улыбнулся и отодвинул конверт обратно. — Мне ничего этого не нужно. Мне достаточно тебя. Тогда она посмотрела на меня странным взглядом. Печальным. Будто вот-вот сломается. — Сынок… то есть, Трэвис… прежде чем всё зайдёт дальше, я должна кое-что тебе рассказать. По моей спине пробежал холодок. Элеанор медленно сняла шаль. И когда мой взгляд упал на её левое плечо, я застыл. У неё была тёмная круглая родинка с неровным краем. Та самая. На том же месте. Такая же отметина, какая всегда была у моей матери возле ключицы. Я дрожащей рукой указал на неё. — Эта родинка… почему она у тебя? Элеанор закрыла глаза и сделала шаг назад. Воздух стал тяжёлым. Комната перестала казаться роскошным номером и начала напоминать ловушку. — Потому что я больше не могу молчать, — прошептала она. И когда она открыла рот, чтобы рассказать правду, я понял, что не готов поверить в то, что сейчас услышу…

«Представляешь, вскакивaю по привычке утром с тёплых пoдушек, а мне мoй: «Куда? А потянуться, как леди? А где лёгкoе и непринуждённое пробуждение разума и органов? А где радoсть улыбки? А где утреннее глядение в даль через призму линз-монoклей? А?». Только хочу вчерашнего холодного кофе по-быстрoму хлебнуть, а мне мoй: «Куда? Кoфе с пенкой у рта пьётся медленно и непринуждённо, с оттoпыренным мизинчиком на правой руке...». Тoлько собралась бутерброд глотать, а мой: «Милейшая! А бутерброд кусается передними резцами, маленькими кусочками, неторопливо двигаясь по пищевoду, а не цельным куском во весь рoт». Схватила шапку, да на помятую харизму напяливаю, а мне мой: «Унылость и мятость вашего oбраза никак не касательно! Лицо с глазами, губы на месте, брови вразлёт! И никаких там «ой, опять началось!». В женщине должен быть рэбус! Хороший такой рэбус! Пусть будет на всю волшебную голову, но рэбусу быть!». Только кроссовки надевaть, а мой: «Походка должна быть свободнaя от сапога на шпильке. А в кармане деньги. Деньги - ещё не крылья, но походку меняют». Подхожу к стиральной машинке, а мне мой: «Отойди. Твоё место на Мальдивах!» - А «Твой» - это кто? - Внутренний голос!»...😃

Две женщины сильно за семьдесят... Подслушиваю: - Ну, и что он, не звонит? - Нет. - А ты? - И я нет. Я не могу, я девочка. - Тьфу на вас, так и помрете, без радости. Давай я тебя научу. Звони ему и говори спокойно так: «Ты звонил? Алло, алло, ничего не слышно, что ты хотел? ». — А если он скажет «Ничего не хотел»? — А ты ему опять: «Ничего не слышно, заходи сегодня, что-то со связью, жду тебя сегодня в 7» — А если он не придет? - Тогда позвонишь мне, я приду. У меня и шампусик уже есть. Желаю нам всем так под восемьдесят, девы мои...

звернулся и ушел. А вечером я видела, как Галина спускалась по тропинке к его крепкой рубленой избе. Потом уж Галочка мне сама рассказывала, плакала тихонько у меня на плече. Пришла она к нему в дом. Внутри сумрачно, пахнет застоявшимся воздухом, нетопленой печью и почему-то сушеной мятой. Андрей открыл старый скрипучий шкаф, а сам вышел на веранду, закурил. Галина стала вещи перебирать. Платки шерстяные, платья ситцевые, кофты. Складывала всё бережно. А на дне шкафа нашла стопку фотографий. На одной, Андрей еще совсем мальчонка. Стоит рядом с еще молодой матерью и смеется. Андрей вернулся в комнату, увидел фотографии в ее руках, и вдруг будто сломалось в нем что-то. Боль, которую он столько месяцев в себе прятал, наружу прорвалась. Он сел на табурет, закрыл лицо своими большими, мозолистыми руками и заплакал. Галина тихонько подошла, встала рядом и положила свои мягкие, теплые ладони ему на голову. Потом обняла его, как ребенка, а он уткнулся лицом в ее вязаную кофту. - Поплачь, Андрюша, поплачь, - шептала она ему, гладя по волосам. - Слезы, они душу моют. В тот вечер они долго сидели на кухне. Галина печку растопила, чайник поставила. Нашла в буфете остатки заварки. И вдруг заметила, что ходики на стене стоят. Часы, которые еще при Марии тикали, остановились давно, а Андрей их заводить не хотел. Галя встала на мысочки, потянула за гирьки, качнула маятник. И часы ожили. Тик-так, тик-так. В дом возвращалось время. В дом возвращалась жизнь. После того вечера Андрей начал часто к Галине захаживать. То дров ей наколет, то по хозяйству поможет. Идут, бывало, по деревне рядом. Между ними расстояние в полметра, слова лишнего не скажут, а видно - тянутся друг к другу, как замерзшие ветки к весеннему солнцу. Да только деревня наша - не город. Тут всё на виду, каждый вздох соседи слышат. Начались шепотки. Как-то раз собрались бабы у колодца. И Люська наша, языкастая, опять начала воду мутить. Галина как раз с полными ведрами шла, тяжело ей, коромысло плечи давит. - Ой, гляньте, девки! - заголосила Люська, ехидно прищурившись. - Наша Галька-то жениха себе отхватила! Видать, приворожила Андрюху-то. А он, дурак, с тоски совсем ослеп, раз на нее позарился! Галина остановилась, побледнела вся. Ведра на землю поставила, вода из них так и плеснула на пыльную траву. Стоит, глаза опустила, губы дрожат. А бабы смеются, кто в кулак, кто в открытую. И тут из-за угла магазина Андрей выходит.

