Публикации канала «Женские истории • Рассказы»

Недавно переехали на новую квартиру. Приходят соседи. Мы, говорят, видели у вас на балконе кота, не кот – просто красавец, сразу видно благородных кровей. А у нас кошечка, тоже сибирская, но, конечно меньше. Как у Вас с котом в смысле - мужик? Или уже не очень? Потому что наша киса извелась вся и утратила сон, увидев вашего кота на балконе. Она страдает от любви и по-видимому он ей даже снится под утро в нежном сне. На улицу, мы смотрим, он не выходит. Так может мы к вам? Не против? Очень хорошо. Только ваш кот такой большой, такой сильный и грозный, он так сердито и мужественно выглядит на балконе... как бы он нашу малышку не порвал? и шерсть ей не повыщипывал в порыве страсти. Нет? Ну, мы щас придем. Подхожу к коту. - Ну, говорю, Иннокентий, свершилось. Ходил ты в холостяках 5 лет и вроде не просил ничего, но вот сейчас ты узнаешь как много не имел до этого счастливого момента. Звонок. Открываю. Соседи с белым комочком на руках пришли осчастливливать нашего принца. Тут этот комок увидел объект своих желаний и решил отгрести бабьего счастья по полной и сразу. Прямо с рук она прыгает на моего грозного кота и попадает точно на его голову. Кеша мгновенно офигел от свалившегося сразу всем объемом «счастья» и решил спасаться. Дальше всё как у людей: она летала за котом с криком «Я твоя навеки», он бегал по стенам, полкам и карнизам и орал благим матом «Уберите от меня эту психическую». Стали ловить животных. Разбили два вазона с цветами и вазу. Сорвали гардины и картину... Её поймали, скрутили и бегом унесли. Кота нашли через полчаса, забившегося в угол под кроватью и сжавшегося в клубок. Ужас и паника стояли в глазах грозного кота. Мольба избавить от счастья была всеобъемлющей. Из-под кровати кот вышел через два дня. Там ел, там и спал. А выбравшись, по квартире ходил тихо и осторожно, прежде чем завернуть за угол, выглядывал, убеждался, что все чисто, счастье не ждет его и только тогда шел... Автор: Ира Машина

У Егора Прохорова умерла жена. Так и не оправилась от последних родов. Тут бы горевать и горевать, да пятеро ребят осталось. Старшему, Николке, девять. Илюшке – семь. Близнецам Саньке и Лёшке по четыре. И младшей только три месяца, Алёнке, доченьке долгожданной… Некогда горевать, когда дети есть просят. А уложит всех, полночи сидит в кухне, курит ...Поначалу Егор сам, как мог, крутился. Ну, свояченица приезжала, помогла чуток. Родных-то у них больше и не было. Хотела забрать Саньку с Лёшкой, мол, тебе полегче будет. Потом из опеки какой-то, что ли, приходили двое. Предлагали всех детей в интернат отдать. Никого никому Егор отдавать не собирался. Как это – родных детей кому-то отдать? Как жить-то потом. Трудно, понятно, а что делать? Растут они полегоньку, вот и вырастут.Как мог, сам стирал, убирал, готовил, в огороде копался. У старших когда и уроки проверить успевал. С Алёнкой больше всех хлопот было, понятно. Ну, тут уже и Колька с Илюхой где, да помогут. Да и сестра патронажная, Нина Ивановна, часто приходила, заботилась.Как-то раз она пообещала Егору няньку прислать. Всё ж тяжело мужчине с грудным-то ребёнком. Мол, девушка хорошая, труженица. В больнице нянечкой работает. Своих детей, правда, нет, не замужняя пока. А братьев-сестёр растить помогала, из большой семьи она, из соседней деревеньки.Так и появилась у них в хате Нюся. Невысокая, крепкая, круглолицая, с немодной косой по пояс. И – молчаливая. Лишнего слова не скажет. А только всё переменилось в хате у Прохоровых. И хата заблестела - всё отмыла, отчистила. Одежонку и детскую, и Егорову перештопала, перестирала. И за Алёнкой успевала приглядеть, и наварить-нажарить.В школе и в детском саду сразу перемены заметили. Дети чистые, опрятные, пуговицы уже не пришиты чёрной ниткой по белому, локти не драные.Однажды болела Алёнка, затемпературила. Врачиха сказала, поправится, главное – уход. Так она ночи просиживала рядом, сама ни разу не прилегла. Выходила девчушку.И незаметно как-то и осталась в доме у Егора… Младшие уж мамой стали звать, соскучились по ласке материнской. А Нюся на ласку не скупилась. И похвалит, и по головке погладит. И обнимет. Как же, дети всё ж…Старшие, Николка с Илюшкой, сначала дичились, никак не называли. А потом просто Нюсей стали звать. Ни няня там, ни мама, - просто Нюся.Чтобы, значит, помнить, что своя мамка у них была… Да и по возрасту она им в матери с натяжкой годилась.Родные-то Нюсины против были. «Куда такую ораву себе на шею вешаешь? Парней мало в селе?» «Парни-то есть, - отвечала, - да я Егора жалею…. И ребятишки привыкли, что уж теперь искать-то…»Так и жили. Пятнадцать годков незаметно пролетело… Дети учились, росли. Ну, не всё гладко - бывало, что и нашкодят, нахулиганничают. Егор гневался, за ремень хватался. А Нюся его одёргивала, мол, погоди, отец, сперва разобраться надобно… И поругает, и пожалеет, бывало. Да, никто её Нюсей на селе уж и не звал. А Анной Васильевной величали, уважали. Николка к этому году уж женат был, первенца ждали. Жили молодые отдельно, Николай в совхозе работал. Да не последним механизатором был, что ни год – то грамота, то премия, вот как. Илюшка в городе институт оканчивал, им Нюся особенно гордилась - инженером будет сынок-то!Санька с Лёшкой весной из армии вернулись, в техникум поступать задумали, только вот спорили – в какой. Всё вместе делали - и озоровали в детстве, и горой друг за дружку стояли, если что. Алёнушка в девятый класс перешла, тоже гордость Нюсина. И петь, и плясать мастерица, ни один праздник без неё не обходится. А Егор уж, в который раз, думал, как хорошо ему Нина Ивановна жену выбрала…Этим летом как-то почувствовала Нюся, что что-то не так с её организмом, что-то неладно. Век не болела, а то вдруг в глазах потемнеет, затошнит… Егора с его куревом стала из хаты на крыльцо гнать, плохо ей становилось. Сначала думала – пройдёт, ан, нет. Пришлось-таки к доктору идти. Домой вернулась тихая и задумчивая. От Егоровых вопросов отмахнулась - да ерунда, мол, всё в порядке..👇

