Публикации канала «Жизненно.Истории.»

Если вы мама, вам надо прожить как можно дольше. Вот ваша первая и главная обязанность. Надо заботиться о здоровье, не позволять себя изводить и расстраивать, хорошо питаться, поддерживать хорошее настроение и жить. Для своих детей. Неважно, что они выросли и сами стали мамами и папами. Все равно вы им нужны! Даже если они не слушаются, ссорятся, обижаются, мало рассказывают и редко звонят. Все равно вы им нужны. И вы их защищаете, пока живете. Просто тем, что вы есть. Когда есть мама - человек защищен. Вот и живите. Ради детей живите, если ради себя не получается. Они вас любят. Просто не слушаются иногда и капризничают. Врут и грубят, такое бывает. Убегают… Но любят! А если мамы не станет - все мы превращаемся в испуганного брошенного ребенка. В сироту. Даже если у нас уже внуки… И потом справляемся. Живем без мамы дальше. Сиротами… Вот и живите, мамы! И папы, конечно. Для детей. Которые тогда перестают быть детьми, когда уходит мама… Анна Кирьянова

Я поняла,что время не вернёшь, Когда я потеряла человека. Ты ждёшь его. На автомате ждёшь. А его нет. Ни запаха, ни смеха. Он больше не сожмет твою ладонь. Поверить можешь? Все ещё не можешь. И в выдохе твоём беззвучный стон, И с каждым днем в тоске сильнее тонешь. А дни летят, и тянутся года, И кажется уже невыносимо. В висках стучит глухое "навсегда", Ведь навсегда вас жизнь с ним разлучила. И за секунду времени сейчас Готова все отдать и раствориться, Лишь только бы вернуть сиянье глаз И, зная наперёд судьбу, проститься. Куда бежим, куда спешим всегда? Не говоря родным нам, что их любим. Лишь потеряв, прошепчем мы слова , Что никогда уже их не забудем... Мария Куткар

Наша семья до моего рождения жила в коммуналке: три комнаты – три семейства. Моей старшей сестре тогда было лет пять. Мама абсолютно неконфликтная в отношении соседей женщина, частенько общалась с гражданкой из соседнего подъезда, так как у той был сын, ровесник моей сестры. Бабка соседка из нашей квартиры маме пеняла: «Не ходи к той, глазливая она, нечего вам компанию водить». Мама слушала, кивала, бабке не перечила, но с той гражданкой не ссорилась. Однажды решили выбраться вместе с утра в центр города, погулять – две мамаши, двое детей. Мама мою сестру быстро нарядила, сумочку взяла, дочку за руку и в квартиру знакомой направилась. А та возится, сумку собирает, трамбует в неё трусики, маечки, тряпочки какие-то – всякое барахло. Увидала мою маму налегке, удивилась: «Как же ты с пустыми руками, без сменной одежды для ребёнка, вдруг какая детская неожиданность, мало ли что?». Мама ответила, что дочка давно уже в туалет сама просится, терпеть может, никаких проблем. Гражданка только головой покачала, продолжила сборы. Не успела она сумку набить, моя сестра без предупреждения штаны намочила. Мама изумилась, потащила её домой переодеваться. От подъезда до подъезда два шага, и на этом расстоянии сестра опять-таки без лишнего слова наложила в штаны. Мама уже в панике: заболела, что ли? Но лоб холодный, на боли жалоб нет. Какие уж там прогулки! Вошли в квартиру. Бабка-соседка из комнаты выглянула, один короткий взгляд на них кинула и без расспросов набросилась: «Опять у этой были? Видишь, что натворила? Скорей ребёнка ко мне веди!». Мама сестру помыла наскоро, к соседке отвела. Та маму вытолкала, а над сестрой что-то долго шептала, водой её умывала, ножницами щёлкала. Вывела, предупредила: «Ей скоро спать захочется. Спать будет долго, не мешай, не буди!». Сестра посидела немного, у неё глаза слипаться стали. Мама: «Уложить тебя?». Та не возражает, хотя ребёнка днём угомонить – та ещё задача, а тут время ещё даже не обеденное. Уснула. Вечер наступил, а она не просыпается. Мама волнуется, бабка заглянула, успокаивает, всё нормально, так и должно быть. Сестра сном в ночь пошла, и так до утра без побудки. Утром вскочила, как ни в чём не бывало. Мама моя, верить – не верить, общение с «глазливой» ограничила. А у сестры больше подобного не повторялось, ни разу.