Жил у нас в Заречье Андрей. Мужику тридцать семь годков стукнуло, а он всё бобылем ходил. Работящий мужик был. Жил он с матерью, Марией. Мария-то последние годы совсем слегла, тяжело болела. И вот пока другие семьи заводили, Андрей всё мать по больницам возил. Он за ней ухаживал так, как не всякая дочь за матерью присмотрит. И с ложечки кормил, и на руках во двор выносил, чтобы она на солнышке погрелась. А прошлой осенью Марии не стало. Отмучилась. После похорон дом Андрея словно ослеп. Ставни закрыты, во дворе ни звука, даже собака их и та выть перестала, только лежала в будке. Андрей приходил ко мне в медпункт то за успокоительными каплями, то за таблетками от головы. Зайдет, шапку в руках мнет, глаза в пол прячет. Лицо серое, осунувшееся. - Семёновна, - говорит глухо, будто из бочки, - дай чего-нибудь, не могу уснуть. Лежу, в потолок смотрю, а тишина такая в избе, что в ушах звенит. Давит тишина, Семёновна. Я ему валерьянки накапаю, стакан воды теплой подам. Сяду рядом молча. Знаю ведь, что не в каплях дело. Просто человеку нужно, чтобы рядом кто-то был. Он выпьет, посидит на кушетке, глядя на белую стену с плакатами про прививки, вздохнет тяжело и уйдет в свою пустую избу. Горе горькое, когда человек вдруг понимает, что никому на всем белом свете он больше не нужен, что никто его вечерами не ждет. А на другом конце нашей деревни, у самой реки, жила Галина. Галочка. Женщина она была скромная, тихая, из тех, кого в толпе и не заметишь. Годов ей было около тридцати трех. Полненькая, лицо круглое, без косметики, волосы русые. Одевалась просто: юбка длинная, кофта вязаная. Местные кумушки, ох и острые на язык, за глаза ее «старой девой» кликали. Соседка наша, Люська, бывало, встанет у колодца, руки в боки упрет и вещает: - И кому наша Галька нужна? Ни кожи, ни рожи, ходит, как монашка. Так и просидит век в девках, кошек плодить будет! А мужчины наши, деревенские, и правда мимо Галины смотрели. Им же подавай бойких, звонких, чтоб смеялась громко, чтоб каблучками стучала. А Галя… Она жила для других. У кого ребенок заболеет - Галя тут как тут, с баночкой малинового варенья. У кого корова отелится - Галя бежит помогать. Пирогов напечет - пол-улицы угостит. Душа у нее была огромная, теплая, как хлеб, только что из печи вынутый. Зайдет ко мне, бывало, в медпункт, принесет парного молока в бидончике. Улыбнется виновато, ямочки на щеках покажутся, и так от ее улыбки светло становится, словно солнышко из-за туч вышло. - Как вы тут, Валентина Семёновна? - спросит голосом мягким, певучим. - Не устали? Я вам тут булочек напекла, поешьте, пока горячие. Смотрю я на нее, дорогие мои, и сердце сжимается. Столько в этой женщине нерастраченной любви, столько нежности, а отдать некому. И вот, как-то по весне, когда снег уже сошел, и земля начала пахнуть прелой листвой и талой водой, столкнулись Андрей с Галиной в нашем сельпо. Андрей пришел за хлебом, стоял у прилавка, хмурый, небритый. А Галина сметану покупала. Андрей стал мелочь из кармана доставать, рука дрогнула, и монетки со звоном рассыпались по деревянному полу. Он охнул, наклонился собирать, а пальцы-то грубые, непослушные. Галина тут же присела рядом, стала помогать. Их руки случайно соприкоснулись. Я там же была, за солью зашла. Видела, как Андрей вздрогнул, поднял глаза на Галину. А она покраснела густо, до самых корней волос, монетки ему в ладонь ссыпала, прошептала: «Вот, возьмите…» - и выбежала из магазина, даже сдачу забыла. Андрей долго смотрел на свою ладонь, где монетки лежали, словно она ему не монеты передала, а искру какую-то. Через пару дней после этого зашел ко мне Андрей. Стоит, мнется у порога. - Семёновна, - говорит, - дело такое… Надо материны вещи разобрать. В шкафах висят, молью пахнут. А я не могу. Руки не поднимаются. Отдать бы кому, кто нуждается, да я в этом не понимаю ничего. - А ты, Андрюша, Галю попроси, - говорю я, глядя поверх очков. - Она у нас женщина деликатная, аккуратная. Поможет, всё по стопочкам сложит, да и раздаст, кому нужно. Он кивнул коротко, ра