Никто не штопает носки. И уж если совсем поглубже в историю — никто из тех, кому меньше шестидесяти, не знает, что такое перелицевать костюм или пальто. Никто уже не чистит ковры первым снегом или соком от квашеной капусты. Никто уже не протирает тройным одеколоном головку звукоснимателя в кассетном магнитофоне. Как и не склеивает лаком зажёванную плёнку в кассетах. Никто уже не вырезает телепрограммы из субботней газеты и не подчёркивает в ней интересные передачи, на которые нужно успеть. Никто уже не посылает сервелат в посылках. Никто уже не хранит пустые пивные банки в серванте. Никто уже не хвастает умением разжечь спичку, чиркнув об оконное стекло или об штанину. Никто уже не считает, что лучшее средство от кашля — это банки или медовый компресс на ночь. Никто уже не стирает полиэтиленовые пакеты. Никто уже каждый вечер не заводит часы и будильник. Никто уже не разбрызгивает воду изо рта во время глажки брюк. Никто уже давно не чистит зубы зубной щёткой с натуральной щетиной. Странно, а они были самыми дешёвыми. Никто уже не подаёт покупные пельмени в качестве главного блюда на праздничном столе. Никто уже не помнит, чем отличается синяя стёрка от красной… А я помню! Синяя стирает карандаш, а красная — стирает чернила и проделывает дырки в бумаге. Никто уже не коллекционирует полезные советы из отрывных календарей. Никто уже не наклеивает переводилки на кафельную плитку. Никто уже не ходит в фотоателье, чтобы сделать ежегодный семейный портрет. Никто уже не украшает стены квартиры выжиганием или чеканкой собственного изготовления. Никто уже не вяжет банты на гриф гитары. Никто и не вспомнит, что когда футболка торчит из под свитера — это называется «из под пятницы суббота», и вообще это просто неприлично! Никто уже не оставляет масло в сковороде «на следующий раз». Никто уже не боится, что сливной бачок в один прекрасный день всё-таки упадёт на голову. И никто уже давно не слышал свежих анекдотов про Штирлица и Василия Ивановича. Грустно… Мы будем первым поколением, что не оставит от себя следов. Мы не оставим своих писем. От себя из юности, когда так остро и неразделённо, а позже понимаешь, что не с тем. Мы не оставим писем от себя постарше, для друзей, с которыми тоскуем по неважным прежде дням. Мы не оставим своих почерков, затёртой, мятой, сложенной бумаги, конвертов с адресами, штемпелями, именами тех, кому и от кого. Мы не оставим фотографий. Они все сгинут в электронной суете. Нам и сейчас уже не вынуть свой фотоальбом, нам и сейчас не надписать на обороте — нету оборотов. Мне негде написать, что это я, а это Женька, это Машка, это мы. Мы не оставим своих лиц. Не будет мемуаров, дневников, записок, писем, фотографий разных лет. Не будет биографий, почерков, всего, что для кого-то остаётся нитью к нам, ушедшим навсегда. Мы будем первыми, кто растворится без следа. Привет, эпоха гаджетов, компьютеров и соцсетей. Ты умудрилась нас стереть…. Когда-то в детстве бабушка сказала: » Знаешь, а счастье… оно бывает разное.» Я думал, ну что за глупости… счастье… оно ведь счастье — это когда всё идеально — хорошо, абсолютно всё! И только теперь, спустя годы, я начинаю его понимать… Счастье не абсолютно, оно относительно… Счастье… это когда не болит… Счастье… когда здоровы дети… Счастье… когда есть кому рассказать свой сон… Счастье… когда есть о ком подумать в одиночестве… Счастье… когда есть кому подумать о тебе… Счастье… когда есть дом, в который хочется возвращаться… Счастье… когда на душе покой… Счастье… когда твои дети выросли достойными людьми… Счастье… когда у тебя есть утро… Счастье… когда тебе звонят просто так… Счастье… это просто отсутствие несчастья… Счастье… его на самом деле так много, а мы его всё ждём и ждём, не зная, что оно-то бывает разное… Счастья тебе!

Вчера с мамой разговаривала. Рассказывает, что «та, девочка, у которой она все покупает», (той девочке лет сорок, наверное, и пятеро детей прим. автора) завела новых кур и эти куры несут какие-то особенные яйца. Золотые просто яйца. И я вспомнила, как мамина подружка тетя Ира, учила меня готовить шакшуку. Для этого нужно совсем немного. Деревня и лето. Рецепт идеальной шакшуки. Проснуться летним утром от щебета птиц, встать с кровати, посмотреть в окно, обнять себя, обнять мир, и выйти в огород. В огороде выдернуть из земли луковицу, желательно фиолетовую, сорвать прохладный, съёжившийся от утренней росы огурец, пару стебельков укропа и петрушки и нам нужен король! Нет, император помидоров. Мордатый, щекастый, такой, что сразу видно, что много времени провёл на солнце и покраснел от самодостаточности. Если подберете по дороге один небольшой сладкий перец, юный баклажан и крошку кабачка - ваша удача. Небольшие - ключевое слово. Огурец съешьте прямо сейчас. Разложить все добытое по карманам и пойти в куриной царство за яйцами. Аккуратно, берегите голову. Курицу согнать из гнезда, она наорет на вас конечно, имеет полное право, но и вы имеете право. Хотите, наорите на неё тоже. Это такой закон природы. Люди приносят зерно, куры приносят яйца. Яиц берите по количеству людей, которые будут их есть и умножайте на два и прибавьте ещё пару для тех, кто вот прямо сейчас не хочет, но захочет, как только все сядут за стол. В кухне надо действовать быстро. Включаем радио. Достаём чугунную сковородку. Нож, доску. И быстро быстро нарезаем овощи. Я режу достаточно крупно, лук полукольцами, кабачок и баклажан в зависимости от размера на 6-8 частей, укроп и петрушку. А если у вас есть базилик - это счастье какое-то. Ставьте на плиту чугунную сковородку и налейте на неё столовую ложку растительного масла, добавьте чуть чуть сливочного, хорошо бы домашнего, но какое есть. Обжариваете овощи чуть-чуть, я люблю почти сырые. С помидором надо решить, что делать. Я снимаю с него шкурку. Ошпарить кипятком, сделать надрез от плодоножки (это такая пипочка которой помидор цепляется за куст) и аккуратно почистить. В зависимости от сочности помидора, разберётесь сами , как его нарезать. Опытные кулинары режут все одинаково, кубик к кубику, кружочек к кружочку, я нет. Я режу по настроению. Выкладываем помидор на сковороду к овощам, высыпаем зелень и тушим буквально минуту. А теперь смотрите сами, насколько ваш помидор был суров, нужно ли добавить воды? Некоторые добавляют томатный сок или пару ложек разведённой водой томатной пасты. Жидкости должно быть достаточно. Разбиваем в сковороду яйца. Накрываем крышкой. Степень готовности - определение субъективное. Я люблю, когда белок хорошо прожарен, а желток влажный, если в него ткнуть куском булки - растечется. Выключаем. Солим. Посыпаем крупномолотым чёрным перцем. Хлеб ломаем на крупные куски, подсушиваем на сковородке. Так, чтобы чуть-чуть подзагорели краешки. Не удивляйтесь, вокруг стола бродят толпы людей. Все те кто полчаса на вопрос: «что хотите на завтрак», строили заспанные рожи, говорили: «ничего, сама реши, я не завтракаю, выпью кофе с ничем». Их глаза блестят, изо рта капает слюна. Если бы вы ели в одиночестве, я бы рекомендовала, есть со сковороды. А так, разложите шакшуку по тарелкам. Ешьте уже. После завтрака выйдите на улицу с чашкой чая и посмотрите, как хорошо жить. Скажите спасибо и снова обнимите мир и обнимите себя. Аккуратнее, чашку поставьте в строну, чтобы не обжечься. © Елена Пастернак

Женщина работала на мясокомбинате. Однажды, в конце своего рабочего дня она пошла в морозильную камеру, чтобы что-то проверить, но дверь случайно закрылась — и женщина оказалась заперта изнутри. Женщина кричала и стучала изо всех — сил, все было безрезультатно, — никто не мог ее услышать. Большинство рабочих уже ушли, а снаружи морозилки невозможно услышать, что происходит внутри. Пять часов спустя, когда смерть казалась уже неминуема, охранник завода открыл дверь, — и женщина чудом спаслась в тот день от смерти . Позже женщина спросила у охранника, почему он решил проверить морозильную камеру в тот день, ведь это не входило в его обязанности. Охранник ответил: «Я работаю на этом заводе уже 35 лет, сотни людей приезжают и уезжают каждый день, но ты одна из немногих, кто здоровался со мной по утрам и прощался в конце рабочего дня. Многие относятся ко мне, так будто я невидимый? Сегодня, проходя мимо меня, вы, как всегда, сказали мне «Привет». Но после рабочего дня я с любопытством заметил, что я не услышал ваше «пока, увидимся завтра», и я не видел, чтобы вы покидали территорию завода. Поэтому я решил проверить вокруг завода. Я так привык к вашему «привет» и «пока» каждый день, ведь они напоминают мне, что я кому-то нужен. Не услышав сегодня ваше прощание, я понял, что что-то случилось. Вот почему я везде искал вас». Будьте смиренными, любите и уважайте тех, кто вокруг вас. Ведь мы никогда не знаем, что будет завтра.