Ночь. Улица. Фонарь… Выходят после работы две немолодые продавщицы. Поговорили о том, о сем. Одна другой: - Ой, устала, как собака. Сейчас бы на чем угодно домой доехала, хоть на вертолете… Трамвая-то не дождешься уже… Другая ей в ответ с иронией: - Нет уж спасибо, я ТОЛЬКО сама… И поведала следующую историю: - Стою как-то на остановке... вечер, поздно уже, на улице ни души, трамвая как всегда нет и нет, сумки тяжеленные… Потом смотрю, вдалеке кто-то прыгает. Я напугалась, отошла вглубь остановки и вижу…парень на метле скачет, остановился напротив меня и спрашивает: - Чего, нет трамвая? Я стою, ни жива, ни мертва и говорю: - Нет пока, но придет скоро. А он: - Вряд ли ты его дождешься, время-то позднее, садись, подвезу тебя! Я ему с испугом: - Да что вы, спасибо, я сама как-нибудь… А он мне грубо: - Садись быстро, сказал, а то сейчас бензин закончится, я тебя сейчас с ветерком домчу… Я стою, ноги трясутся, озираюсь по сторонам, ни трамвая, ни людей….А парень-то крепкий был…Думаю, может больной какой из психушки сбежал. Сейчас как даст по башке метлой или еще чем, и вспоминай, как звали… Ну вот, взяла я свои котомки, ногу перекинула, и на метлу села в качестве «пассажира» . И поскакали мы с ним. А он мне и говорит: - Тетка, ты не просто так сиди, а покрикивай иногда: «Йехууууууууу, наконец-то я дождалась принца на вороном коне»…. Вот, скачем мы с ним, я ору периодически, а сердце замирает от страха, думаю, сейчас доскачем до дому, а дальше чего? Чего еще делать заставит, или прибьет вовсе, никто ведь не знает, что у него в голове… В общем проскакали мы с ним 3 остановки, молодежь нас на телефоны снимают, повзрослее люди, шарахаются в разные стороны… Прибыли к дому моему. Я слезла с метлы и в ужасе жду указаний. Он говорит мне: - Ну, благодари теперь, что бесплатно доехала))) Я ему: - Ой, спасибо, господин, что в целости и сохранности доставил. А сама боковым зрением посматриваю, чем бы огреть его, если что…. А он мне подмигивает: - Ну, пожалуйста! Может тебя до квартиры проводить? Я ему: - Да ладно, спасибо, я сама как-нибудь.. Он: - Ну как хочешь,- развернулся и поскакал прочь… Молнией добежала я до квартиры. Дверь захлопнула, сумки бросила, пот с лица смахнула, сижу на полу, в себя прихожу…. А тут дочь набросилась на меня, куда мол пропала, пешком что ли шла… - Да, - говорю, - бегом бежала! И поведала ей свое приключение. Настало утро, собираюсь я на работу. Вдруг звонок в дверь. Я с опаской смотрю в глазок, а там цветы. Я выдохнула, думаю, это дочке с утра пораньше ухажер букет притащил. Открываю дверь, а там… мужик тот стоит, с метлой и букетом. Я быстрее дверь закрывать, а он мне: - Извините-извините, это вам цветочки, и рассказывает. Играли они с друзьями в карты на желание, и проиграл он. Вот и придумали те эту историю с метлой, определили место и время встречи с какой-нибудь дамой, и чтоб она обязательно согласилась на метле прокатиться. Тут я и подвернулась. - Извините, - закончил он. - Сейчас я конечно со смехом вспоминаю ту историю, а сначала, недели 2 ходила и по сторонам озиралась, как бы ещё кто до дому не «подвёз»!)))

В детском саду с немецким уклоном наняли воспитательницу из Германии. В ней всё было прекрасно — опыт, фигура, хлыст, знание военных маршей. Из недостатков, она не знала русского. А родители не знали немецкого. Собственно, рассказ окончен. Понятны коллизии, предслышится и развязка, в которой знамя победы втыкают педагогу куда заслужила. Но я всё равно изложу весь рассказ, ибо наибольшее потомство оставляют самые нудные мужчины, а это как раз я. Матери одного мальчика казалось, что воспитатель не должен так клацать зубами в приветствии, даже с учётом немецкой фонетики. Ощущение было, словно Димочкой недовольны. Для уточнения контекста наняли мою дочь Марию. Она знает почти весь немецкий, русский и многое из мата. Стороны сошлись на нейтральной полосе, в песочнице, под грибком. Воспитательница напала первой, совсем как в 41-м. — Ваш сын не умеет себя вести! — сказала она — На уроках он прячется под стол, катается по полу и визжит. Это неприемлемо! Вон из нашей немецкой культуры! Мария чуть смягчила перевод. Она сказала так: — Ваш Димочка — чудесный, умный мальчик. Настоящий жизнелюб. Не легче ли ему будет в русском садике, среди себе подобных? Димина мама тоже пришла в песочницу не ради поцелуев с языком. Она была готова взять рейхстаг, унести и потом смонтировать у себя на даче. Она сказала: — В том-то и дело, что Дима умный! Это у вас занятия тупые! Ребёнку скучно! Дочь Мария не выносит ругани. Она и эту фразу смягчила. Сказала: — Нам очень нравится ваш садик. Посоветуйте, как развить усидчивость! Разговор длился целый час. Мария в одиночку, как скользкий Штирлиц боролась за мир, переводя педагогику с языка десантно-штурмовых бригад на язык играющих в траве щеночков. Приведу ряд примеров. Сначала реплики немки: «Его боятся даже психиатры» — «Мы очарованы его харизмой». «Бить горшком детей, это что?!» — «Он несомненный лидер». «Он всех достал, он идиот!» — «Его смех как колокольчик» «У него руки, голова, поведение, всё из ж.пы» — «Ему с трудом даются прописи». Реплики мамы: «Ваше место в лагерной охране!» — «Мы благодарны за терпение!» «Я плачУ по шесть сотен в месяц не затем чтоб слушать этот бред» — «Кто ищет — вынужден блуждать, как сказал великий Гёте». Постепенно мать убедилась, дело всё-таки в фонетике. У немцев даже слово «бабочка» (Schmetterling) звучит как Panzerkampfwagen IV, средний танк. И выражение лица под стать. А над прописями правда, надо поработать. Немка тоже подметила, как много скрыто теплоты и смирения за суровым обликом восточных славян. Маша получила за работу вместо двадцати евро пятьдесят и шоколадку. Стороны почти полюбили друг друга. Разве что Димочка был выпорот на всякий случай тем же вечером. А теперь новогодний тост! Друзья мои! Прошедшему году с трудом давались прописи! Мы все очарованы его харизмой! И конечно, его смех — настоящий колокольчик! Простимся же с ним без обид. Зачем-то он был нужен. Слава Сэ