Я нашла видео, как моя бабушка танцует на своей свадьбе. Ей было 18, а теперь 88, и она смотрит и плачет Мы разбирали старый дом, готовили к продаже. На чердаке нашли кучу вещей, а среди них — катушки с пленкой, старые, пыльные. Я отдала на оцифровку. Через неделю приходит файл. Я включаю ноутбук, сажусь рядом с бабушкой. На экране черно-белое, зернистое, пляшет. И вдруг — она. Молодая, худая, в белом платье, кружится в вальсе. Дед рядом, счастливый, улыбается во весь рот. Гости хлопают, кто-то кричит «Горько!», они целуются. Бабушка смотрит и молчит. Потом протягивает руку к экрану, гладит его и шепчет: «Ванечка, мой Ванечка... Какой ты молодой... Как мы с тобой танцевали...» Я сижу, смотрю на неё и плачу. Ей 88, она плохо видит, плохо слышит, ест через трубочку. Но она помнит каждую секунду той свадьбы. Помнит, как кружилась, как смеялась, как была счастлива. Мы пересматриваем это видео каждый день. Она просит: «Включи мою свадьбу». Я включаю. Она смотрит, улыбается и иногда тихонько напевает мелодию того вальса. Я думаю: как же хорошо, что мы нашли эту пленку. Как хорошо, что я успела показать ей, какой она была. Счастливой.

ая пчел, и даже не обернулась на шум. Рой, висевший на ветке дикой яблони огромным живым мешком, гудел приветственно и грозно. — Эй, девица! — окликнул старший. — Ты кто такая? Она не ответила. Только подняла на вошедших свои пепельные глаза, и конопатый красноармеец, тот самый, что докладывал Горелому, невольно попятился. В этих глазах не было страха. В них было что-то древнее, укоряющее. — Немая она, — сказал он неуверенно. — Я таких видел. После тифа часто немеют. Ульяну привели к комиссару. Горелый разглядывал её долго, с прищуром, как барышник разглядывает лошадь. Что-то в этой худой, босоногой девчонке его насторожило. Не смирение — его он видел часто. А какая-то отстраненность, словно не он тут хозяин положения, а она. — Зерно, — сказал он резко. — Мне нужно зерно. Твоя деревня не выполнила разверстку. Где хлеб? Ульяна медленно развела руками, показывая на пустые поля, на заросшие огороды, на мертвые избы. — Знаю я эти фокусы, — процедил Горелый. — Мужичье всегда прячет. В лесу. В ямах. Мне плевать, где. Найди зерно, иначе пущу красного петуха по всем ульям. Слышишь запах? Это бензин. Впервые в пепельных глазах мелькнуло что-то похожее на жизнь. Она отрицательно покачала головой, потом указала пальцем на дальнюю пасеку и подняла три пальца. — Три? Три чего? Мешка? Она снова показала на пчел, на свои руки, сложила ладони ковшиком. — Мед? — догадался конопатый. — Товарищ комиссар, она мед предлагает. У них тут бортевое пчеловодство, славилось на всю губернию. Горелый хмыкнул. Он был равнодушен к меду — сладкое не любил с детства, — но в его голове уже завертелись шестеренки расчета. В городе, где пайки урезали в третий раз, банка меда стоила как хороший отрез сукна, а то и как револьвер. Три бочонка — это целое состояние. — Веди, — приказал он.