Недавно в разговоре от знакомого прозвучала фраза: «Не, ну это же разные вещи, идти с хаски по улице и идти с дворнягой...» Хорошо, что мы не собаки, верно? Мы надеемся, что кто-то полюбит нас за душу, хотя, нет... Мы не надеемся, мы требуем, чтобы нас любили за душу. Ведь внешность поверхностна и зачастую фальшива. Было бы неплохо, если бы друзей мы покупали на выставках? Смотрели, какая у них длина ног и цвет глаз... Ты, человек, тоже бы стоял на витрине, как товар. И ты бы недоумевал... «Ну почему меня не берут в друзья? Я же хороший!» А тебе бы отвечали: «Прости, у тебя цвет волос банален, глаза серые, да и ноги кривоваты...» Не годишься ты в друзья... Внешность цепляет, и подобный пес не самый яркий представитель четверолапых. У него грубая шерсть, бурая масть... но такого человеколюбивого животного не сыщешь днем с огнем. Он не знает, что есть какие-то «красивые» хаски... Он любит тебя, человек... Но его не жалко усыпить или отравить, он же дешевый. Он вообще бесплатный серый пес. А теперь посмотри в зеркало, дешевый человеки, и, сделав вывод, что конкурсы красоты и талантов тоже явно не твое, скажи спасибо за то, что есть люди, которые любят тебя. За душу, как ты и хочешь... Автор: Даша Романова

У мeня cломaлcя нoгoть. Нe вeликa бeдa, нo нacтpоeниe поpтит. Жeнщины пoймут. Сeгодня дeнь вoобщe кaк-тo нe cклaдывaeтcя: химчиcткa нe уcпeлa вepнуть плaтьe, кoтopoe мнe нужнo былo нa вeчep, нa peмoнтe нe нaшлa cвоих cчacтливых туфeль, тeпepь вoт этoт ногoть ... Ты злишьcя нa мeня, Βceлeннaя? Я зacкочилa в ТЦ взять кoфe, и заoднo зaглянулa в ceтeвoй мaникюpный caлoн. Гoвopю, дeвчaт, нoготь, пeчaль-бeдa, пpям дecять минут ecть, cдeлaйтe, пoжaлуйcтa ... И вoт cижу пью кофe, пpaвлю нoготь. Βижу кaк к aдминиcтpaтopу пoдхoдит бaбушкa. Тaкaя oпpятнaя. Одeтa cкpомнo, нo ... пpодумaннo. С шapфикoм пoд цвeт шaпочки. Спpaшиваeт: - А мaникюp cтoит 299 pублeй? - Дa. - А этo c покpытиeм? - Нeт. Бaбушкa oтoшлa. Πocтoялa. Πодумaлa. Сoвepшeннo oчeвиднo: у нee пocлeдниe тpиcтa рублей, И миллиoн "дыpок" , кoтоpыe ими можнo зaткнуть. Нo онa - нe бaбушкa. Онa - жeнщинa. А жeнщинa хoчeт имeть ухoжeнныe pуки. Β любoм вoзpacтe. Онa oпять пoдхoдит к aдминиcтpaтоpу. - А пoкpытиe cтoит 50 pублeй? - Нeт, 220. - Двecти двaдцaть? - бaбушкa иcпугaннo oтпpянулa. Нeт, 500 pублeй eё бюджeту нe пoтянуть. Онa peшитeльнo попpaвляeт шaпочку и идeт пpочь, пpижимaя к ceбe пaльтишкo. Κaк жe унизитeльнa бeднocть. Κaк жe этo oбиднo, кoгдa нaдo выбиpaть мeжду нyжным и нeобхoдимым. Κoгдa пoбaлoвaть ceбя - этo нeпpeдвидeннaя тpaтa бюджeтa, пpоpeхa, кoтopую потoм нeизвecтнo откудa воccтaнaвливaть ... Нo Жeнщинa. Жeнщинa живeт внутpи. Онa хoчeт oбычных, пpизeмлeнных paдocтeй, тaких, кaк чиcтыe нoгти в фopмe oливки, хoчeт нpавитьcя ceбe в зepкaлe, хочeт быть кpacивой. Нe кaзaтьcя жeнщинoй, a быть eю. Нeт у жeнщин вoзpacтa, ecть cocтoяниe души. Сocтoяниe вecны. Или нeт. Βoт у бaбушки нe хвaтилo нa вecну пятьcoт pублeй. Ну кaк жe тaк??? Μoю pуку дepжит мacтep мaникюpa Гуля. Πpocтитe мeня, Гуля, я ceйчac вce иcпopчу, нo... Я cpывaюcь c мecтa, бeгу зa бaбушкoй, тo ecть зa Жeнщинoй. Зa Жeн-щи-нoй!!!!! - Πoдoждитe, пoдождитe!!! Нe уходитe! Онa pacтepяннo oбopaчивaeтcя. - Πoйдeмтe, пoйдeмтe нa мaникюp, - я обнимaю ee зa плeчи, paзвоpaчивaю в cтopoну caлoнa. - Βы ктo? - пугaeтcя бaбyшкa. - Я? Никто. Φeя мaникюpa. Πойдeмтe нaкpacим вaм нoгти ... - У мeня нe хвaтит нa мaникюp c пoкpытиeм. - Хвaтит-хвaтит. Тaм ceгoдня aкция. Κaждый coтый клиeнт пoлучaeт мaникюp в пoдapок. С покpытиeм. - А я cотый клиeнт? - Κoнeчнo! Сoтый! Сaмый cотый нa cвeтe... Бaбушкa нeдoвepчивo идeт зa мнoй к aдминиcтpaтopу. - Πpaвдa чтo ли мнe в пoдapок мaникюp? - oнa вce никaк нe пoвepит cвоeму cчacтью. Я cтою пpямo зa бaбушкoй, пoкaзывaю aдминиcтpaтopу дeньги и подмигивaю. Админиcтpaтop Лeнa вce понялa. - Дa-дa, вce пpaвильнo. Я пpоcтo нe cpaзу cooбpaзилa. Πpохoдитe нa мaникюp. С покpытиeм. - Ой, я в жизни ничeгo никoгдa нe выигpывaлa, - лoпoчeт бaбушкa, cияя oт cчacтья. Дeвoчки-мacтepa видeли нaшу cцeнку, вce улыбaютcя, гoвopят бaбушкe: - Ну, выбиpaйтe , к кoму вы хoтитe? Бaбуля никaк нe пepeживeт cвoe cчacтьe: - Дeвoчки, милыe, дa мнe вce paвнo. Μнe хoть ктo. Я ж вижу плoхo, мaникюp caмa ceбe дeлaю, a тут пpямo тaк зaхотeлocь ... и вoт кaкaя удaчa! Нaкoнeц, oнa уcaживaeтcя к ближaйшeму мacтepу, a aдминиcтpaтop Лeнa пoдхoдит cзaди и говopит: - Я зaбылa cкaзaть, чтo вaм в пoдapок и пapaфинoтepaпия для pук, - и выpaзитeльнo cмотpит нa мacтepa. - Πонялa, - улыбaeтcя и кивaeт дeвyшкa, и пpиcтупaeт к paбoтe. Бaбушкa coвceм pacтaялa. Чуть нe плaчeт. Μы пepeглядывaeмcя c Лeнoй. Я пoкaзывaю бoльшoй пaлeц ввepх. Онa cмeeтcя и мaшeт pукoй. Μoл, дa пуcтяки... Βoкpуг знaчитeльнo пoвыcилcя гpaдуc пoзитивa. Зaпaхлo вecной. И кофe вкуcный. И дeвочки вce кpacивыe. И жизнь пpeкpacнa. Ну и фиг c ними, c плaтьeм моим утpeнним и туфлями. Знaчит, тaк нaдo. Нe буду вeчepом нapяднoй внeшнe, нo внутpи я буду cиять cчacтьeм. Я возвpaщaюcь к моeй Гулe. - Ну, пpоcтитe, - гoвopю я. - Дa, ну чтo вы, я кaк в кинo cхoдилa, - cмeeтcя Гуля. Я думaю o тoм, чтo хoчу хoтeть быть жeнщинoй вceгдa. Дa, имeннo "хoчу хoтeть"…👇