Семёнов решительно поднялся, посмотрел растерянному доктору в глаза и направился к двери. Ещё раз взглянув на эскулапа, рванул ручку на себя и выглянул в коридор... Семёнова - отца троих детей, кандидата наук, доцента взяли прямо на улице. Его пеленали нежно, как декоративную розу, которая не переносит чужих рук и холодов. А уже потом, когда он напоминал окружающим что-то среднее между бревном, которое нёс Ильич и свернутым в трубку ковром, до него дошло, что в течение традиционной прогулки произошли неуловимые изменения. Через сорок минут он сидел на привинченном к полу табурете перед человеком в белом халате. - Ну-с... – начал доктор, самодовольно откинувшись на спинке стула. – Как Вы себя чувствуете? - А Вы? – почему-то уклонился от ответа Семёнов. - А вопросы здесь задаю я. – доктор придвинулся к столу и наклонил вбок голову, напоминив Семёнову в это время одноглазого и близорукого голубя внезапно нашедшего на мостовой полбуханки хлеба и еле сдерживающегося от впадения в ступор. - Дааа... – протянул в ответ посетитель и тоже словно собравшись, уточнил. – А где портрет Дзержинского? До ступора оставалась секунда, но врач, сжав волю в кулак, осознавая, что кажется теряет инициативу, сдержался и неосторожно осведомился: - А причём тут Феликс Эдмундович? Портрет Фрейда есть где-то. Вы помолиться хотели? - Ну, если портрета Феликса тут не держат, значит и вопросы могут задавать не только владельцы кабинета, но и посетители. Слушаю вас доктор. Доктор, ещё раз внимательно осмотрев потенциального пациента, уточнил: - А какая температура сейчас на улице? Посетитель, вытянув шею, близоруко прищурившись, посмотрел словно сквозь доктора в окно и сообщил: - Двадцать два с половиной. - Ниже нуля? - Доктор, во-первых, на табло, что расположилось на стене за вашей спиной не высвечивается знак. Однако, рискну предположить, что судя по снегу на улице и дате пятнадцатое февраля, всё же значительно ниже нуля. - Хорошо, и вам не холодно было бегать по улице без одежды? - Я был в одежде. - Вас привезли в одних трусах! Семёнов решительно встал, посмотрел растерянному доктору в глаза, и направился к двери. Ещё раз взглянув на эскулапа, рванул ручку на себя и выглянул в коридор, крикнул: - Можно сюда другого врача! Этот уже, кажется, всё. А потом, с лёгкой жалостью осмотрев хозяина кабинета, очень мягко уточнил: - А трусы по вашему мнению, доктор, не одежда? Уж не обувь ли? Он был не так уж прост, преподаватель логики Семёнов. Доцент, семьянин, поклонник моржевания. (с) Сергей Серёгин

Мы на потом откладываем жизнь Мы на потом откладываем жизнь, Надеясь, что опять наступит завтра, И кто-то нам подарит бенефис Для личного отдельного театра. Мы на потом откладываем дни, Окрашенные в цвет любви и страсти, Не зная, что сегодня есть они, А завтра будет ветер и ненастье. И каждый раз мы думаем: потом Доделаем, долюбим, доцелуем, Кому-то свет и радость принесем…, Не понимая истину простую: Неведомо, что будет впереди, Смеётся Небо, глядя на скрижали, Нам не дано о будущем судить, И мудро, чтобы мы о нём не знали. Но надо жить сегодня и сейчас, Не завтра, через год или неделю, Никто другой не сделает за нас Все то, что мы когда-то не успели. Татьяна Дизик

потянулась за сахарницей. Мама сначала молчала, а потом очень разозлилась. Сказала, что я всё делаю назло. Я стала вытирать, а она меня толкнула… Я спиной ударилась о ручку шкафа. Сразу стало больно. Я не могла вдохнуть. Мама потом сказала, чтобы я не плакала громко. Сказала, если папа узнает, будет беда». У Андрея перед глазами на секунду будто всё смазалось. Перед ним была та же квартира, тот же узкий коридор, тот же детский рисунок магнитом на холодильнике, та же сушилка с бельём у окна. Обычная семья. Обычный дом в обычном дворе, где по вечерам мужчины курят у подъезда, дети чертят мелом классики, а соседки обсуждают цены на молоко. И именно в таких домах страшнее всего признать, что беда живёт не где-то далеко. Она сидит на твоей кухне. Пользуется твоими чашками. Говорит голосом человека, с которым ты делил постель. «Это сегодня было?» — спросил он. Соня мотнула головой. «Вчера. Но сегодня тоже больно. И вчера ночью тоже. Я думала, пройдёт. Мама сказала, что если сильно болит, значит, я запомню и больше не буду всё ронять». Андрей закрыл глаза ровно на секунду. Этого хватило, чтобы вспомнить сразу несколько мелочей, которые раньше казались пустяком: как Соня в последние дни по видеосвязи сидела как-то боком, как Лена пару раз отвечала вместо неё слишком быстро, как дочь в конце разговора сказала: «Пап, приезжай скорее», — и он тогда ещё пошутил, что без него тут явно никто мусор не выносит. Некоторые слова возвращаются слишком поздно. И от этого только хуже. «Соня, мне нужно посмотреть спину», — сказал он тихо. «Очень осторожно. Хорошо?» Она не ответила сразу. Потом кивнула, но так, как кивают дети, которые уже перестали верить, что от взрослых может не быть больно. Он помог ей повернуться. Медленно. Без прикосновения к плечам. Только голосом. Маленькая спина под тонкой пижамной футболкой казалась ещё уже, чем раньше. Андрей заметил, что дочь дышит коротко и часто. У самого края кровати валялась книга, раскрытая на середине, будто она пыталась читать лёжа и не смогла. Под подушкой торчал свернутый плед — видно, она и правда спала почти сидя. Андрей двумя пальцами осторожно приподнял ткань на спине. И замер. На пояснице темнел не один синяк. Один был свежий, багровый, почти чёрный по краям — как раз такой, какой мог остаться от удара о дверную ручку. Но чуть выше виднелся другой. Старее. Желтоватый. А рядом ещё один, узкий, будто след от сильного рывка или жёсткой хватки. Соня почувствовала, что он увидел, и совсем тихо сказала: «Пап… это не только вчера». В эту секунду в ванной выключилась вода. Стало так тихо, что Андрей услышал, как в трубе что-то глухо стукнуло, а потом щёлкнул замок. И голос Лены, совсем близко, за дверью коридора, спокойно произнёс: «Ты уже приехал?»