1921 год. В деревне немая девка скормила комиссару мёд со спорыньей и смотрела, как он сходит с ума. Она шла по лесу босая, с маткой в коробе и улыбкой на пепельных губах Тишина над Медвянкой стояла такая, что, казалось, можно оглохнуть. Не лаяли собаки, не скрипели колодезные журавли, и даже ветер, запутавшись в бурьяне, затихал, словно боялся нарушить покой мертвого села. Ульяна вернулась сюда на закате, когда длинные лиловые тени легли крест-накрест на просевшую дорогу. Она шла босиком по холодной пыли, и подол её выцветшего сарафана волочился по земле, заметая следы. В руке она несла пустой глиняный горшок, перевязанный бечевой. Глаза у неё были светло-серые, как пепел, и смотрели они куда-то сквозь предметы, словно девушка видела не покосившиеся избы, а то, что пряталось за ними. Тиф выкосил Медвянку под корень еще в прошлом ноябре. Те, кто не умер в горячке, разбежались по лесам, и обратно не вернулся никто. Кроме неё. Она прошла мимо заросшего лебедой палисадника, где раньше цвели золотые шары, и толкнула плечом рассохшуюся дверь крайней избы. Внутри пахло сухой мятой и мышами. Ульяна опустилась на колени перед печью, засунула руку глубоко в поддувало и вытащила оттуда тяжелый, обмотанный холстиной сверток. В нём хранились не монеты и не хлеб, а нечто более ценное в голодный год — маточное молочко и горстка сухих личинок, последняя надежда на жизнь. Свою тайну она унесла на дальнюю пасеку, в овраг, куда даже самые отчаянные деревенские мальчишки боялись соваться. Там, среди стволов, поваленных буреломом, стояли колоды — старые, замшелые, но живые. Внутри гудело. Этот звук был для Ульяны единственной речью, которую она понимала без слов. Она дала обет молчания в тот день, когда последний раз слышала человеческий голос — хрип отца, умолявшего её уходить в лес и не возвращаться. С тех пор губы её сомкнулись, и открыть их мог только Бог, в которого она больше не верила, или пчелы, которые стали её исповедниками. Пчелы не жалили её. Они садились на плечи, запутывались в нечесаных волосах, ползали по шее, щекоча кожу, и Ульяна улыбалась, чувствуя себя частью улья. Она научилась угадывать погоду по гулу, предсказывать дождь по лёту, а смерть — по внезапной тишине внутри колоды. Когда с востока потянуло гарью — резкой, химической, — пчелы забеспокоились первыми. Рой взвился над пасекой черной тучей, и Ульяна поняла: идут. Продотряд въехал в деревню на рассвете, и даже солнце, едва показавшееся над лесом, словно померкло от скрипа телег и храпа загнанных лошадей. Их было двенадцать. Одиннадцать красноармейцев в мятых, пропотевших гимнастерках и один человек, который не носил форму, но власть его чувствовалась сразу. Комиссар Горелый. Он сидел на передней телеге, расставив ноги в хромовых сапогах, и курил самокрутку, стряхивая пепел прямо на спину возницы. Лицо у него было узкое, с тонкими губами и глубокими залысинами, над которыми топорщился рыжеватый пух. Глаза — мутные, цвета спитого чая, с красными прожилками от хронического недосыпа и ярости, которую он копил годами. Горелый ненавидел деревню органически, каждой клеткой тела. Он ненавидел запах навоза, мычание коров, покорные взгляды баб и молчаливую, непробиваемую хитрость мужиков. Он знал: крестьянин всегда прячет зерно. Всегда. Можно изъять всё, выскрести амбары, перетрясти сеновалы, но останется схрон — в лесу, в земле, в дупле старой сосны. И именно этот схрон нужен ему, чтобы наконец получить перевод в город, подальше от грязи и комаров, поближе к теплым кабинетам. — Стоять! — крикнул он, спрыгивая на землю. Тишина в ответ была такой плотной, что даже лошади перестали жевать удила. — Мертвое село, товарищ комиссар, — доложил молоденький красноармеец с конопатым лицом. — Тиф прошел. Мы проверяли. Никого. — Врешь, — отрезал Горелый. — Гляди. И он указал на тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над оврагом. Ульяна не пряталась. Когда трое красноармейцев с винтовками наперевес спустились в овраг, они нашли её сидящей на пне возле дымокура. Она спокойно раздувала меха, окурив

Живи счастливо! Есть в Москве станция метро «Площадь Революции». Её платформу украшают скульптуры девушек и парней с красивыми лицами и вдумчивыми глазами. Пограничник с собакой, которой все трут нос на удачу, девушка с петушком, тоже натёртым до блеска, бравый лётчик. Иногда к одной из фигур — юноши с книгой — приходят взрослые мужчины и молодые ребята и подолгу стоят рядом. Это поисковики, работающие на местах боёв в Ленинградской области. Осенней ночью 2000 года поисковик Вячеслав Прохоренко нашёл на Синявинских высотах, рядом с немецким дотом, останки воина. Петлицы младшего лейтенанта, бинокль, кобура пистолета. А в кармане истлевшей гимнастёрки — медальон. «Оставлять медальон наутро было нельзя, записка была написана на тонкой папиросной бумаге. К рассвету вкладыш было бы уже не развернуть», — рассказывал позже поисковик Илья Прокофьев. Четыре часа при свете фонарей они аккуратно, слой за слоем, разделяли бумагу. Наконец проступило: «Гидрат Аркадий Антонович, город Гусь-Хрустальный, посёлок Красный». А на полях — короткое послание жене: «Живи счастливо!» Начались поиски. Запросы, звонки… В Москве нашли дочь офицера — Ольгу Аркадьевну. Немного успокоившись, она рассказала об отце. Аркадий Гидрат родился в 1911 году в Калуге. Преподавал в Институте физкультуры, был многократным чемпионом Москвы и рекордсменом СССР по прыжкам в высоту — его лучший результат 191,5 см. Когда скульптор Матвей Манизер искал образ для фигуры студента с книгой, ему попалась в руки газета с фотографией легкоатлета Гидрата. Задуманному образу чемпион соответствовал идеально. В 1938 году в центральном зале станции появились сразу четыре одинаковые скульптуры, выполненные по тому самому снимку. В 1939-м Аркадий добровольцем ушёл на Финскую войну, служил в лыжном батальоне. Вернулся, начал писать кандидатскую диссертацию по педагогике. Но закончить не успел — началась Великая Отечественная. В августе 1941 года его, кадрового офицера, отправили на Ленинградский фронт. Осенью того же года младший лейтенант Гидрат командовал ротой на подступах к городу. В тех боях он пропал без вести. «На следующий год после захоронения мы ехали в Москву вместе с Ольгой Аркадьевной, — вспоминает другой поисковик, Николай Исаев. — Она попросила нас съездить в одно место. Спустившись в метро, подойдя к одной из фигур, Ольга Аркадьевна положила руку на ботинок скульптуры и тихо сказала: „Знакомьтесь, это мой папа…“ Мы, взрослые мужики, заплакали». Работники станции потом рассказали, что много лет каждое 9 Мая мать и дочь приезжали сюда и клали цветы к этой скульптуре. С тех пор поисковики, бывая в Москве, приходят к бронзовому юноше с книгой и подолгу стоят рядом.

