Публикации канала «Психология»

Жил на свете один мальчик. Он очень не любил кушать манную кашу, и родители всякий раз кормили его со скандалом. Однажды, когда они упрашивали его съесть ещё хотя бы одну ложечку, явилась фея – довольно злая по характеру – и сказала: «А ну, немедленно очисти свою тарелку или я тебя накажу!» – «А пошла ты!.. – ответил мальчик и запустил в фею грязной, перемазанной ложкой с остатками каши. – Тоже мне выискалась!» И фея взмахнула своей волшебной палочкой и произнесла страшные волшебные слова. В ту же минуту мальчик почувствовал жжение чуть пониже спины и понял, что с его попкой что-то происходит. Сидеть было неудобно. Мальчик оглянулся – и увидел: из его тела, прямо сквозь трусики, пробивался крошечный щупленький хвостик, гладкий и очень тёплый на ощупь. Мальчик испугался. «Ха-ха-ха!» – засмеялась фея и незаметно испарилась в вышине…

Уходит октябрь, дороги мостит Последнею ржавой монетой... Слеза ледяная, как жемчуг, блестит И падает с ветки раздетой. С каштанов кружат золотые листы И будят уснувшие очи... Всё раньше мерцают свечами мосты, Всё ближе кромешные ночи. Ноябрь стоит у печальных дверей - Нежданный, никем не любимый... И лишь на рябине огни снегирей Вновь радуют близостью зимней. Автор: Татьяна Воронцова

Купила на рынке портрет молодого мужчины в средневековом костюме какого-то западного старинного художника. Копия, конечно, репродукция, но в резной темной рамке. Лицо мужчины поразило: сила, ум, аристократизм. Сидит в кресле и на зрителя упрямо смотрит. Сказала про себя, что это граф. Так, первое, что пришло в голову. Принесла домой, прикрепила к стене в гостиной, ходила по хозяйству, а граф следил за ней глазами. Осанка у него благородная, в одежде преобладают темные тона, на пальце сверкает перстень, на шее – нечто, похожее на золотую цепь – не поймешь. Придут гости, можно пошутить, что родственник, забавно будет.

Воровать котенок начал с момента как открылись глазки. Таскал он всё. Всё что попадалось под лапку. Поэтому его так и назвали – Сонька золотая лапка. Кот Сонька собирал со всей квартиры ручки, брелоки, вилки, ножи, ключи и складывал всё это под двуспальной кроватью, откуда раз в неделю длинной шваброй доставали его сокровища под жалобные вопли Соньки. Он падал на спину, закатывал глаза и издавал стон раненного ле****я. Что-то вроде – Отбирают честно наворованное. Короче говоря он был явно болен клептоманией. Воровал он только ради интереса, поскольку кормили его и без этих ухищрений. Гости приходившие развлекались тем что клали на диван и стулья всякие маленькие безделушки, а потом веселились над тем как Сонька таскал всё это секретно подкрадываясь, а потом опасливо озираясь вокруг.

– Не хочу! – Лариска отвернулась от Никиты, и даже отодвинулась. – То есть, как это «не хочу»? – молодой человек замер в недоумении. – Вот так. Не хочу, и всё, – отрезала девушка. – Ларик, ну ты чего, на самом деле? – заблажил Никита, – Мама на час ушла, сегодня больше возможности не будет! Ну давай, а? – он попытался обнять жену, погладить ей коленку. – Да пошёл ты нафиг! – она разозлилась уже всерьёз. – Сказала нет, значит, нет! – Но почему нет? По кочану. Потому, что не-хо-чу. Не хочу, и всё. Нет настроения. – И когда оно у тебя появится? – Никита уже понял, что сегодня у них ничего не будет, но пытался выяснить причину. Вроде никаких серьёзных косяков за ним не значилось, да и вообще, в их семье не принято было наказание в виде «отлучения от тела». – Через один час и девятнадцать минут, – сердито бросила Лариса. – У тебя что, расписание есть, когда тебе хочется этого самого? И вообще, через час мама придёт…

- Нин, а твой-то где? Не видать чего-то… никак усвистал… - Ага, усвистал в неизвестном направлении. - Так это… у вас же дитё, шутка ли, родила в тридцать семь… и как теперь, одна что ли? Нина задержала взгляд на своих соседках и подружках, оставив новорожденную дочку в кроватке: – Вы мне допрос решили устроить? Всё вам расскажи, да покажи. А я не знаю, где он, правильно, Клавка сказала: «усвистал». Ну и всё, попутного ветра, пусть дальше свистит, а у меня дочка… Машкой назвала… Маша, Мария значит. Сельские подружки притихли, устыдились своего любопытства. То, что мужик у Нины ненадежный, это сразу видно было, она и сама на серьезную жизнь не рассчитывала. И уж не думала, что дочку родит от него. Да и житье-бытье у них было гражданское, без всяких записей в паспорте. Судьбу Нины знали все. Лет десять назад она лишилась единственного сына, и это потрясение выбило ее из колеи на много лет. Через три года муж заболел и угас за полгода. Казалось, жизнь остановилась.