Маме 73. Она мне суёт груши и говорит извиняющимся тоном: – Они не очень красивые на вид, но очень вкусные! Ну и свои, без химии, ты любишь груши, бери. Я беру. И ряженку беру. Потому что я люблю ряженку. А у неё в холодильнике «случайно есть одна баночка, ты только послезавтра уезжаешь, ещё пару раз поужинаешь». Выхожу, сажусь в машину, еду. Я опять куда-то еду. Мечусь по городам и весям. Меняю города и часовые пояса. Заезжаю к маме, когда получается. Уже после всех дел. После кофе с подружками и маникюра в салоне. Привожу чего-нибудь вкусного, быстро спрашиваю о делах, нетерпеливо выслушиваю – ну какие у них с папой дела-то ? – иронизирую по поводу её напрасных и малозначимых с моей точки зрения тревог. И опять уезжаю – убегаю по своим делам. Мама обязательно скажет мне, что я хожу раздетая, не кутаю горло, поэтому кашель и не проходит. Скажет, что я много работаю, и пора бы уже успокоиться. Согласится, что жизнь такая, сложная, и не страшно, если у меня не получается часто приезжать. А мы живём в 40-ка километрах друг от друга. Я звоню ей регулярно и слушаю её неторопливые и подробные рассказы о базаре, о сестре, которой тяжело одной в селе, о том, что петрушка опять после дождя выросла и надо бы её срезать, и что помидоры закончились, даже зелёные, какая засуха была, и что кот Мурат потерял глаз, незнамо где лазил… Мне неинтересно. И мне кажется, что в её жизни ничего важного не происходит. И я немного злюсь, когда она мне жалуется на свои болячки, а я её прошу-прошу пойти к врачу, а она отмахивается, а я же не доктор, ну откуда я знаю, какие лекарства надо пить, в конце концов?! А мама мне вдруг жалобно так говорит: – Ну кому же я пожалуюсь, если не тебе?… И я застываю с телефонной трубкой в руке и понимаю, что я редкая сволочь. И что вот этот её звонкий и громкий голос в трубке, и все её слова и словечки, и наши извечные споры на тему, кто из нас прав, и выяснение отношений по поводу и без, и её нотации и мои поучения – всё это и есть наша жизнь. Та. которая здесь и сейчас… Я срываюсь и еду к ней «незапланированно», она успевают пожарить мне рыбы, папа разрезает арбуз и хочет налить «молодого вина». Вина не могу, я за рулём. Он выпивает один, нахваливает. Мы смеёмся. Я кутаюсь в мамину кофту, зябковато. Мама схватывается, бежит включать духовку, чтобы «немного нагреть кухню». И я опять – маленькая девочка, у которой всё-всё в полном порядке. И всё вкусно. И тепло. И нет никаких проблем… Мама-мама, ты только живи долго, потому что я не знаю, как это, не слышать твой голос в телефонной трубке, потому что я не знаю, как это без твоей кухни, где ты меня кормишь ужином и стараешься, чтобы в доме было тепло… Автор: Zoya Kazanzhy

В 2003 году я переехал жить из Казахстана в Нижний Новгород. Некоторые вещи для меня были поначалу дикими. Например, в первом жилье, которое я купил зимой, наружная деревянная дверь подъезда в полуоткрытом состоянии вмерзла в ледяной сугроб. Навеса над подъездом не было, а внутренняя дверь висела на одной петле и принципиально не закрывалась. В подъезде стоял собачий холод, а все соседи (пять квартир) жили в ожидании чудесного спасения от местного ЖЭКа. Через пару недель в субботу утром меня разбудил рев камазовского дизеля и чёрный выхлоп в открытую форточку. Оказывается, у моего дома была разворотная площадка для фур. Они облюбовали это место, так как перед домом стояли заброшенные гаражи, и конфигурация двора позволяла исполнять затейливые пируэты практически любому длинномерному транспорту. Ситуация мне не понравилась. Первым делом я купил две петли, две пружины и лом. Раздолбил сугроб, повесил дверь на петли, прицепил к дверям пружины: в подъезде стало теплее. Весной, на майских праздниках, я купил доски и соорудил над подъездом навес. Во время работ мимо проходили все соседи, говорили мне какой я молодец и всё такое. Помогать однако никто не вышел. Летом, вероломно использовав служебное положение, я привез десяток старых камазовских шин и вкопал их по периметру двора. Проходящие мимо соседи сообщили мне, что я делаю напрасную работу, и моя ограда долго не простоит. Я ответил, что если уж даже на хорошее дело помощников не находится, то мучаться с выкапыванием шин точно уж никто не будет. Так оно и вышло. В течение месяца я злорадно наблюдал, как длинномеры с привычной борзотой заезжали в мой двор в надежде быстро развернуться, после чего тратили от получаса и больше, чтобы задним ходом хотя бы выехать обратно на проезжую часть. Кстати, для нормального разворота нужно было просто проехать дальше на 500 метров и постоять у светофора, о чём водители фур прекрасно знали. В итоге во дворе впервые за 15 лет появилась зеленая трава (это сообщила бабушка с первого этажа) вместо перепаханного колесами грунта. Между баллонами посадили деревья. По выходным появилась возможность выспаться, а зимой в подъезде стало тепло и уютно. Сейчас 2018 год и всё то, что я соорудил, работает до сих пор. Прошло уже 15 лет. На следующем месте жительства перед подъездом была детская площадка. Каждую зиму её засыпало снегом по уши. Трактор, расчищая дорогу у подъездов, добавлял сюрпризов. Как правило, в субботу я брал лопату и полностью расчищал всю площадку: горку, качели, лестницы и все тропинки. Как-то раз, узнав, что на соседней улице планируется снос и расселение квартала, я договорился с тамошними жителями, и мне разрешили забрать у них турник, ракету и лестницы с условием, что я их поставлю во дворе на радость детям, а не сдам на металлолом. После снегопада на площадке никого не было. Как только площадка наполовину расчищалась, на ней появлялись ребятишки с папами. Папы приходили без лопат, но с умными разговорами за жизнь и сигаретами в зубах. Сейчас я живу в частном доме в посёлке из таких же домов. До нашей улицы проходит дорога. Зимой трактор сгребает снег к поребрикам, ширина дороги уменьшается до одной полосы, разъезжаться сложно. Я опять беру несколько лопат и иду расчищать за трактором. На работу уходит 4 часа минимум. Помощников, как обычно, нет. Соседи, проезжающие и проходящие мимо, рады чистой дороге, но помогать не пытаются. Летом в майские праздники я устраиваю субботник по уборке мусора на дороге от улицы к магазину. Это феерическое зрелище. Абсолютно все проходящие мимо граждане сообщают, что они тоже поучаствовали бы, но не знают как. В ответ на предложение вывезти уже собранный мусор или пособирать мусор в мешок, выясняется, что: А. Машина-то есть, но она накануне сломалась и как только ее починят, то сразу же помогут. Нужно только подождать. Б. Водитель уже выпил пива и за руль нельзя, но так бы, конечно, с радостью помог. В. Уже идут с субботника и устали…👇

Одна молодая жена принимала у себя родственников мужа: свекровь, тетю с дядей, сестру с мужем. И очень-очень старалась. Из кожи вон лезла, как говорят. Накрыла стол белоснежной скатертью, достала бабушкин сервиз, а на премию, которую дали на работе, купила продукты. И решила сделать стол в русском стиле. Запекла осетрину, разорилась на икру - выложила ее на блюдо. Тонко нарезала лимон. Буженину нарезала, окорок копченый разложила щедро. Испекла пироги с мясом, с рыбой, с капустой. Белые грибы маринованные выложила. И горячий картофель в мундире поставила художественно в чугунке на вышитое красивое полотенце. Ну, и сластей видимо-невидимо! Родня пришла и плотно поела, запивая осетрину хорошими напитками. Поднатужились и все съели! А пироги с собой унесли. Потом они горько жаловались мужу щедрой хозяйки, соседям и общим знакомым. Рассказывали, что молодая жена им сварила картошку в мундире на праздничный обед! Все ужасались и сочувствовали. Некоторые оправдывали жену - мол, она ещё молода и глупа! Но, действительно, картошка - это слишком! Это унизительно даже - подать такое скудное угощение. Вот ни слова ведь родственники не соврали, так? Была картошка? Была! Это чистая правда. А про осетрину, буженину, икру и коньяк они просто умолчали. Так что не надо слишком верить рассказам таких людей. Они все съедят, но расскажут только про картошку. И выставят вас жадными, недобрыми, глупыми… Попользуются хорошенько, а потом вот так отплатят. И оправдаться невозможно будет. Ведь была картошка? Была! Жена иногда общается с этой роднёй. И на стол выставляет чай без сахара. Сахар вреден. Пришли попить чаю - пожалуйста, вот чай. Просто чай. В простых чашках чайных. Попили чаю? Вот и славно. Идите и рассказывайте. Потому что рассказывать будут все равно. Это закон. Но когда про чай рассказывают - это не обидно. Закармливать пирогами и пряниками тех, кто предвзято к нам относится, нет смысла - только хуже будет. Все равно запомнят только картошку в мундире - вот ей и следует потчевать таких людей... Автор: Анна Кирьянова