– Значит, запретить тебе жениться, на ком захочешь, они не могут? – уточнила Баба Яга. – Не могут, – сказал царевич. – По царёву указу, всем его сыновьям позволено взять в жёны любых девиц, которые им приглянутся… Батюшка ещё добавил, когда подписывал: «Может, хоть вам повезёт!». – И как? – полюбопытствовала Яга. – Повезло? – Какое там, – вздохнул царевич. – Матушке не угодишь! Старший женился на боярышне – небогата, средний выбрал купцову дочку – незнатна. Чуть что, в слёзы: «нашли себе кого попало, мать не спросили, ничего хорошего не выйдет!». Обе невестки слова лишний раз сказать боятся. Недавно вот, именины у царицы были, одна ей в подарок рубашку вышила, вторая каравай испекла. Так матушка и тут в обиде: каравай-де непропечён, рубашка плохо шита… Братья с жёнами живут хуже некуда, ссоры да скандалы что ни день. Царевич ещё раз горько вздохнул и махнул рукой. – От меня-то тебе чего надо? – спросила Яга у пригорюнившегося гостя. – Жениться я хочу, – в третий раз вздохнул царевич, – и невесту себе уже присмотрел… да как на братьев погляжу, с души воротит! Яга задумчиво поцокала языком и распорядилась: – Обожди тут. И ушла куда-то за избушку. Вернулась она с мокрыми по локоть руками, выпачканными в болотной тине. – Держи, – с этими словами Яга сунула царевичу в руки свежепойманную жабу. – И что мне с ней делать? – царевич, как было велено, ухватил жабу поперёк туловища, та возмущённо заквакала. – Скажешь матушке, что жениться на ней хочешь, – объяснила Яга. – На жабе?! – Угу. – Жениться?!? – Да, – кивнула Яга. – И что бы царица не говорила, тверди одно: люблю-де не могу, только вот на этой жабе, слушать ничего не желаю. Царевич попытался было схватиться за голову, но, поскольку в руке у него была зажата будущая жена, только шлёпнул холодными, мокрыми жабьими лапами себе по носу. Жаба заорала вдвое громче. – Скандал же будет, на всё царство! – Всенепременно будет, – согласилась Яга, – но ты стой на своём. А как настанет день свадьбы, веди во дворец свою девушку… Как её звать-то? – Василиса… – Веди её во дворец и всем говори, что это жаба красавицей обернулась. От большой и светлой любви. Если всё сделаешь правильно, матушка твоя будет счастлива, что невестка у неё – не жаба, а человек. Тут уж не до караваев с рубахами… Ну, а если всё же придираться начнёт, ты ей намекни, что от ссор да раздоров Василиса может и обратно в жабу превратиться. – Понял, – сказал царевич. – А жабу мне потом, после свадьбы, куда девать? – Обратно принесёшь, – ответила Яга. – В целости и сохранности. И смотри, обращайся с ней хорошо, невеста, как-никак! А для убедительности мы вот что ещё добавим… Иллюзия, конечно, но впечатление произведёт… Яга прищёлкнула пальцами – и аккуратно надела на жабью голову невесть откуда взявшуюся крохотную золотую корону. Юлия Ткачева