«Пап… это не только вчера»: Андрей ещё держал край детской футболки, когда за дверью ванной уже щёлкнул замок «Пап, только не говори маме, что я тебе сказала… Но я уже вторую ночь сплю сидя. Если ложусь на спину, очень больно». Андрей даже не сразу понял, что именно услышал. Он только что вошёл домой после четырёх дней в командировке, ещё не успел снять ботинки, а в прихожей уже пахло мокрой курткой, пылью с дороги и остывшим ужином. Он думал, сейчас Соня выбежит к нему, врежется в живот, как всегда, начнёт тараторить про школу, про новую наклейку на тетради, про кошку из соседнего двора. Но из детской донёсся не смех. Шёпот. Есть тишина, которую узнаёт любой родитель. Не обычная вечерняя, когда ребёнок занят, рисует или засыпает. А другая. Тяжёлая. Такая, от которой в собственной квартире вдруг становишься чужим и понимаешь: дома что-то не так. Андрей медленно поставил сумку у стены. Ключи всё ещё были в руке. В коридоре горела слабая лампочка, от которой обои казались ещё старее. Из кухни тянуло гречкой, а из ванной слышался шум воды. Лена, его жена, видимо, была там. И именно поэтому Соня решилась заговорить только сейчас. Дверь в детскую была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было увидеть край кровати, старого плюшевого зайца без одного глаза и маленькую ладонь, вцепившуюся в косяк. Потом показалась сама Соня. В пижаме с выцветшими звёздочками. Слишком прямая. Слишком тихая. Слишком осторожная для восьмилетнего ребёнка, который обычно не умел ходить спокойно и всё делал бегом. «Сонечка, иди ко мне», — сказал Андрей так мягко, как только смог. Она не подошла. Только покачала головой и едва слышно повторила: «Только не говори, что я сказала. Мама сказала, что будет ещё хуже». У Андрея внутри всё стянулось так быстро, будто кто-то резко затянул ремень под рёбрами. Он часто уезжал. Работа была такая: то Тула, то Нижний, то ещё какая-нибудь промзона, гостиница у трассы, короткие звонки домой, обещания привезти что-нибудь вкусное. Он давно жил в режиме, где любовь к семье измерялась не разговорами, а тем, что ты просто тащишь всё на себе и не жалуешься. Деньги были нужны. Квартира в ипотеке. У Сони музыкалка. У Лены вечная усталость и раздражение, которое он годами объяснял себе одной и той же фразой: тяжело ей, просто тяжело. Иногда самое страшное начинается не с удара. А с того, сколько раз ты заранее всё себе объяснил и поэтому не заметил ничего вовремя. Он опустился перед дочерью на корточки. Только тогда увидел, что она стоит, слегка перенеся вес на одну ногу, а второе плечо будто старается держать неподвижно. Маленькие пальцы мяли край футболки так сильно, что побелели костяшки. «Где болит?» — спросил он уже шёпотом. Соня сглотнула. «Спина. Очень. Я ночью не могу лечь. Мама сказала, это случайно. Сказала, я сама виновата. Сказала, если тебе рассказать, ты разозлишься и уйдёшь. А я не хочу, чтобы ты уходил». Вот от этой фразы Андрея качнуло сильнее, чем от всего остального. Не от слова «болит». Не от слова «случайно». А от детского страха, в котором отец уже не защита, а риск. Как будто рассказать правду — это не спасение, а опасность. «Я никуда не уйду», — сказал он сразу. Но Соня посмотрела на него так, будто не была уверена, что взрослые вообще умеют выполнять такие обещания. Из ванной всё ещё шумела вода. Андрей слышал этот звук и вдруг с ужасной ясностью понял, почему дочь говорит именно сейчас, вполголоса, с оглядкой через плечо. Он протянул к ней руку — просто коснуться, просто прижать к себе, просто сделать то, что любой отец делает не думая. Но в ту же секунду Соня вздрогнула и отшатнулась. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. «Не трогай, пожалуйста», — выдохнула она. «Очень больно». Андрей медленно опустил руку. И впервые за все годы брака почувствовал не злость даже, а холод. Такой, который поднимается от пола и мгновенно добирается до затылка. «Расскажи мне», — сказал он. Соня покосилась на дверь ванной и заговорила ещё тише: «Я пролила вишнёвый компот на скатерть. Не специально. Я просто