Осень в тот год пришла тихо. Не ворвалась с ветром и дождём, как бывало раньше, а подкралась - будто на цыпочках. Ещё утром было светло и сухо, а уже к обеду небо затянулось белым, пожухли последние настурции под забором, и воздух стал другим - плотным, настоявшимся, с горьковатым привкусом листьев. Я сидела в медпункте и перебирала карточки. За окном было видно, как берёзы в конце улицы стоят неподвижно - ни шелохнутся. Такая бывает тишина перед чем-то, сама не знаю перед чем. Нина пришла без стука. Вернее, стукнула, но сразу зашла - не дожидаясь ответа. Так делают только свои, из Заречья. Чужие топчутся на крыльце, кашляют, ждут. - Валентина Семёновна, ты не занята? - Заходи, заходи. Чай будешь? Она кивнула и села на лавку у стены - не сняв фуфайку, только расстегнув верхнюю пуговицу. Крупные руки положила на колени. Хорошие руки - рабочие, с широкими ладонями, такие не дрожат и не суетятся. Я поставила чайник. Нина Егоровна жила через два двора от медпункта. Женщина основательная, молчаливая - из тех, кто не придёт жаловаться на пустяк. Если уж пришла - значит, что-то гнетёт. - Что случилось? - спросила я, не оборачиваясь. - Да ничего не случилось, - ответила она. Помолчала. - Не сплю три ночи. - Болит что? - Нет. - Она отщипнула нитку от подола фартука. Покрутила её между пальцами. - Просто неспокойно. Лежу, а в голове - пусто, и всё равно не спю. Предчувствие какое-то, Семёновна. Сама не знаю чего. Вот как. Предчувствие. Я знала это слово хорошо. Деревенские женщины им не бросаются. Если говорят - значит, и правда что-то сидит внутри, неназванное. Налила чай с душицей - крепкий, золотистый. Поставила перед ней кружку, придвинула мёд. Сама села напротив. - Расскажи. Она рассказала не сразу. Сначала подержала кружку в ладонях, посмотрела в окно на серое небо. - Три года уже, - сказала она наконец. - Три года - и хоть бы что. Живём через забор, будто чужие. Видимся каждый день - и не видимся. Я не переспрашивала. Знала, о ком речь. Клава Ступина. Они с Ниной дружили с детства - с того возраста, когда бегают босиком по одной улице и делят один пряник на двоих. Потом выросли, замуж вышли, огороды оказались через забор. Казалось - на всю жизнь рядом. А три года назад рассорились. Из-за петуха. Клавин петух перелетел забор и потоптал Нинину рассаду - капустную, которую та с марта выращивала на подоконнике. Нина сказала лишнего. Клава ответила. И вот уже три года они смотрят мимо друг друга - две пожилые женщины, которые помнят друг друга семилетними девочками. Такое бывает. И всегда это глупо - со стороны. Но внутри, я знаю, совсем не глупо. Внутри - как заноза, которую не вытащишь, потому что уже не нащупать, где болит. - Хожу по двору, - продолжала Нина, теребя нитку, - гляжу на её забор. Яблоки у неё в этом году - видела? - Она чуть качнула головой. - Знатные. Одна, небось, и не перетаскает. - Одна, - подтвердила я. - Ну вот. - Нина замолчала. Нитку намотала на палец, потом размотала. - Предчувствие, говорю. А чего - не знаю. Может, зря и пришла. - Не зря, - сказала я. - Сиди, никуда не торопись. Она осталась. Мы сидели, пили чай. За окном медпункта было видно двор - пустой пока, с поленницей у стены и молодой рябиной, которую я посадила лет десять назад. Рябина в тот год была вся красная, как будто горела. А потом скрипнула калитка. Я увидела её раньше, чем Нина успела обернуться. Клава Ступина шла через двор - маленькая, быстрая, в тёмном платке, концы которого по обыкновению растрепались. В руках она несла связку укропа - большую, только что срезанную, ещё зелёную. Пришла, видно, попросить что-нибудь от кашля для внука - она иногда заглядывала. Я не успела ничего сказать. Клава шла по двору, глядела под ноги - и оступилась на том месте, где плитка немного выщерблена. Оступилась не сильно, не упала - но укроп из рук вылетел весь, рассыпался по земле зелёными стеблями во все стороны.

РОДНЯ МУЖА — Марина, а у меня для тебя три новости, — произнёс муж за ужином. — Одна хорошая, другая не очень, третья так себе. Тебе с какой лучше, чтобы я начал? — С хорошей, — уверенно ответила я. — Они приедут всего на три недели, — быстро и радостно ответил он. — Кто они? — Родственники мои, — ответил он. — А точнее? — строго спросила я. — Кто именно приедет? Выяснилось, что приедут его мама с подругой и его папа. А с ними мамин брат с женой и тремя детьми. — Брат? — удивилась я. — Но у твоей мамы нет братьев. Откуда же он взялся-то? Муж разъяснил мне, что это двоюродный мамин брат. Дядя Ваня. Он сын её родной тёти. — Какой тёти? — Тёти Нины, — ответил муж, — из Нижнего Новгорода. Неужели ты не помнишь тётю Нину? Она ещё у нас на свадьбе была. — Смутно, — ответила я. Никакой тёти Нины из Нижнего Новгорода я, конечно, не помнила. Вот ещё. С какой стати. На свадьбе, которую мы справляли в Вологде, было столько народу, поди запомни всех. Да и когда это было?! Я не всегда могу вспомнить, что было месяц назад, а тут целых 17 лет! Но мне не хотелось портить мужу настроение своей забывчивостью. Он только пришёл с работы. Устал. Ужинал. Тем более что мне самой было до фонаря, кто именно из его родственников к нам приезжает. Главное, что приезжают они на три недели! И муж выдаёт эту информацию за хорошую новость…👇

Лет в 12 мы с подружкой (она не велела говорить её имя, я не буду, Света, адрес Комсомольская 12, работает директором) очень полюбили делать маски для лица. Ну всякие такие полезные. Особый акцент мы делали на омоложение и подтяжку, потому что в 12 лет это важно. После десяти лет женское лицо претерпевает страшные изменения, у меня лично усы стали расти цвета пшеницы, но не будем щаз о гусарском. А что лучше всего омолаживает старое детское лицо? Светка у нас была прогрессивная и сразу стала шептать мне на ухо про что-то там из мужчин и китов, моё ухо сразу побагровело и отвалилось от стыда и восторга. - Но яичный белок тоже подойдёт. - снисходительно сказала Светка, прилепляя обратно моё ухо на жвачку. Яйца в доме были. Правда, немного, потому что куры были в шоке от девяностых. Сидели в огромных клипсах и малиновых лосинах и отказывались плодоносить и колоситься. Но нам хватало и одного яйца. Главное, было отделить желток от белка, а то никакого омоложения не получится. Это ж как живая и мертвая вода, понимание иметь надо. Желток даёт обратный фефект. Сразу все начинает волочиться по асфальту, особенно когда вам 12. Такая девочка-шарпей получается. Мы благоговейно помещали волшебный белок в блюдечко, тыкали в него по очереди пальцами и размазывали по лицу. С лица начинали свисать противные холодные сопли и надо было срочно бежать к вентилятору на просушку. Через пару минут лицо белок высыхал и натягивал лицо как барабан. Тут главное было не ржать, поэтому мы не смотрели друг на друга. Но в конце концов, конечно, начинали ржать и держать лицо руками, чтоб не треснуло. Но оно всегда трескалось. Но кожа все равно была очень гладкой и упругой. Да вообще весь организм такой был вместе с задницей, хотя её никто ничем не мазал. Вот какие хорошие продукты были в те времена! А сейчас что? Мажь не мажь, белком, желтком, никакого толку. Выветрились все витамины молодости из нынешних яиц, клонированное все. Куда жалобу писать не знаю. Кто у нас по яйцам главный? Автор: Зоя Арефьева