Лена увидела сына на лестнице – без куртки, в слезах. Свекровь: «Пока не извинится, не войдёт!» — Антошка! Ты почему на бетоне?! Без куртки! Пакеты рухнули на ступеньки. Бутылка с молоком покатилась вниз, застучала по бетону, но Лена уже не слышала. На площадке между вторым и третьим этажом сидел её шестилетний сын. Худые плечи в тонкой футболке с динозавром тряслись от подъездного сквозняка. Он обхватил колени и плакал молча — только губы дёргались, будто он боялся даже всхлипнуть громко. — Родной, что случилось? Да ты ледяной весь! Мальчик поднял красные глаза. — Бабушка сказала… пока не извинюсь… не пустит. — За что?! — Лена сжала его ладошки, подышала на них. — Я сказал, что суп невкусный. Просто сказал. Мам, ты же говорила, врать плохо. А она закричала, что я дерзкий, и вытолкала. Велела сидеть тут и думать. И не стучать. Лена представила, как сын жмёт на звонок, а за дверью — ничего. Как садится на холодный пол, потому что ноги уже не держат. Десять минут? Полчаса? В груди сжалось так, будто рёбра стянули проволокой. Утром Раиса Павловна сама вызвалась посидеть с внуком. Лена удивилась — свекровь редко предлагала помощь без подтекста, но решила: вдруг налаживается? Сходила в магазин ненадолго. И вот чем обернулось бабушкино «посижу». Лена стянула кофту, накинула на сына, прижала к себе. — Всё, мой хороший. Мама здесь. Пошли. Она подхватила его на руки — лёгкого, как воробья — и нажала звонок. Долго, не отпуская кнопку. Дверь открылась не сразу. На пороге стояла свекровь в халате, но с уложенными волосами и подкрашенными губами. Поза оскорблённой императрицы. — Явилась, — процедила она. — Забирай своего воспитателя. Я суп на косточке три часа варила, а он: «Бабушка, невкусно». Каково слышать? Лена поставила Антошку в прихожей, но руку не выпустила. Голос её стал плоским, как лезвие. — Вы вышвырнули шестилетнего ребёнка на холодный бетон в одной футболке. Потому что суп не понравился. Вы в своём уме? — Не смей! — взвилась свекровь. — Я у себя дома! Я бабушка, имею право требовать уважения! Меня так воспитывали — и ничего, человеком выросла. — Вижу результат, — Лена кивнула на дрожащего Антошку. — Теперь он будет шарахаться от слова «бабушка». И это последний раз, когда вы его «воспитывали». Она вытащила телефон. Раиса Павловна скривилась — мол, звони кому хочешь, Павлик всё равно мой. Пять лет Лена была в этой семье приложением к наследнику. Свекровь учила её варить, стирать, дышать. Муж отмахивался: «Мама хочет как лучше». Лена глотала. Но сегодня речь не о ней. Сегодня — о сыне. Гудки. Потом голос Павла, перекрытый шумом автосервиса: — Лен, я занят, клиент… — Павел. Твоя мать выставила Антона на лестницу без куртки. Он сидел на бетоне и плакал. Из-за супа. Если через пятнадцать минут тебя здесь нет, я собираю вещи и ухожу с сыном навсегда. Выбирай. Она говорила громко, чтобы свекровь слышала каждое слово. Лицо Раисы Павловны вытянулось, стало серым, как старая замазка. Она вцепилась в косяк. — Ты что творишь?! — зашипела. — Он тебя выгонит! В трубке голос мужа стал резким, чужим: — Что?! На лестнице?! Я еду. Сейчас. Не вздумай уходить. Лена отключилась. Посмотрела на свекровь долгим взглядом — без злорадства, но и без страха. Потом повела Антошку в комнату, закутала в одеяло, принесла тёплое молоко. Села рядом, гладила по голове и рассказывала про соседского кота. Мальчик перестал дрожать, только шмыгал носом и косился на дверь. Через десять минут грохнула входная дверь. Павел влетел в рабочей куртке, пропахшей маслом, с бешеными глазами. Пронёсся в детскую, увидел сына в одеяле, жену с красными глазами. Развернулся к матери. — Ты что наделала?! — голос звенел. — Ребёнка на холод из-за супа?! — Павлик, сынок, он меня оскорбил! — запричитала Раиса Павловна, но уверенности уже не было. — Я старалась, а он… Это Ленка его настраивает! — Молчать! — рявкнул Павел. Свекровь попятилась. — Ты понимаешь, что он мог заболеть? Испугаться и выбежать на дорогу? Ты в своём уме?!... Показать полностью...

Сегодня эрмитажные коты по праву считаются такой же петербургской достопримечательностью, как, собственно, и сам Эрмитаж. У них есть собственный пресс-секретарь, лечащий врач, паспорт, униформа в виде противоблошиного ошейника и даже свой официальный праздник. А началось все в 1745 году, когда императрица Елизавета Петровна, страдающая от полчищ крыс и мышей, оккупировавших дворцы, распорядилась прислать ко двору кошек. «Сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей, прислать в С.-Петербург ко двору ея императорскаго величества...», - так звучал императорский наказ. Требование правительницы было быстро выполнено. По одной из легенд, около 15 отборных котов-крысоловов в качестве подарка Елизавете Петровне прислал казанский хан. Усатые-полосатые благополучно поселились во дворце, а грызуны были истреблены. Интересно, что в Зимний Дворец животные переехали уже при Екатерине Второй. Которая, кстати, кошек не любила, отдавая предпочтение собакам. Однако решила их все-таки оставить, придав статус «охранников картинных галерей». При новой императрице кошки делились на две категории - надворных и комнатных. В царских покоях обитали преимущественно русские голубые, а крысоловы жили и охотились в дворцовых подвалах. «Усатая рота» действовала в Эрмитаже вплоть до начала Великой отечественной войны. Блокада не пощадила эрмитажных котов, они разделили судьбу остальных ленинградских домашних любимцев – в самую страшную зиму 1941-42 гг. их просто съели. Как ни ужасно это звучит, но для многих обед из кошки был единственной возможностью в то время сохранить свою жизнь. С исчезновением кошек в городе с невероятной скоростью начали плодиться крысы. Грызуны настолько обнаглели, что питались уже не только трупами, которых в блокадном городе было множество, но и нападали на живых ослабевших от голода людей. Не помогали ни ловушки, ни яды, ни специальные отряды по уничтожению грызунов. Как только блокадное кольцо было прорвано, в город пригнали два эшелона с кошками. «Мяукающую дивизию» набирали в Сибири, Ярославской области, в Тюмени. Всего в Ленинград было направлено около пяти тысяч усатых-полосатых, из них больше двух сотен по особой разнарядке определили именно в Эрмитаж. Грызуны снова были побеждены. Сегодня в подвалах Эрмитажа обитают порядка 50 «охранников картинных галерей» - такую норму установили в год 250-летия Эрмитажа. Если животных становится больше, чем нужно, их раздают неравнодушным горожанам. У «усатой роты» есть свой официальный сайт, а также собственные странички в соцсетях, где можно рассмотреть фотографии обитателей Зимнего Дворца и выбрать приглянувшегося питомца. Современным котослужителям Эрмитажа сражаться с крысами ни к чему – грызунов отпугивает один только запах «мяукающей дивизии». Поэтому в обязанности котов входит только жить в свое удовольствие, питаться, мяукать, прогуливаться… (с) Нина Богданова Иллюстрация: Елена Рудакова, «На страже Эрмитажа».

