Жизненно.Истории.
MAX ·
ая пчел, и даже не обернулась на шум. Рой, висевший на ветке дикой яблони огромным живым мешком, гудел приветственно и грозно.
— Эй, девица! — окликнул старший. — Ты кто такая?
Она не ответила. Только подняла на вошедших свои пепельные глаза, и конопатый красноармеец, тот самый, что докладывал Горелому, невольно попятился. В этих глазах не было страха. В них было что-то древнее, укоряющее.
— Немая она, — сказал он неуверенно. — Я таких видел. После тифа часто немеют.
Ульяну привели к комиссару. Горелый разглядывал её долго, с прищуром, как барышник разглядывает лошадь. Что-то в этой худой, босоногой девчонке его насторожило. Не смирение — его он видел часто. А какая-то отстраненность, словно не он тут хозяин положения, а она.
— Зерно, — сказал он резко. — Мне нужно зерно. Твоя деревня не выполнила разверстку. Где хлеб?
Ульяна медленно развела руками, показывая на пустые поля, на заросшие огороды, на мертвые избы.
— Знаю я эти фокусы, — процедил Горелый. — Мужичье всегда прячет. В лесу. В ямах. Мне плевать, где. Найди зерно, иначе пущу красного петуха по всем ульям. Слышишь запах? Это бензин.
Впервые в пепельных глазах мелькнуло что-то похожее на жизнь. Она отрицательно покачала головой, потом указала пальцем на дальнюю пасеку и подняла три пальца.
— Три? Три чего? Мешка?
Она снова показала на пчел, на свои руки, сложила ладони ковшиком.
— Мед? — догадался конопатый. — Товарищ комиссар, она мед предлагает. У них тут бортевое пчеловодство, славилось на всю губернию.
Горелый хмыкнул. Он был равнодушен к меду — сладкое не любил с детства, — но в его голове уже завертелись шестеренки расчета. В городе, где пайки урезали в третий раз, банка меда стоила как хороший отрез сукна, а то и как револьвер. Три бочонка — это целое состояние.
— Веди, — приказал он.