Мужчина – ужасно полезный человек! Он тёплый, и об него можно греться! Он сильный и весёлый, может починить в принципе всё. Мужчине можно давать поручения и потом тысячу лет припоминать ему о чём-нибудь, что он когда-то там забыл. Мужчину можно кормить; если кормить вкусно, то можно видеть благодарность в его глазах, и это великий стимул готовить еду. Это тот человек, к которому можно попроситься на ручки. Ну и что такого, что во мне 85кг??? У меня и рост не маленький! Вот так сядешь на коленки, он охнет, конечно, но обнимет, у него нет выбора! Жалко его, конечно, но все равно на ручки хочется. А кому нынче легко? Совершенно неоценимая опция ночной доставки! Вода, конфеты, булочки или чайку зеленого вдруг приспичит испить! Вот опять же, иногда хочется поругаться, бывает такой день, воскликнешь вот так: - Доколе это будет продолжаться!!!??. Ну воскликнешь, конечно, только для того, чтобы тему развить, и потом обязательно надо, чтобы тихие слёзы по лицу и припомнить, что последний раз цветочки видела две недели назад, а вот конфеты ночные были нормуль, но мало, и булки были неправильные. Как он это терпит, я не в курсе, если честно. На мужчину можно излить вселенскую любовь, это важно. Совершенно необходимо иногда подойти, взять за ухи и сказать, какой он красивый и прекрасный во всех смыслах. А можно сказать: - Уйди, противный, я в печали! Мужчину можно отправить ловить рыбу с друзьями, можно в магазин отправить. А можно еще с ним разговоры разговаривать на разные темы и разные фильмы смотреть. В общем, я рекомендую! Marina Saicho Иллюстрация: Fred Calleri

ВСЁ-ТАКИ РУССКИE ЛЮДИ - ИНТЕРEСНЕЙШИЙ ВИД! В животe у них - бабочки, в головe - тараканы, в жoпе - шило. В одном глазу - соринкa, в другом - бревно, а в обоих срaзу - душa. В ребре у них - бес, во рту - кaша, за зубами - язык без костей, а зубы на полкe. Губы раскaтываются и закaтываются.И чeлюсть отпадaет периодичeски. Сeрдце - в пяткaх, а попа ищет приключения. И нa ноcу - зарубки. (заруби сeбе на носу) На пaльцах - объяснения, а на лбу - написано. На ушaх - лапша. На душе - кaмень, и за пaзухой - тоже. В гoрле - кость, на сeбе - крест, а в печёнке - всё oстальное. Вoт онa, загадoчная руcская душа…

ло. На столике лежали новое зарядное устройство для моего телефона и стакан воды.

В ту ночь моей свадьбы мать отдала меня мужчине в инвалидном кресле. По крайней мере, я думала именно так, когда ставила подпись под тем соглашением холодными руками и с сердцем, разбитым на части. Меня зовут Валерия Моралес, мне двадцать пять лет, и я выросла в маленькой квартире в Истакапалапе, где с потолка капало каждый раз, когда начинался дождь, а денег никогда не хватало до конца месяца. Моя мама, донья Роса, не родила меня, но когда-то забрала из приюта, когда я была совсем маленькой девочкой без имени. Она давала мне тарелку горячего супа, когда в доме не было мяса, укрывала одеялом в холодные ночи и подарила мне бедную, но честную жизнь. А потом она заболела. Сначала был кашель. Потом постоянная усталость. А потом врачи из Главной больницы произнесли слово, которое сломало нам жизнь: рак. Лечение стоило больше, чем я вообще могла представить. Мои сбережения на фоне этих счетов выглядели как насмешка. Однажды вечером, пока я готовила ей жидкий рисовый суп, мама взяла меня за руку. — Валерия… ко мне приходила одна семья. — Какая семья? Она опустила глаза. — Монкада. У меня будто земля ушла из-под ног. Монкада владели отелями, строительными компаниями и, казалось, половиной Поланко. Такие люди не стучат в двери вроде нашей. — Они хотят, чтобы ты вышла замуж за их младшего сына. За Сантьяго. Я знала это имя по слухам. Сантьяго Монкада много лет назад попал в аварию. С тех пор он жил в инвалидном кресле, держался в стороне от всех, холодный, замкнутый, почти невидимый за своей фамилией. — Почему я? — спросила я, чувствуя, как жжёт глаза. Мама заплакала. — Потому что они пообещали оплатить всё моё лечение. Она не кричала. Не заставляла меня. И, возможно, именно это было хуже всего. Потому что когда перед тобой жизнь человека, которого ты любишь, никто не должен толкать тебя в спину. Ты сама идёшь навстречу жертве. Через неделю я уже стояла в свадебном платье в роскошной церкви Мехико. Это платье выбирала не я. Букет — тоже. В тот день мне вообще ничего не принадлежало. Сантьяго ждал меня в конце прохода, сидя в чёрном инвалидном кресле, в сером костюме, идеально сшитом по фигуре. Он был моложе и красивее, чем я представляла, но его глаза были как закрытая дверь. Когда я подошла, он не улыбнулся. Он не взял меня за руку с нежностью. Он только тихо сказал: — Нам обоим будет легче, если ты не будешь ждать любви. И в тот момент во мне что-то сломалось. Свадебный приём был холодным: дорогие бокалы, фальшивые улыбки и шёпот за спиной. Его старший брат, Родриго Монкада, смотрел на меня так, будто я чужая, случайно проникшая не в ту жизнь. А его кузина Таня подошла поздравить меня с ядом в голосе. — Тебе повезло, Валерия. Некоторые женщины рождаются бедными, но удачно выходят замуж. Я едва улыбнулась. — А некоторые рождаются богатыми, но так и не учатся воспитанию. Её улыбка исчезла. В ту ночь я пришла в пентхаус Сантьяго, чувствуя себя скорее товаром, чем женой. Он протянул мне чёрную карту. — На твои расходы. Я из любопытства посмотрела лимит. Пятьсот песо. Пятьсот. После свадьбы, которая, должно быть, стоила миллионы, эта сумма ощущалась как пощёчина. — Если ты хотел унизить меня, мог сделать это и без пластика, — сказала я. Сантьяго посмотрел на меня холодно. — Не всё, чего ты не понимаешь, является унижением. Я не захотела спорить. Молча переоделась и вышла из гардеробной в простой пижаме. И тогда увидела, как он пытается пересесть из кресла на кровать. Его руки дрожали. От усилия у него напряглась челюсть. По инерции я шагнула к нему. — Дай я помогу. — Мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость. — Отойди. Но он потерял равновесие. Я бросилась его удержать, и мы оба рухнули на пол. На одно короткое мгновение наши лица оказались рядом. Слишком рядом. Его дыхание коснулось моей кожи. А потом он резко отстранился. — Я сказал, не подходи. Я поднялась, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Отлично. Тогда больше не подойду. Я легла на диване. Или попыталась лечь. Посреди ночи я проснулась, укрытая пледом. Сантьяго рядом не бы