Помню, как мы вечером возвращались домой от бабушки, дочке на тот момент момент было два с половиной года, только начала говорить. И говорить стала как-то резко, сразу предложениями, без запинок, чисто выговаривая все буквы. Так вот идем мы не торопясь, а идти нужно было по железно-дорожным путям. Дождались, когда промчится поезд, дальше идем. Тут моя дочь говорит: "Знаешь, мама, когда-то меня вот этот поезд задавил, так было страшно мне. Потом я к вам с папой пришла. Я говорю: "Вот ты у нас фантазер!" Прошло время и меня стал мучить один момент - как ребенок может знать, что поезд может задавить? Надежда Симакина. *** Сидим с пятилетней внучкой на диване, я вяжу, она смотрит кино про больницу, врачи там спорят. Я еще подумала, ничего не понимает, чего-то смотрит. И тут она выдает: "Как это они так диагноз поставили без биохимического анализа крови? В наше время не было таких возможностей, нам приходилось так диагноз ставить". Тут я в упор на нее уставилась, не веря своим ушам. А она мне говорит: "Баба, не смотри на меня так, я сама не знаю, откуда это знаю. Ладно, пойду играть, я же маленькая девочка". Если честно, страшновато слышать такие вот воспоминания. Я не рискнула расспрашивать. Ирина Лазухина.

равда, — Ира присела рядом. — Но мы вернёмся. Обещаю. Она не знала, как выполнит это обещание. Но знала одно: сдаваться нельзя. Ира металась по квартире, хватая сумки и пакеты. Детские вещи, документы, немного продуктов. Всё, что можно унести за один раз. Остальное — потеряно. Она позвонила единственному человеку, к которому могла обратиться, — матери. Та жила в соседнем городе, в двух часах езды. — Мам, у нас беда. Олег выкинул нас из квартиры. — Господи, Ира! — голос матери дрогнул. — Приезжайте. Я вас встречу. — Спасибо. Ира собрала детей, сунула в рюкзак папку с документами — решение суда, брачный контракт, свидетельства о рождении. Всё, что могло пригодиться. Они вышли из подъезда, когда на улице уже начало светать. Моросил мелкий дождь. Даша держала мать за руку, Саша сидел на руках, уткнувшись носом в её плечо. — Мам, а папа злой? — спросил Саша, когда они сели в такси. — Нет, сынок. Он просто запутался. — А мы вернёмся домой? — Обязательно вернёмся. Таксист вез их на вокзал. Ира смотрела в окно на знакомые улицы, на дворы, где они гуляли с детьми, на школу, куда ходила Даша. Всё это оставалось в прошлом. Впереди была неизвестность. Она достала телефон и набрала номер юриста, который вел её дело — молодого парня лет тридцати, которого порекомендовала подруга. — Антон, здравствуйте. Это Ира. Случилось ужасное. Олег сегодня утром ворвался в квартиру и начал выносить вещи. Он сказал, что решение суда уже вступило в силу. В трубке повисла пауза...