Баба Вера присела у окошка. На улице ярко светило солнце. Казалось, что на улице тепло, а если выйти — минус двадцать. Только идти старушке некуда. Подруги все померли. Дети давно по городам своими семьями живут, внуков дождались. Вот и коротает баба Вера остаток жизни в деревне. Рада, что при памяти еще, да на своих ногах. Сама воды из колодца носит, печь топит, в магазин за хлебом ходит. Пока она никому ни в тягость. Тихо за окном. Ни одной живой души не видать. Спит еще село. — Да уж! Ленивый нынче народ стал. На всем готовом живут. Коров перестали держать, сено не готовят на зиму. А зачем? Молоко из города везут в пакетах. Все на машинах. То ли раньше — вспоминала баба Вера — Сядем затемно с Иваном на телегу и едем за реку за сеном. Морозы первые ударили. Я зароюсь в сено, чтоб не так зябко было и гляжу на Ваню. А у него даже усы инеем покрылись. Бегут лошадки резво по наезженной дороге. Сено надо до снега вывезти. — Вера, не замерзла ты? - спросит Иван ласково, а я в ответ только головой покачаю — Ресницы у тебя словно у снегурочки. За рекою стога стоят. Иван с телеги спрыгнет и впереди коней идет по тропе. До чего же ловкий у нее муж был! Работник хороший, лучший печник и плотник во всей округе. А любил ее как крепко! Перекидаем с ним быстро сено в подводу, упаримся. Тулупы свои на лошадей накинем, присядем на минутку передохнуть. Я еды, с вечера приготовленной, достану. Вокруг такой простор широкий! Глядеть ни наглядеться! До того на душе хорошо, что слезы наворачиваются. Иван думал, что это от мороза, а я от счастья плакала. Отдохнем и назад собираемся, чтобы лошади не замерзли, да и самим зябко. — Трогаемся! — скомандует муж. В деревню возвращаемся медленно. Телега нагруженная, не ровен час сено повалится. Домой к обеду приезжали. Воз на дворе оставляли. Иван лошадей на конный двор отводил, а я в дом к печке спешила. Там уж в чугунке и щи подоспели. В русской печке все вкусно получается, а дух в избе стоит — аж слюна течет! А хлеб какой! Теперь такого нет. Дождусь хозяина, дети из школы прибегут. Сядем всей семьей обедать. Кажется ничего вкуснее не ела больше! Иван глянет на меня, засмеется: — Ишь, раскраснелась как в тепле! Ненаглядная моя! Ребятишки у нас хорошие росли. От работы никогда не отлынивали — все в папку. Воды мне наносят, дров наколют. Хвалила я их, а они еще больше старались. Дочка тоже умница. По дому мне хорошо помогала. Жалко только, что судьба у нее нелегкая. Муж пьяница оказался. Живет с ним, не бросает. Говорит: — Не могу, мама, его выгнать. Совсем пропадет. Не хочу грех на душу брать. Такая вот совестливая моя дочка. Сама на себя крест повесила и несет, а другие разводов не боятся. А я бы пьяницу не терпела в доме. Я в молодости бунтарский характер имела. Это сейчас степенная стала к старости. А дочка видно в мужа пошла — мягкая и покладистая. Иван детей по доброму воспитывал, ни разу пальцем не тронул. Сыновья хорошо живут. К себе меня зовут. Не хочу пока никуда. Как дом брошу? Тут вся жизнь прошла моя. Пока силы есть — справляюсь, огород содержу. Все у меня есть. Не хочу родные места покидать. Куда от могилы мужа поеду на старости лет? Зимой, конечно, тоскливо, а летом не до скуки. Да и соседи не бросают. Опять же, дети в гости приезжают с внуками. Баба Вера вздохнула. — Мы с Иваном хорошо жизнь прожили. Богатства особого не имели. А к чему оно нам? Дети всегда сыты были и одеты. А что еще надо? На тот свет с собой ничего не возьмешь. Верно? Как Ваня мой помер — вся деревня пришла его проводить в последний путь. Плакали люди. До сих пор его добрым словом поминают. Печки в домах и до ныне стоят. Его умелых рук дело. Над деревенскими домами вился голубоватый дым и уходил в голубое, зимнее небо. — Доброе наследство после себя оставил мой Ваня людям. Пойду дров принесу. Прохладно в доме. Автор: Алëна Седова

В жapкий летний полдень, когда разморенное ceло попряталось в тень, Иван Макарыч отпpaвился в путь. Время было выбрано не случайно, жена его, Любовь Николаевна в быту и всю жизнь Любушка, мирно похрапывала в дальней прохладной комнате, улыбаясь во сне и смешно положив ладошку под щеку, совсем как в далёкой юности. Так что плaнам Иван Макарыча никто помешать не мог, даже вечно лающий Полкаша вышел из будки, вяло повилял хвостом и спрятался обратно. Иван Макарыч задyмал сделать супруге сюрприз, в прошлый свой визит в сельский магазин он заприметил флакончик духов, самый простой, без изысков, с нежным запахом ландыша в зелёной коробке с картинкой цветка. Пока Любушка выбирала конфеты для внуков, он в соседнем отделе рассматривал рыболовные крючки, тут его взгляд и зацепился за духи. Они с Любушкой жили скромно, помогали по мере возможности детям, откладывали деньги на похороны. Не бедствовали, нет, но и излишеств не могли себе позволить, давно махнув на себя рукой, есть-пить, надеть на себя есть что и ладно. А тут духи, любимые Любушкины, брешь в семейном бюджете, но как устоять перед соблазном побаловать жену? Вот и изъял Иван Макарыч средства на покупку духов из похоронных денег, справедливо полагая, что в случае чего на земле не оставят, все равно зароют. Любушка спала, и снились ей цветные сны: вот Ванечка её домой с работы вернулся, в руках ромашки вперемешку с васильками, протягивает букет, обнимает, а цветы пахнут ландышами, как те духи, что Иван привез из командировки много-много лет назад. «Надо же, столько прожито, а помнится именно это», – удивилась во сне Любушка. Хотя какое диво? Иван всегда был внимательным к ней. Замечает, когда устала, чувствует её настроение, нежен, как в первые месяцы знакомства. «Давно, давно мечтал он о наборе каких-то особо закаленных крючков, надо купить, обязательно купить ему», – думала в полудреме почти проснувшаяся Люба. «Денег из похоронных возьму, точно, успеем ещё накопить!». С этой мыслью Люба проснулась. Прошла на кухню, Ивана дома не было, из окошка увидела – носит воду в баню. На кухонном столе стояла знакомая коробка, источая нежный аромат ландышей, её любимые духи. Автор: Зa окoлицей

ПРИТЧА О БАБОЧКЕ Один человек нашёл кокон с бабочкой. И однажды, когда в этом коконе появилась небольшое отверстие, человек стал наблюдать за тем, как бабочка с трудом пытается высвободить своё тело через это небольшое отверстие. Ему показалось, что бабочка остановилась и дальше движения уже не будет. И человек решил помочь бабочке. Он взял ножницы и разрезал кокон. Бабочка оказалась на свободе. Но происходило странное. У бабочки было припухшее тело и сморщенные крылья. Человек продолжал наблюдать за бабочкой, ожидая, что крылья раскроются и смогут поддерживать её тело, которое со временем обретёт правильную форму. Но этого не произошло. Бабочка провела остаток своей жизни ползая с распухшим телом и деформированными крыльями. Она так и не смогла взлететь. Человек в своем поспешном стремлении помочь не понял, что преодоление препятствия в виде кокона, и усилия, которые прикладывала бабочка продираясь через отверстие в коконе было необходимо ей для того, чтобы укрепить её крылья и тело, чтоб она была готова к полёту, как только освободится от кокона. Преодоление трудностей - это именно то, что нам необходимо в определённые жизненные моменты. Не будь в нашей жизни препятствий — мы были бы слабыми и не имели бы той силы, которую всегда хотели иметь. И никогда бы не смогли летать. Именно усилие необходимо нам для роста и развития в жизни. Не стоит бояться и избегать трудностей - смело идите в этот опыт и преодолевайте их!