Последние дни октября догорают, Побаловав нас небывалым теплом. Дни ясные редки, но всё же играют Златые лучи с запоздалым листом... Редеют леса, но оранжевым чудом, Всё также пред взором моим предстают... Седые поля, волю выполнив чью-то, Под снежным покровом уж вскоре уснут. Исчезнут осенние запахи, звуки. Возникнет, как в сказке, белеющий фон. Зима все права заберёт в свои руки... Природа до срока погрузится в сон. Чтоб снова, разбуженной Солнцем весенним, Все запахи, звуки опять оживить... Предстанет ненадолго видом осенним, Но только под знаменем вечной Любви! Автор: Сергей Кунцев

"Ну, это уже ни в какие ворота…". Кошка Ефросиния, подумавшая так, свирепо посмотрела на людей, а потом на то, что они притащили. "Нет, я понимаю. Дом надо охранять. Не в городе живем, мало ли кто на него покусится, или на то, что в сарае сложено. Я бы поняла, не одобрила, но поняла, если бы люди притащили собаку! Но это??? Это зачем???". "Это", маленькое, даже тщедушное, высунулось из рук и не гавкнуло, не тявкнуло, а издало какой-то странный звук, похожий на кашель. "Оно еще и больное!", - ужаснулась Ефросиния, - "подальше надо держаться от него". Кошка спрыгнула с крыльца и, не дожидаясь, когда люди докопаются до нее, скользнула в приоткрытую дверь дома. - Фрося! Привет! Смотри…, - раздалось у нее за спиной.

— Оля, я должен тебе что-то сказать. — Что-то случилось, Эдик? — Случилось. Я полюбил другую женщину, и хочу быть с ней. Оля с недоумением смотрела на мужа и не верила в происходящее. — А как же я, мы, Антошка? — слёзы брызнули из её глаз. — Ой, только не надо рыдать, я тебя умоляю! Не переношу эти сопли, слёзы! Не я первый, не я последний ухожу от жены. Тоже мне, трагедия. Алименты буду платить исправно, не переживай, я человек порядочный! На развод подам в ближайшее время, будь готова. Квариру оставлю вам, заберу машину и свои вещи. Ты ещё молодая, выйдешь замуж. Антона буду посещать, гулять с ним, от сына я не отказываюсь. — Эдик, а кто она? Я её знаю? Давно ты с ней? Господи, я не верю… Ты не шутишь? — Ну какие тут шутки, я ведь не Петросян. Всё серьёзно. Она медсестра, зовут Катя, ты её не знаешь. Вещи собрал, пока тебя не было дома. Извини, что так вышло, но я действительно люблю её очень сильно, и с тобой жить не смогу. Зато честно. Оля наблюдала, как Эдик деловито осмотрел свои вещи, проверил, ничего ли не забыл.

Юля посмотрела на порт, на набережную, потом снова зашла в номер гостиницы. Когда-то ей очень хотелось такого: жить около моря или хотя бы приезжать на отдых. Но никак не случалось. А когда случилось, так лучше бы этого и не было! Девушка села в кресло, нарочно повернутое так, чтобы не смотреть в окно. Ну что она там не видела, если разобраться! Моря? Да насмотрелась уже за три недели. Она хотела к себе домой. В небольшой степной город. Где все понятно, где не надо было ходить по юристам. Говорили ведь ей – откажись и все. Но Юля решила хотя бы посмотреть на то место, где, оказывается, столько времени жил ее отец. И на него самого. - Да какой он отец! – говорили ей знакомые. – Столько лет не давал о себе знать. И вдруг наследство. Оно тебе надо? Ой, смотри! Там что-то не так… Ну, от наследства девушка бы тоже не отказалась. Жила она очень скромно, но все-таки ее больше привлек сам человек. Ей очень захотелось посмотреть ему в глаза. Тому, кто не вспоминал о ней и ее матери больше двадцати лет.