​Жeнщинe исполнилось сeмьдeсят лeт. Юбилeй! К этому дню кyпила ткань и заказала платьe. Очeнь красивоe, изящноe. И к нeму по интeрнeту сeрeжки сeрeбряныe. Надeла, посмотрeла, увидeла, что помолодeла. Всe-таки нeльзя бeз обновок жить. Они настроeниe поднимают. Затeм принялась готовить, чтобы гостeй вкуснeньким покормить. Должны приeхать сeстры. А eщe брат привeзeт стaрeнькую маму. Ей скоро сто лeт исполнится. Стол свeркал праздничной посудой. И eда сама в рот просилась. Гости приeхали. Мать-стaрушку посадили на самоe почeтноe мeсто. Она посидит нeмножко, а когда устанeт, то в сосeднeй комнатe полeжит. Имeнинница пeрeодeлась в новоe платьe. И сeрeжки надeла. Пришла к гостям. И они ахнули. Приятно было, что оцeнили. Очeнь приятно. Подняли пeрвую. Затeм вторую. И одна из сeстeр вдруг сказала: «Ты мeня удивила. В сeмьдeсят лeт платьe заказывать. И сeрeжки. Тeбe зачeм? Куда наряжаться-то? Дома сидишь. Нe работаeшь, по тeатрам нe ходишь. У тeбя жe полно стaрых платьeв, красивых. Донашивать нужно». Другиe сeстры головами закивали. И начали рассказывать, что у них всe шкафы одeждой забиты. Носить нe сносить. И почeму-то новоe платьe как будто давить стало. Тeсным сдeлалось. И сeрeжки потяжeлeли. И на дyшe – пусто. Сидeла с камeнным лицом. Разговаривать нe хотeлось. И кусок в рот нe лeз. Столeтняя бабушка вдруг говорить начала. Всe сразу замолчали. Еe мать тожe до ста лeт дожила. И отeц тожe. Долгожитeли. И когда матeри дeвяносто стукнуло, отeц пошeл в магазин и кyпил шаль бордового цвeта. Когда за стол сeли, он вынул подарок из сумки и жeнe вручил. Вeрнee, на ee плeчи накинул эту самую шаль. Мать счастливая сидeла, и новую шаль руками гладила. Дeвяносто лeт! Главноe – это дyша. Нe мы для вeщeй, а вeщи для нас: «Забыли что ли»! Мудро так сказала. И к дочeри обратилась, которая про платьe нe то сказала: «А тeбe вот что скажу. Язык свой придeржи. Нe сори словами». Встала и пошла в другую комнату полeжать. Устала она. Сидeли молча. Почeму-то за столом грустно стало. Сeстра, что «словами сорила», всe-таки извинилась. Но лeгчe от этого нe сдeлалось. Так, о чeм-то говорили, но нe смeялись. Искрeнности нe было, дyшeвности нe было. Потому что слова ядoвитыми оказались. И тут пришли плeмянница с мужeм. Вeсeло поздоровались со всeми, имeнинницу поздравили. Муж плeмянницы подошeл, встал на одно колeно, подарил букeт роз. И пропeл какую-то фразу из стaринного романса. А плeмянница открыла мeлeнькую коробочку. В нeй бусы из рeчного жeмчуга. Гдe она нашла? И своими руками тeткe на шeю надeла. Потащила за руку к зeркалу. Обняла, захлопала руками, рассмeялась. Всё! Нe было большe ядoвитой атмосфeры. На всeх лицах – радость. Причeм настоящая, искрeнняя. И полилась бeсeда. И хотeлось смотрeть на всeх, и eсть вкусную eду, и любоваться жeнщиной, которой исполнилось всeго сeмьдeсят лeт. Жить да радоваться. Автор: Гeоргий Жаркой

Эта история произошла в декабре. Рано утром я стоял на остановке и ждал троллейбус. Шёл снег. Ныла рука, на которой мне когда-то циркулярной пилой отрезало пальцы. Она всегда у меня ноет к перемене погоды или к крупным неприятностям. А тут так дёргало, что я нянчил её буквально как ребёнка. Когда подошёл троллейбус, я вошёл через заднюю дверь и тут же в конце салона сел на сиденье. Рука заболела ещё сильнее. Это, как я теперь понимаю, было предупреждение. Но я не внял ему и тогда неведомая сила, мёртвой хваткой сжав мне кисть, приподняла и подтащила к середине салона. Доведя до свободного места, она толкнула меня на сиденье. В этот момент троллейбус подъезжал к следующей остановке. Водитель что-то не рассчитал, и машину занесло, ударив задней дверью о бетонный столб. Хвост салона смяло в гармошку и разорвало. Несколько кресел, в том числе и то, на котором я сперва сидел, выбросило на проезжую часть под колёса идущего транспорта. Очевидно, что я должен был погибнуть. Но мой ангел-хранитель спас меня.❤️

