Осень в тот год пришла тихо.
Не ворвалась с ветром и дождём, как бывало раньше, а подкралась - будто на цыпочках. Ещё утром было светло и сухо, а уже к обеду небо затянулось белым, пожухли последние настурции под забором, и воздух стал другим - плотным, настоявшимся, с горьковатым привкусом листьев.
Я сидела в медпункте и перебирала карточки. За окном было видно, как берёзы в конце улицы стоят неподвижно - ни шелохнутся. Такая бывает тишина перед чем-то, сама не знаю перед чем.
Нина пришла без стука.
Вернее, стукнула, но сразу зашла - не дожидаясь ответа. Так делают только свои, из Заречья. Чужие топчутся на крыльце, кашляют, ждут.
- Валентина Семёновна, ты не занята?
- Заходи, заходи. Чай будешь?
Она кивнула и села на лавку у стены - не сняв фуфайку, только расстегнув верхнюю пуговицу. Крупные руки положила на колени. Хорошие руки - рабочие, с широкими ладонями, такие не дрожат и не суетятся.
Я поставила чайник.
Нина Егоровна жила через два двора от медпункта. Женщина основательная, молчаливая - из тех, кто не придёт жаловаться на пустяк. Если уж пришла - значит, что-то гнетёт.
- Что случилось? - спросила я, не оборачиваясь.
- Да ничего не случилось, - ответила она. Помолчала. - Не сплю три ночи.
- Болит что?
- Нет. - Она отщипнула нитку от подола фартука. Покрутила её между пальцами. - Просто неспокойно. Лежу, а в голове - пусто, и всё равно не спю. Предчувствие какое-то, Семёновна. Сама не знаю чего.
Вот как. Предчувствие.
Я знала это слово хорошо. Деревенские женщины им не бросаются. Если говорят - значит, и правда что-то сидит внутри, неназванное.
Налила чай с душицей - крепкий, золотистый. Поставила перед ней кружку, придвинула мёд. Сама села напротив.
- Расскажи.
Она рассказала не сразу. Сначала подержала кружку в ладонях, посмотрела в окно на серое небо.
- Три года уже, - сказала она наконец. - Три года - и хоть бы что. Живём через забор, будто чужие. Видимся каждый день - и не видимся.
Я не переспрашивала. Знала, о ком речь.
Клава Ступина.
Они с Ниной дружили с детства - с того возраста, когда бегают босиком по одной улице и делят один пряник на двоих. Потом выросли, замуж вышли, огороды оказались через забор. Казалось - на всю жизнь рядом.
А три года назад рассорились.
Из-за петуха. Клавин петух перелетел забор и потоптал Нинину рассаду - капустную, которую та с марта выращивала на подоконнике. Нина сказала лишнего. Клава ответила. И вот уже три года они смотрят мимо друг друга - две пожилые женщины, которые помнят друг друга семилетними девочками.
Такое бывает. И всегда это глупо - со стороны. Но внутри, я знаю, совсем не глупо. Внутри - как заноза, которую не вытащишь, потому что уже не нащупать, где болит.
- Хожу по двору, - продолжала Нина, теребя нитку, - гляжу на её забор. Яблоки у неё в этом году - видела? - Она чуть качнула головой. - Знатные. Одна, небось, и не перетаскает.
- Одна, - подтвердила я.
- Ну вот. - Нина замолчала. Нитку намотала на палец, потом размотала. - Предчувствие, говорю. А чего - не знаю. Может, зря и пришла.
- Не зря, - сказала я. - Сиди, никуда не торопись.
Она осталась.
Мы сидели, пили чай. За окном медпункта было видно двор - пустой пока, с поленницей у стены и молодой рябиной, которую я посадила лет десять назад. Рябина в тот год была вся красная, как будто горела.
А потом скрипнула калитка.
Я увидела её раньше, чем Нина успела обернуться.
Клава Ступина шла через двор - маленькая, быстрая, в тёмном платке, концы которого по обыкновению растрепались. В руках она несла связку укропа - большую, только что срезанную, ещё зелёную. Пришла, видно, попросить что-нибудь от кашля для внука - она иногда заглядывала.
Я не успела ничего сказать.
Клава шла по двору, глядела под ноги - и оступилась на том месте, где плитка немного выщерблена. Оступилась не сильно, не упала - но укроп из рук вылетел весь, рассыпался по земле зелёными стеблями во все стороны.