Геннадий Петрович готовил ужин. Ждал супругу Веру с бухгалтерской передовой. Сын Петька остался у бабушки на выходные. На сковородке жарились котлеты, округлые, аппетитные. Картошечка варилась в кастрюльке. Геннадий Петрович даже салатик нашинковал, аккуратненько так, огурчиком украсил. Вдруг, звонок в дверь. Наверное, Вера раньше освободилась, — подумал Геннадий, вытирая руки о фартук с надписью „Кухонный король“. — Или сосед за солью заявился… Открыл. На пороге стоял не сосед. И не Вера. Стоял мужчина. Незнакомый. Вид имел решительный, но глаза бегали, как тараканы от света. Одет прилично, приятной наружности. — Геннадий? — спросил незнакомец. — Я самый, — подтвердил Геннадий, насторожившись. — Разрешите войти? Дело… деликатное. Касается вашей супруги. Геннадий, человек доверчивый по натуре, пропустил. Незнакомец шагнул в прихожую, окинул взглядом обстановку — диван, трюмо, тапочки Геннадия под вешалкой, и вздохнул, как перед прыжком в прорубь.

Люблю людей в прекрасном настроении, Когда в глазах смеется доброта, А в сердце - то незримое свечение, То синевы простор и высота. И, может, чтобы сложностей не знать, Не плохо б нам принять одно решение: Не отравлять друг другу настроение, А повышать и только ПОВЫШАТЬ!..

Мне досталось верхнее боковое место. Хорошо ещё, что в середине плацкартного вагона, а не с краю, возле туалета. Я забросил на свою полку дорожную сумку, а небольшой баул с вещами положил под сиденье. Ехать предстояло долго, больше полутора суток – две ночёвки. Поезд уже тронулся, когда у противоположного диванчика остановился пожилой мужчина в старомодном плаще и велюровой кепке. Близоруко придвинулся к табличке с указанием места, сверил со своим билетом. Аккуратно поставил под сиденье небольшую сумку, а толстый клетчатый баул попытался забросить на багажную полку. Я вскочил с места, стал помогать. Вдвоём мы уложили баул на бок, чтобы не упал. Попутчик снял свой плащ и кепку, пристроил их на вешалке; мы сели на свои места. – Спасибо! – слегка улыбнулся мужчина. Был он совершенно сед, гладко выбрит, одет небогато, но чисто. – Вам далеко ехать? – До Петропавловки, послезавтра утром выхожу. – А я завтра, тоже утром, – он протянул руку, – Василий Сергеевич! – Николай, – я не стал называть отчество, так как собеседник годился мне в отцы.

- Мама, расскажи сказку. Мама посмотрела на своих детей. Их глазки сонно закрывались после того, как они носились по двору. - Спите, а сказка завтра. - Ну, мааам… - Ну, хорошо, слушайте. Я расскажу вам сказку про Снежного Воина. Жили-были в одном лесу кошки… - В лесу? - В лесу. - А почему не в деревне? - Не знаю, милый. Может, ушли и потерялись, а может и другая причина была. Но жили они хорошо. Логова свои устроили в норах, охотиться ходили. Мышей ловили и других зверьков мелких. Детей котят растили. А однажды пришла к ним в лес беда. Сначала кошки почуяли странный запах. Мелкие-то и не знали, что так пахнет, а старые вспомнили: пахнет так гарь! Огонь в лес пришел. - Огонь теплый, - сказал котенок. – В печке горит, рядом хорошо сидеть. Только вчера хлеб пекли, и я грелся. - Это так, - согласилась кошка, - а если он вдруг сбежит оттуда, из печки? Тогда и дом сгорит, и сараи все. Беда будет.

-Ну что, Лен, уехали твои гости? -И не говори, Лида, слава богу, уехали. Да я за эти 2 недели думала разорюсь с такими гостями, или с ума сойду. ! Не поверишь, так надоело уже, что сил нет! Каждому отдельный завтрак, один кашу не ест, другой яйца не переваривает. С обедом тоже модничаем, губы дуем, то не едим, это не хотим. Курица им жесткая, свинина- жирная, говядина воняет. Не знаю я, чем их кормить, вот , только с магазина бы и питались целыми днями. А где я наберу денег, чтобы каждого по заказу кормить? Одного кофе только 2 больших банки на неделю, да и то, что попало мы пьем, нам только ............ подавай, а он почти 500 рублей стоит. Кирюха мой от девочек уже устал, мальчишке ни на речку не сходить, ни поиграть, последи, Кирюша, погуляй с девочками. -В смысле завтраки отдельные?