Взрослый школьник написал родителям, доставшим его, записку: «Оставьте меня в покое!» Наутро он обнаружил чисто вымытую посуду, в раковине после вчерашнего ужина осталась только одна немытая тарелка – его. В холодильнике не стоял заранее приготовленный для него обед. На столе не лежали деньги на школьный завтрак. На пиджаке не была пришита пуговица. А рядом с пиджаком не лежали чистые носки и трусы. Со стены возле телефона исчез листок бумаги, куда мама записывала номера всех, кому сын должен перезвонить. Вечером родители вернулись поздно (они ходили в кино без него), поужинали, честно оставив часть ужина на сковороде. Никто не поинтересовался, какие у сына отметки в дневнике и что ему задано на завтра. И никто не сказал ему, чтоб он не ходил босиком по полу, он сам довольно быстро понял, что пол холодный, и что надо надеть тапочки. От него не спрятали телевизор, и он смотрел его вместе со всеми, и на его вопросы вежливо отвечали – его никто не игнорировал и не бойкотировал, просто родители обсуждали увиденное сугубо между собой. Он надел куртку и вышел на улицу – его не спросили, куда он идет. Оказалось, что это довольно скучно – выходить на улицу, когда там уже нет сверстников, и когда родители не запрещают, поэтому он скоро вернулся. На кресле-кровати не была застелена постель. Родители укладывались спать. Он вежливо напомнил им про деньги на завтрак. Утром он встал, в раковине лежала одна невымытая тарелка – его. Но деньги на завтрак лежали на столе. Всё остальное было как вчера. Уходя в школу, он написал записку: «Пожалуйста, извините меня, и не оставляйте меня в покое!». Ничего страшного с ним не случилось – он сам нашел и носки, и трусы, и помыл тарелку, и пришил пуговицу, и сделал уроки. Это был взрослый мальчик. Просто он однажды понял, наконец, что родители его не «достают». Они о нем заботятся. (с) Natella Yakimov

ва слышно спросила она. Старик попытался чуть приподняться, с трудом переводя дыхание. И прямо перед тем, как снова закрыть глаза, прошептал то, что Лида уже никогда не забудет: — То, что я несу… предназначено тебе… Лиде показалось, что мир остановился. Ей? Незнакомец… посреди пустыни… говорит, что ждал именно её? Ветер снова поднялся — на этот раз сильнее, будто предупреждая, что впереди грядёт нечто большое. И в этот момент Лида поняла: спасти этого человека… было не случайностью. Это было начало чего-то гораздо большего… и гораздо более опасного.

Беременная вдова спасла старика в пустыне… не зная, что он хранил для неё. В тот день, когда всё началось, солнце безжалостно жгло сухую землю. Не было ни тени, ни воды, ни единой живой души… только она. Её звали Лида. Ей было всего двадцать четыре. Живот уже невозможно было скрыть, а печаль внутри давила сильнее любой ноши. Её муж погиб всего три месяца назад — в аварии, которую так никто толком и не смог объяснить. С тех пор её жизнь превратилась в бесконечный подъём в гору. Соседи, которые раньше здоровались с ней, теперь едва смотрели в её сторону. Одни шептались, что её беременность приносит несчастье. Другие просто закрывали перед ней дверь, когда она просила работу. — Нам не нужны проблемы, — говорили ей не раз. Но у Лиды не было выбора. Она не могла сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда внутри неё росла новая жизнь. В тот день она вышла в поисках хоть какой-нибудь еды. Всё, что у неё было, уже закончилось, и голод начинал причинять настоящую боль. Она шла часами — с уставшими ногами, пересохшим горлом и сжатым сердцем. И тогда она увидела это. Вдалеке — неподвижную фигуру, почти слившуюся с землёй. Сначала ей показалось, что это мёртвое животное. Но что-то заставило её подойти ближе. Может быть, интуиция. А может быть, потребность почувствовать, что она всё ещё способна сделать что-то доброе. Когда она подошла, то поняла, что это человек. Старик. Он лежал на спине. Кожа была обожжена солнцем, губы потрескались, дыхание едва слышалось. Лиду пробрала дрожь. — Сеньор… — прошептала она, с трудом приседая рядом. — Вы меня слышите? Старик не ответил. Но его грудь медленно поднималась и опускалась. Он был жив. Лида огляделась по сторонам. Ничего. Ни дома, ни дороги, ни помощи. Только тишина пустыни. Первым её порывом было просто идти дальше. Не из жестокости… а из страха. Она и сама была слишком слаба. У неё почти не осталось воды — едва ли даже для себя. Помочь ему означало рискнуть собственной жизнью… и жизнью ребёнка. Она положила руку на живот. — Что мне делать?.. — прошептала она дрожащим голосом. И вдруг вспомнила все те разы, когда люди отворачивались от неё. Все закрытые двери. Все презрительные взгляды. Она могла поступить так же. Могла оставить его там… так же, как другие оставили её. Но что-то внутри не позволило. — Нет… — сказала она наконец твёрдо. — Я не буду такой, как они. Дрожащими руками она достала маленькую бутылочку воды, которую несла с собой. Это было последнее, что у неё осталось. Она медленно открыла её… на секунду замерев в сомнении. А потом наклонила бутылку к губам старика. Тот едва заметно отреагировал, словно всё его тело вцепилось в это крошечное облегчение. — Спокойно… — прошептала Лида. — Вы не один. Ветер тихо поднялся, взметнув вокруг них немного песка. Лида с огромным усилием приподняла старика, опирая его на себя. Вес его тела и собственная беременность делали каждое движение мучительным. — Давайте… — сквозь зубы сказала она. — Нельзя оставаться здесь. Она не знала как, но должна была вытащить его отсюда. Шаг за шагом, почти волоком, она тащила его к небольшому укрытию из камней, которое заметила вдали. Каждый метр казался вечностью. Каждый вдох обжигал лёгкие. Но она не остановилась. Спустя несколько часов, когда ей наконец удалось уложить его в тени, Лида упала на колени. Она была совершенно без сил. Без воды. Без энергии. Но она справилась. Старик, всё ещё слабый, впервые открыл глаза. Он внимательно посмотрел на неё. И в этот миг что-то в его взгляде изменилось. Это была не только благодарность. Это было… узнавание. — Ты… — хрипло прошептал он. — Это ты… Лида нахмурилась в растерянности. — Я?.. Нет, сеньор… думаю, вы ошиблись… Но старик медленно покачал головой, будто знал что-то, чего не знала она. Его глаза, несмотря на усталость, светились странной силой. — Нет… — прошептал он. — Это не ошибка… Я ждал… очень долго… Между ними повисла тяжёлая тишина. Сердце Лиды забилось так сильно, что ей стало трудно дышать. Что-то было не так. Что-то в этих словах… леденило кровь. — Ждал… чего? — ед