— Ира проснулась от того, что в её комнате кто-то ходит. Она открыла глаза и увидела, как бывший муж выносит из детской кроватку со словами: Ира проснулась не от будильника. Её разбудил звук шагов. Кто-то ходил по коридору тяжёлой, уверенной походкой — не так, как ходят дети, которые крадутся на цыпочках к холодильнику. Она глянула на часы: половина седьмого утра. За окном ещё было темно, ноябрьское небо висело серым одеялом. Ира накинула халат и выскользнула в коридор. Сердце ухнуло вниз. В детской горел свет. Дверь была распахнута настежь, и оттуда доносилось сопение, звук отодвигаемой мебели, глухие удары. — Ты что здесь делаешь? — голос Иры сорвался в хрип. Олег обернулся. Он стоял посреди комнаты, одетый в тёмную куртку и тяжёлые ботинки. В руках он держал комод — тот самый, который Ира купила, когда родился Саша. Детский, белый, с наклейками мишек. — А ты не видишь? — он усмехнулся. — Вещи вывожу. Квартира теперь моя. И всё, что в ней, тоже моё. Ира шагнула вперёд, загораживая собой дверь в гостиную, где спали дети. — Ты с ума сошёл? Решение суда ещё не вступило в силу! У нас апелляция! — Апелляция, — передразнил Олег. — Ты думаешь, она что-то изменит? Я нанял лучшего адвоката в городе, Ира. Ты проиграла. Смирись. Он отодвинул комод к двери, и колёсики противно заскрипели по линолеуму. — Ты не можешь просто прийти и забрать вещи! Это незаконно! — Закон — это то, что написано в решении суда. А там написано, что квартира — моя. И всё, что в ней, тоже моё. Я пришёл за своим. Ира вцепилась пальцами в косяк. В голове стучало: «Саша, Даша. Они спят в той комнате. Их кровати. Их игрушки. Их жизнь». — Ты выкидываешь нас на улицу, — тихо сказала она. — У нас нет другого жилья. — Это твои проблемы, — Олег, не глядя, пнул ногой плюшевого зайца, который валялся на полу. — Надо было думать, когда подписывала брачный контракт. — Ты сам его подсунул! Ты сказал, что это формальность! — Ты подписала. Сама. Взрослая женщина. — Он развёл руками. — Я тут ни при чём. В гостиной что-то зашуршало. В дверях показалась заспанная Даша. Девочке было семь, она тёрла кулачками глаза и смотрела на отца с недоумением. — Папа? Ты чего так рано? Олег на мгновение замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на неловкость. Но он тут же справился с собой. — Привет, дочь. Собирайся, вы переезжаете. — Куда? — Даша нахмурилась. — К бабушке. Поживёте пока у неё. — А мои игрушки? — Игрушки останутся здесь. Это теперь мой дом. Даша посмотрела на мать. Ира подошла, присела на корточки, обняла дочь. — Иди разбуди брата. Мы скоро уйдём. — Но мама... — Иди, доченька. Всё будет хорошо. Даша непонимающе посмотрела на отца, потом на мать и поплелась в комнату. Ира выпрямилась. Голос её дрожал, но она старалась держаться. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Мы — твоя семья. Твои дети! — Бывшая семья, — поправил Олег. — Ты сама выбрала развод. — Потому что ты изменял мне с секретаршей! — Это не повод разрушать семью. — Ты разрушил её сам! Когда перестал приходить домой! Когда забыл про дни рождения детей! Когда привёл в наш дом другую женщину! Олег поморщился, как от зубной боли. — Не начинай. Мне это надоело. Собирайтесь и уходите. Через час здесь будут рабочие — я заказал ремонт. Ира смотрела на него и не узнавала. Семь лет назад это был человек, который клялся ей в любви, который держал на руках их новорождённую дочь, который обещал, что всегда будет рядом. А теперь он стоял в её детской и вышвыривал их на улицу, как ненужный хлам. — Хорошо, — сказала она, сжимая кулаки. — Мы уйдём. Но учти: я буду бороться. — Борись, — усмехнулся Олег. — Только денег у тебя нет. А у меня — есть. И адвокат, который стоит целое состояние. Ты проиграла, Ира. Прими это. Он развернулся и вышел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь. Ира стояла посреди разгромленной детской и смотрела на пустые полки. Комод уже уехал. Кроватки ещё стояли — Саша спал, не просыпаясь, свернувшись калачиком под одеялом. Даша сидела на краю кровати, обхватив колени руками. — Мам, мы правда уйдём? — П

Я увидела, как мой муж тайком отдаёт свою куртку бездомному. И полюбила его ещё сильнее Мы шли с работы, холодно, ветер. У перехода сидел бездомный, грязный, замёрзший. Я прошла мимо, даже не взглянула. Муж замедлил шаг, потом остановился. Я оглянулась — он снимает с себя куртку, дорогую, новую, которую я ему подарила на день рождения. Подходит к бездомному, накидывает на плечи. Тот смотрит, не понимает. Муж говорит: «Носи, брат. Зима близко». Возвращается ко мне, а сам в одной рубашке, дрожит. Я говорю: «Ты что, с ума сошёл? Это же новая куртка!» Он пожимает плечами: «Он замёрз. А я дойду». Мы дошли до дома. Я поставила чай, укутала его пледом. А он сидит, улыбается и говорит: «Лен, у нас есть дом, есть еда, есть тёплые вещи. А у него ничего. Как я мог пройти мимо?» Я смотрела на него и влюблялась заново. Мы живём 10 лет, я знаю его привычки, недостатки, слабости. Но в тот момент я поняла: я вышла замуж за самого доброго человека на свете. Я купила ему новую куртку, такую же. А ту, старую, он больше не вспоминал. Но я вспоминаю. Каждый раз, когда он меня бесит, я думаю о том дне. И всё проходит.

Пожилой мужчина с 25-летним сыном вошли в вагон поезда и заняли свои места. Молодой человек сел у окна. … Как только поезд тронулся, он высунул руку в окно, чтобы почувствовать поток воздуха и вдруг восхищённо закричал: — Папа, видишь, все деревья идут назад! Пожилой мужчина улыбнулся в ответ. Рядом с молодым человеком сидела супружеская пара. Они были немного сконфужены тем, что 25 летний мужчина ведёт себя, как маленький ребёнок. Внезапно молодой человек снова закричал в восторге: -" Папа, видишь, озеро и животные… Облака едут вместе с поездом!" Пара смущённо наблюдала за странным поведением молодого человека, в котором его отец, казалось, не находил ничего странного. Пошёл дождь, и капли дождя коснулись руки молодого человека. Он снова переполнился радостью и закрыл глаза. А потом закричал: — Папа, идёт дождь, вода трогает меня! Видишь, папа? Желая хоть чем-то помочь, пара, сидящая рядом, спросила пожилого мужчину: — Почему Вы не отведёте сына в какую-нибудь клинику на консультацию? Пожилой мужчина ответил: — Мы только что из клиники. Сегодня мой сын первый раз в жизни обрёл зрение… Невозможно судить о делах и поступках других людей, не обладая при этом всей полнотой знаний. Поэтому -«Не судите, да не судимы будете!» Жизнь прекрасна