Когда Алена сказала мужу о том, что подает на развод, он поначалу даже не поверил ей. Сколько раз пугала она его этим разводом? Чуть что, так сразу – разведусь! Бывало, что и по 5 раз на дню талдычила Аленка об этом разводе. Особенно если за Семой грешок какой был. Да было бы чего бояться! Это поначалу Сёма верил в то, что уйдет от него жена. Сразу смирным делался, да примерным. И пить бросал, и по дому шуршал, что та Золушка. Хоть и ненадолго хватало его пыла, а все равно, хоть маленько, но держала его жена в узде. Потом уже, когда понял он, что просто так она языком мелет, пугает его, так и вовсе расслабился. Вот куда ей идти, Аленке-то? И ладно, если бы одна была! А то ведь дочку маленькую с собой забирать придется. В стране творится не пойми что, народ денег не видит, а она ему разводом грозит! Как говорится, напугала ежа! Да и теща, мать Аленкина, на его, Семёновой стороне. Ругает дочку, строжится на нее, дескать, все так живут. Иным и похуже, чем тебе, и ничего, терпят. Бог терпел, и нам велел. Такой уж крест наш бабий. Как взвалили мы его на свои плечи, так и нести нам этот крест до конца жизни.

Ольга уже почти ничего не соображала. В голове шумело и словно кто-то набивал в ней один-единственный вопрос огромным, тяжелым молотом. - Как. Он. Мог? Подозрения давно уже терзали молодую женщину, а сейчас все прояснилось. Знакомая позвонила ей и донесла, что Олин муж в очередной раз юркнул в соседнюю квартиру, а ей через стену все замечательно слышно. - Приходи, посмотри в их бесстыжие зенки! Ольга на автомате вылила в раковину средство для мытья окон и налила в "пшикалку" уксусную эссенцию. Пусть у той, которая разрушила ее жизнь, будет разрушено лицо, чтобы никогда больше эта тварь не смела покушаться на чужого мужчину. Идти было недалеко, но Ольга, сокращая и без того короткий путь, решила добираться дворами. И когда уже начало казаться, что вот-вот она увидит те самые окна, дорогу ей преградил кот. Абсолютно черный, красивый, лоснящийся. Он выглядел бы загадочно, если бы не капающая с его подбородка сметана. Но именно это белое пятно и привлекло внимание Ольги. А буквально через мгновение эта самая сметана оказалась на ее летних, бирюзовых брюках.

Было это около 10 лет назад. Осень тогда стояла гнилая, тяжелая, душу выматывающая. Небо низкое, серое, будто свинцом налитое, на крыши давило, к земле прижимало, не давало голову поднять. Дождь мелкий, нудный сеял с утра до ночи, превращая дороги наши деревенские в черную, липкую кашу, в которой калоши вязли намертво. В такую погоду и здоровому тошно, а уж у кого на душе кошки скребут - тем хоть волком вой. Сижу я в своем медпункте, инструменты протираю - спиртом пахнет, чистотой казенной, надежностью. Тихо, только ходики на стене тикают: так-так, так-так... Вдруг дверь скрипнула, тяжело так, неохотно, будто пускать никого не хотела. Входит Галина. Старшая из сестер Скворцовых. Баба она была справная, кость широкая, крестьянская, но какая-то... погасшая. Будто лампочка, в которой фитиль догорает и только коптит, света не давая. Плечи опущены, платок пуховый, серый, давно не стиранный, на затылок сбился, мокрые пряди волос к щекам прилипли.

- Вызывали, Ольга Дмитриевна? – На пороге кабинета директора школы застыл мужчина в строгом костюме серого цвета, и со странной улыбкой на лице. – Я явился. - А вы у нас кто? – не отрываясь от дел спросила директриса, сидя за своим столом и изучая какие-то бумаги. - Я - отец Димы Сорванцова, - не переставая улыбаться, ответил мужчина. - Ах, вы папа Димы? - Ольга Дмитриевна мгновенно срочно сделала суровое лицо, повернула голову в сторону гостя, и стала внимательно его разглядывать. – Вот, значит, вы какой? Я думала, вы – другой. - Другой? - Да, другой. А вы, оказывается, весь такой серьёзный... И солидный… Вы, наверное, занимаете ещё и высокую должность? Так, да? - Ну, не совсем высокую… Но, да, занимаю… А что?

Не обращая внимания на дюжего санитара, Лао взобрался на носилки и впился когтями передних лапок точно в нужное место. Тело больного вздрогнуло, он пришел в сознание и очумело уставился на кота… «Там, где кончается терпение, начинается выносливость», - вспомнил Лао мудрость, сказанную однажды папой. Это папа назвал его Лао – по имени великого китайского мудреца, его - единственного из котят, который познавал мудрость, не отвлекаясь на праздность и игры. «Выносливость... А много ли ее у меня? И насколько ее хватит на таком морозе?», - размышлял годовалый котик, ступая по ледяной корке наста. Идти оставалось немного, но силы на исходе...