Привет, меня зовут Аня. И я, нет, не алкоголик. Я мать семерых детей Правда, в тот день, когда я подошла к мужу, и сказала, что беременна в четвёртый раз, в его глазах появилась бегущая строка с текстом "Лучше бы ты бухала". Но вообще он у меня очень-очень хороший, и поэтому вслух он сказал совсем другое. Он спросил: - От кого? На тот момент я сидела в декрете с тремя детьми шестой год подряд, и человеком, которого я видела чаще всего после мужа, была педиатр наших детей. На третьем месте прочно обосновалась мой акушер - гинеколог. Я подумала и ответила: - А от кого можно было? - Можно только от меня, - сразу сориентировался в ситуации муж. - Ну, тогда от тебя, - подтвердила я. Муж стал называть наших детей Ушастик, Пушистик, Звонок, и, похлопывая по моему ещё не очень видному животику, Прыгунок, и вопрос был закрыт. Через полтора месяца, когда плановое УЗИ показало, что будет тройня, я распихала старших детей по бабушкам, сварила борщ, купила пива и стала ждать будущего счастливого папу-зайца с работы. Так как он у меня не только хороший, но и умный, то, увидев мою слегка безумную улыбку, сразу заподозрил что-то прекрасное. И даже попытался разрядить обстановку шуткой: - Ну, рассказывай, что там у тебя, тройня, что ли? Я молча протянула ему бланк с результатами обследования и бутылку пива. - Надо же, - выдал он спустя полбутылки, - сразу и Прыгунок, и Лампочка-дочка, и ещё один запасной будет, чем плохо? А я что? Меня всё устраивает. Не расстроился, не психанул, и то хлеб. А Лампочка-дочка родилась через три года после тройняшек. Так и живём. Ведь для счастливой жизни в большой семье нужно иметь три качества: чувство юмора, стальные нервы и реакцию, как у кобры. Юмор у нашего папы был встроен производителем, нервы он постепенно наработал, а реакция... Да, над реакцией мы ещё работаем. Марина Хмель-Колесник

Я обнаружила на спине мужа тридцать красных отметин, похожих на яйца насекомых. Я в панике повезла его в больницу… но врач, едва увидев их, закричал: «Звоните в полицию!» — Немедленно вызывайте полицию! — закричал врач. Я застыла на месте. Как могли обычные красные пятна на спине моего мужа вызвать у доктора такую реакцию? Меня зовут Ольга Ершова. Я живу с мужем, Романом, и нашей семилетней дочерью в тихом жилом районе Пуны, в Индии. Мы женаты почти девять лет — самая обычная семья с самыми обычными мечтами. Роман работает прорабом в строительной компании, а я преподаю в начальной школе неподалёку. Наша жизнь не была идеальной, но она была спокойной… до той ночи, когда всё это спокойствие разлетелось на куски. Началось всё почти незаметно. Роман приходил домой и всё время чесал спину. Я даже подшучивала над ним и говорила, что, наверное, комары любят его сильнее, чем я. Он смеялся и отвечал: — Да это просто строительная пыль. Сейчас приму душ, и всё пройдёт. Но шли недели… А зуд не исчезал. Я стала замечать розоватые следы у него под рубашкой, а однажды, когда стирала бельё, увидела маленькие пятна крови на его майке. Я уговаривала его сходить к врачу, но он только отмахивался. — Это просто аллергия, — говорил он. — Ты слишком переживаешь, Ольга. Но в то утро я увидела то, от чего у меня похолодела кровь. Роман спал на животе, и мягкий солнечный свет ложился на его обнажённую спину. Я осторожно приподняла его футболку… и вскрикнула от ужаса. На его коже были десятки маленьких красных бугорков, выстроенных почти в идеальные круги. Они выглядели так, будто их кто-то специально расположил. Будто кто-то с пугающей точностью выровнял их по узору. Это были не корки. Не обычные укусы. Казалось, будто под кожей что-то есть — что-то воспалённое, как волдыри, готовые вот-вот лопнуть. — Рома! — я сильно встряхнула его. — Мы едем в больницу. Прямо сейчас. Он нахмурился, ещё не до конца проснувшись. — Оля, это ерунда… — Нет, это не ерунда! — перебила я его. — Или ты сейчас же едешь со мной в больницу, или я сама вызываю скорую. Через час мы уже сидели в приёмном покое ближайшей частной больницы. Нас вызвала медсестра. Мы вошли в кабинет. И дежурный врач, спокойный мужчина по имени доктор Мехта, попросил Романа снять рубашку. В ту же секунду, как он увидел его спину… Доктор Мехта застыл. Его глаза резко расширились. Потом он резко повернулся к медсестре и голосом, от которого у меня всё сжалось внутри, сказал: — Немедленно закройте эти поражения. И вызывайте полицию. Сейчас же. Я даже не сразу поняла, что дышу через раз.