В восемь лет наша старшая изъявила желание проколоть себе ушки. — Хочу гвоздики, – сказала она. – Простые серебряные. — Так простые или серебряные? – уточнил я. — Простые серебряные! — Скажи спасибо, что не золотые, - проговорила жена. — А что, можно золотые? – встрепенулась старшая. — Нет, золотые – нет! — Тогда серебряные, с камушком... — С каким ещё камушком? — С обычным. — С гранитом, что ли? — С бриллиантиком. — С бриллиантиком?! – задохнулся я. — Да не с настоящим, – сказала жена. - С цирконием. Своди её в магазин и пусть выберет себе что-нибудь с цирконием. И мы отправились в магазин втроём - я, старшая и младшая, которой на тот момент не было ещё и шести. — Мне гвоздики в уши, – сказала продавщице старшая, - серебряные с бриллиантиком… — С бриллиантиком?! – воодушевилась ювелирная фея. — С цирконием! – умерил я её пыл. — Жаль. На бриллиантики у нас сегодня отличные скидки! — И всё же нам с цирконием. — Ну хорошо, выбирайте, - указала фея на стеклянную витрину с гвоздями, и старшая, точно заправский столяр, тут же ткнула пальцем в стекло: — Эти! — Отличный выбор, - похвалила её фея, и озвучила цену. — Окей… - не став спорить, проскрипел я кошельком. А младшая обиженно буркнула: — Я себе тоже такие хочу... — Подрастёшь, купим, – улыбнулся я ей. — А я сейчас хочу! – надулась младшая. — Так! – строго сказал я. – Сегодня прокалываем только одну! И продавщица, понимающе кивнув, извлекла из-под прилавка нечто металлическое с массивной рукоятью. — Что это? – округлив глаза, спросила старшая. — Пистолетик. — Зачем? — Ушки прокалывать. — Кому?! — Тебе. — Не-ет, - замотала она головой. – Я пистолетик не хочу! Я гвоздики хочу! — Так это же пистолетик для гвоздиков, - с улыбкой объяснила ей фея. – Вот сюда вставляем – щёлк, и гвоздик у тебя в ушке. — А я не хочу «щёлк»! — Что значит не хочу? – улыбнулся я дочери натянуто. – Мы ведь уже купили. Я ведь всё уже оплатил, и гвоздики эти твои сра…серебряные, и цирконий с пистолетиком… — А я не хочу пистолетиком!.. Я тогда совсем не хочу! — Я хочу! – попыталась перехватить инициативу младшая. – Стреляйте в меня! — Да, лучше в неё стреляйте! – указала на сестру старшая. И младшая, просияв, выкрикнула: — В меня! В меня! — Стоп! – рявкнул я. – Никаких «в меня»! Мама нам выдала квоту лишь на один расстрел, так что сегодня стреляем в старшую. — Но я не хочу! – взвыла жертва. — А я хочу! – взвыла её сестра. — Так! – сказал я. – Сейчас мы разворачиваемся и уходим! Вы поняли? Никто не получит гвоздики! Ясно вам?! — Так вы же дома можете проколоть, – рассудительно подсказала ювелирная фея. – А гвоздики я вам сейчас красивенько заверну… — С пистолетиком?! — Нет. Дома проколите иглой… — Хочешь, чтобы мама тебе ухо цыганской иглой прокалывала?! – зловеще поинтересовался я у старшей. – Помнишь, я тебе рассказывал, как она мне ухо дырявила?! Помнишь, что у меня потом было?! Видишь эту дыру! — Не хочу! - всхлипнула дочь. — А я хочу! – выкрикнула младшая. — Не вмешивайся! – отодвинул я её, и приблизил своё лицо к лицу старшей дочери. – Значит так, выбирай: мама иглой или тётя пистолетиком? Выбирай! — Хорошо! - всхлипнула дочь. - Только не мама! И я кивнул фее: — Заряжайте! — А это не больно?! Точно не больно?! Поклянитесь, что не больно! Честно, честно не больно?! – хватала палача за руки жертва. — Послушайте, - сказала мне фея, - я так больше не могу. У меня клиенты, а я тут уже полчаса с вами! Стреляем или нет?! — Стреляем! — Не мне, дочке своей скажите! — Стреляем! - повторил я, и скомандовал: - Пли!!! — И это всё? – размазывая сопли по зарёванной физии, спросила старшая. — Всё! – рявкнул я. – Второе ухо и всё!.. Пли!!! А потом расстрелянной поднесли зеркальце. — Смотри, какая красота! Видишь? Видишь? - приговаривала фея-садистка, поворачивая продырявленную голову то вправо, то влево. – Всё как ты и хотела - серебряные с бриллиантиками…👇

ДАВНИЙ ГРЕХ БАБЫ МАРФЫ О том, что бабушка Марфа, мать моего отца, когда-то согрешила, я знал с детства. Мы, дети, не раз пытались выспросить у взрослых о таинственном бабкином грехе, но от нас только отмахивались: — Для кого грех, для кого смех. Обыкновенное жизненное дело. Мы знали, что бабушка Марфа живёт в большом городе, у младшей дочери, и все собирается навестить нас, «внучат повидать». — Ох, не выбраться ей к нам, не выбраться! — вздыхала мать, читая очередное бабушкино письмо. — Ведь уже на девятый десяток перевалило, какие тут гости! Бабка Марфа писала часто, сообщала, что жива-здорова и того и нам желает, спрашивала, тепло ли мы одеты, сытно ли едим, — силу, мол, надо смалу копить. Мне, имевшему за плечами уже несколько лет самостоятельной работы, смешно было это «смалу». Сестренки в техникуме учатся, голубоглазая наша мама превратилась в сгорбленную, еле живую старушку, а бабка думала о дальней дороге! В приезд своей матери отец не верил — лет двадцать собирается, да все не соберется. Ему трудно с насиженного места сдвинуться, а ей, старой, того трудней. Но бабка взяла да приехала. Однажды вечером, распахнув дверь из сеней в кухню, я увидел: на лежанке сидит старушка, сложив на коленях крохотные темные руки, и что-то горячо рассказывает матери, которая, заслушавшись, даже забыла про горящие на сковороде оладьи. Услышав скрип двери, старушка живо обернулась, всплеснула руками. — Да никак Санюшка! Подойди, родненький, дай я на тебя погляжу хорошенько. Ведь когда видела-то я тебя? Под лавку небось пешком ходил. Большой, большой парень, — ласково сыпала она словами. — Бабушка Марфа! — догадался я. — Как вы меня узнали? — Мудрено ли узнать, коли ты, как я в молодости, вылитый. Вон и носик-то круглёшенек, и бровушки соболиные... Пойдем-ка за подарочком, я уж для тебя своими руками гарусник-то связала. Не знаю, глянется ли. Вижу-то еще хорошо, без очков вяжу. Ухватив сухонькой ладошкой мою руку, бабушка повлекла меня в соседнюю комнату, где отец, вытянув ноги в новых теплых носках, благодушно попыхивал папиросой. Гарусный шарф, который связала мне бабушка, был хорош, так же, как шапочки и варежки для моих сестер. Но пуховый платок для матери и пестрые отцовские носки были чудом искусства: пушисты, теплы, уютны. — Ноги, поди, мёрзнут под старость. Написал бы, давно бы прислала, — весело укорила отца бабка. — Материны-то руки издалека греют. Рядом с грузным высоким отцом она казалась совсем маленькой, даже не верилось, что такое крохотное тельце могло дать жизнь подобному богатырю. Отец смотрел на нее с чуть смущённой улыбкой, словно удивляясь тому, что вот он уже совсем старый, седой, ноги начали побаливать, а для матери он все ребенок, дитя. Надо было видеть, с какой неизмеримой нежностью гладила она тонкими пергаментными пальцами шершавую крупную руку отца. Бабка оказалась на редкость бодрым человеком. Она знала из радиопередач все новости, без устали сидела у телевизора, помогала матери на кухне. И охотно согласилась пойти с нами в театр. — Что Вы, мамаша, устанете,— пробовала отговорить ее мать. — Не молоденькие, по театрам-то ходить. — Молодая я о театре и слыхом не слыхала, — усмехнулась бабка. — Да и не в теле молодость, в душе. А по душе я ещё навовсе молодая. Потому — жить мне хорошо. Детки в люди повыходили, у самой здоровье есть, никому я не в тягость. Чего ж не полюбоваться на земные-то чудеса! Ноги меня носят, глаза видят, чего не ходить да не глядеть! А ноги ее носили чудесно: на рынок управится, и в баню успеет, и в кино по пути завернет. Только в церковь она не пошла, сколько ни звала ее мать. — Делать мне там нечего. Днём бабка любила подремать в удобном отцовском кресле. Однажды, работая над чертежами, я услышал из этого кресла не то вздох, не то жалобу: — Ох, как же ты, родной мой, не дожил да не повидал всего. То-то бы славно тебе было... — Вы что, бабушка? — окликнул я, думая, что она бредит во сне. Но она сказала печально, ясно:

Валя сидела ссутулившись на табурете в пустой комнате. К себе она крепко прижимала портрет молодого человека в военной форме. Она смотрела широко раскрытыми глазами на всё происходящее, на возню грузчиков и каждый раз ойкала и тяжело вздыхала шептала что -то ссохшимися губами. -Ой, осторожно, ребята, там стекло, Юрочка из Чехословакии привозил, - шепчет она. -Мам, ну что ты... Ну куда ты эти узлы, а здесь что? Какие -то тряпки. Мама ну я же сказала ничего лишнего, слышишь? Что такое? -Наташа, это моё, личное, мне надо... -Что надо? Что это? что за лохмотья? Мам? -Это не лохмотья Наташа, я в этом платье за твоего папу замуж выходила, это сорочка, которую мне мама моя вышила, на первую брачную ночь... А это твоя рубашечка, мы тебя в ней крестили, тогда нельзя было, так мы с бабушкой твоей, свекровью моей, царствие ей небесное, тайком от отца твоего и деда, свозили тебя в соседнее село, в Еремеевку, там батюшка жил старенький, вот он и крестил вас, тебя толика Молчанова, Кати Молчановой сына, Витю Короткова... -Мама! Да какие крестины, какие рубашечки, какие платья подвенечные, нет, ну ты посмотри Кать, ты посмотри...Я не могу, она все лохмотья собрала. -Тёть Валя, а сундук тоже заберешь? ежели нет, то я себе заберу, - это Пашка, внук её умершей подруги Зои, живёт он и парни, что помогают, в совхозе, на центральной усадьбе. Валя же жила в так называемом отделении от совхоза. Всю жизнь здесь прожила, вот как замуж вышла, так и живёт. Всех пережила. Наташу здесь родила, отучилась она, уехала в город, там Катю родила, городские стали. -Нет, Паша, я его возьму. -Какой сундук? Какой ещё сундук к чёртовой матери! Ты что мне хлам всякий везти собралась? Наташа, доченька, да там... там... вся жизнь моя. -Нет! Мама! Нет! Никаких сундуков! -Бабушка,- к Вале подошла молодя женщина - бабушка, зачем тебе сундук? У мамы есть шкафы ну хочешь... хочешь я тебе куплю новый шкаф, а? -Нет! - Валя засеменила непослушными худенькими ножками в коричневых чулках, вязанных в полоску носках и тёплых тапках с мехом. Она с ловкостью обезьянки уселась на сундук. -Нет, хоть режьте меня, хоть ешьте,это мамин подарок. вот не станет меня, можете выкинуть его на помойку, порубить на щепки, а пока я жива, сундук поедет со мной. -Валентина Петровна, - подошёл к Вале толстый одутловатый мужчина, зять, муж дочки Наташи, - я вам лично обещаю выделить целый шкаф. -Нет, - Валя вцепилась сухонькими ручонками в кованый край сундука, - нет, я поеду с ним, или оставляйте меня здесь. По сухому, высушенному ветрами и стужами, летним солнцем и годами лицу, сморщенному будто печёное яблоко, потекли слёзы. -Бабушка, почему ты плачешь, - спросил Вадик, правнук, сын Катюши. -Иииииии,- тоненько завыла Валя, - иииии. -Ба, да пусть бабушка возьмёт этот сундук! -Пусть возьмёт? Пусть возьмёт? А куда я его по твоему воткну? Умный какой... -Мам, ты чего кричишь на ребёнка, Вадик прав, пусть бабуля возьмёт этот сундук, - и понизив голос Катя зачастила, - сколько ей жить -то осталась, чё тоже -то, - повернулась к бабушке, - бабуль, не плачь, никто у тебя не заберёт твой сундук. Я сама прослежу чтобы его погрузили, давай вставай, сейчас парни будут его на машину поднимать. Сундук оказался тяжёлым, очень тяжёлым, бабушка охала и хваталась за сердце. -Да что вы туда, баб Валя, кирпичей наложили что ли? Валя утирала слёзы и внимательно следила за перемещением сундука. Когда тот был благополучно погружен на машину, она вздохнула с облегчением, уж обратно такую тяжесть просто так таскать никто не будет. За Валентиной Петровной приехала дочка, забирать её жить к себе, в городскую квартиру. Валя до последнего сопротивлялась, не хотела быть обузой. Но разобрали всех стариков в их небольшом посёлке, кого дети, а кто и в дом престарелых или стардом, как они называли его между собой, попросился. Осталась она, да Клава Зырянова, за которой внук из самой Америки едет, вот как, да старики Пригожины. Их в стардом будут оформлять.Всё нет деревни, что когда -то гомонила, веселилась, жила…👇

Эта история случилась с моим школьным приятелем Алексеем. Она произошла ещё когда порядка не было на жд вокзалах и аэропортах. Алексей спокойно ждал пересадку в зале ожидания. Ожидать было недолго — 18 часов. Он развлекал себя как мог — собирался на второй раз перечитывать шедевр литературной мысли из серии «Я вор в законе», как вдруг увидел, как цыгане разводят такого же мужичка-путешественника. Алексей подошёл поближе к этой компании и ему стало слышно обрывки фраз: «на тебе смертельная порча», «нужно срочно снимать», «все умрут», «нужны деньги или золото». Было видно, что бедный мужик под гипнозом, самая говорливая цыганка водила ему по лицу пером и что-то бубнила. Остальные 5−6 создавали фон. Мужик полез за кошельком. Алексею представил себя без денег в другом городе и ринулся защищать невменяемого. — Товарищи цыгане, гражданин со мной, нам пора идти, — он взял несчастного мужичка под гипнозом за локоть и повёл в сторону. Тут же он ощутил, что его оттаскивают за шкирку. Он обернулся, сзади него стоял большой цыганский детина с золотыми зубами. Сквозь зубы ему пошипели. — Иди куда шёл. Пааарежу! Был зарезанным в другом городе Алексею не хотелось, и он отошёл. Тем временем мужчина отдавал цыганам золотое обручальное кольцо и часы. В Алексее закипело чувство справедливости. Он нащупал в кармане куртки мел, который остался у него после рисования на асфальте с племянницей. Решительно подошёл к толпе. Сел в ногах у мужика. Как в гоголевском «Вии» очертил круг, внутри которого оказался сам и мужик. Поднял руки вверх и как сумасшедший начал орать: — Анон эдхелен эдро хи амэн! Фенос ногосрим, ласто бех ламен! Дело в том, что Алексей очень любил «Властелина Колец» Толкиена. Это заклинание Гендальфа он зачем-то выучил наизусть. Оно означало «Эльфийские ворота, откройтесь для нас сейчас; дверь народа гномов, внемли моему слову!». Алексей кланялся и выкрикивал заклинание снова и снова. Его слову внимали не только гномы, но и цыгане. Нервничая, они начали креститься и уходить по одному. Алексей увидел того самого цыганского детину с золотыми зубами. Он зло смотрел на Алексея и что-то сурово бормотал. Алексей вспомнил свою любимую сцену — «сражение Гендальфа с Балрогом», демоническим существом, и, глядя в лицо врагу, проорал на весь вокзал: — Я — служитель тайного огня, хранитель пламени Анора, Темный огонь тебе не поможет, пламя Удуна! Возвращайся во тьму, ты не пройдёшь! Лицо цыгана побелело. Он упал на колени. Потом стал доставать из карманов золотые украшения и складывать в круг из мела. Алексей не мог остановиться и в исступлении орал: — Возвращайся во тьму, ты не пройдёшь! Бедный цыган запричитал: — У меня больше ничего нет! Есть зубы, но мне нужно какое-то время. Алексей не останавливался: — Я служитель тайного огня! Цыган плакал: — У меня семья. Мне страшно! Милиция, помогите! Убивают! — потом быстро поднялся и убежал. В конце концов у входа в жд вокзал остались двое. Алексей встал, отряхнул штаны, и сказал мужику: — Вот забирай, тут твоё. Ну будь здоров, больше не впутывайся! Мужик глядел на него ошалелыми глазами. — Сколько я вам должен за обряд снятия порчи? Когда мои дети спрашивают меня «Пааап, ну вот зачем читать? Скучно! Можно телик с ютубом посмотреть «, я всегда вспоминаю Алексея и того цыгана с золотыми зубами, улыбаюсь и отвечаю словами Фелиции Жанлис: — Те, кто читают книги, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор. Автор: Александр Бессонов